Дом Гаргалезиса

Сергей Арно

Дом Гаргалезиса

Часть 1. Цена смеха

Глава 1.Всё началось с пустоты

В этот вечер, не предвещавший никаких жизненных изменений и тем более потрясений, сидевшие за столиком в кафе Дома книги двое молодых людей и представить себе не могли, что их скучная и однообразная жизнь совсем скоро резко переменится. Они узнают, что такое лютый ужас и что такое безумное, безудержное веселье, что дикое непреодолимое счастье будет разрывать изнутри одного из них, а другой будет стараться спасти его от этого счастья.

Не знали они всего этого, а пили пиво и закусывали сухариками.

Молодых людей звали Егор и Мавродий. Они любили по пятницам после работы посидеть за кружечкой пива в кафе Дома книги. Пиво здесь было дороговато, зато вид в огромные арочные окна на Невский проспект и Казанский собор потрясающий! Хотя, конечно, не виды привлекали их сюда, а книги. Даже после работы их обоих тянуло к книгам, поэтому и выбирали этот Дом для пятничного отдыха.

Мавродий — белокожий, с рыжими коротко стриженными волосами, коричневыми веснушками на лице, среднего роста, худой и сутулый. Его друг Егор был роста невысокого, брюнет со смуглой кожей, длинным носом и маленькими быстрыми глазками. Он любил пиво и книги в мягких обложках.

Они сидели молча, окидывая посетителей усталыми после работы взглядами.

— Руки ломит. — Сделав несколько громких глотков, Егор поставил бокал с пивом на стол. У него как-то так было устроено горло, что глотал он очень громко. — В конце дня книги из библиотеки доставили… — Он тяжело вздохнул. — Я их рвал-рвал, целый вечер рвал…

Жестом он проиллюстрировал, как рвал книги, и снова тяжко вздохнул. Мавродий ничего не ответил: он тоже сегодня таскал пачки книг без пустоты внутри, как будто булыжники ворочал — ненавидел такие дни.

В кафе вошёл мужчина лет шестидесяти. Мавродий, сидевший лицом к входу, отчего-то обратил на него внимание. Щуплый, роста невысокого, с аккуратной седой бородкой и с какой-то коричневой шишкой или бородавкой под носом, которую, должно быть, старался скрыть усами, но она всё равно выпячивалась сквозь жидкие волосы. И тут же вслед за ним вошёл коренастый мужчина неопределённого возраста в кожаной куртке, с лысым черепом и мрачным лицом. Мавродию поначалу показалось, что они вместе, но «бандюган» сел за свободный столик, а человек с бородкой, внимательно оглядев посетителей кафе, направился к столику, где пили пиво Мавродий с Егором, и без приглашения опустился на свободный стул.

— Скучаете, молодые люди? Хочу вас угостить. Позвольте, куплю вам пива.

— Я не против, — оживился Егор. — У меня, типа, пиво кончается. — Он посмотрел на свой почти пустой бокал.

— Вот и замечательно! Давайте познакомимся. Меня зовут Генрих Карлович.

Друзья тоже представились.

Ничего, казалось, не было особенного в этом человеке, но Мавродию он сразу не понравился.

Генрих Карлович указательным пальцем потрогал бородавку под носом, как бы проверяя, на месте ли, и махнул официанту.

— Ну, тогда я сейчас приду. — Мавродий поднялся из-за стола и направился в туалет.

До туалета нужно было пройти через зал, уставленный стеллажами с книгами, мимо мраморной лестницы и свернуть за угол. Мавродий неторопливо шёл между стеллажами. Ему была приятна духовная атмосфера Дома книги. Вот полки зарубежной фантастики, современной литературы, детективов… Любителей книг было немного, иногда только между стеллажами замечался какой-нибудь одинокий человек, рассматривавший названия.

Когда Мавродий проходил мимо стеллажей, ему показалось, что из-за одного из них вдруг высунулась лысая голова с бандитской рожей, подмигнула ему и тут же исчезла.

Сзади послышались торопливые шаги, Мавродий оглянулся — за ним никого не было. Он прошёл ещё немного, как перед ним внезапно вырос официант, обслуживавший их столик, — он неожиданно выскочил из-за стеллажа с книгами, чем напугал Мавродия. Он остановился, отступил и хотел обойти официанта, но парень вдруг приблизился к нему почти вплотную, прижав к стеллажу.

Он был лет двадцати пяти, с круглым монгольским лицом и чуть раскосыми глазами.

— Я должен вас предупредить, — заговорил он тревожным шёпотом. — Это очень страшный человек… Будьте с ним осторожны… Очень осторожны…

— Какой человек? — не сразу понял Мавродий, отстраняя от него лицо.

— Тот, что к вам за столик подсел, — как-то раздражённо, оттого, что его не понимают, проговорил официант, сузив и без того щёлочки глаз. — Он часто в Доме книги ошивается. Но ему не книги нужны, — как-то злорадно прошипел официант. — Совсем не книги! Если будет вам предлагать поехать к нему, не соглашайтесь. Кто с ним поговорит — исчезают и больше здесь не появляются. Я-то знаю: ему не книги нужны...

Неприятный холодок пробежал по спине Мавродия, хотя он и не был трусом, но почему-то слова официанта на мгновенье взволновали его.

— Да мне тоже не книги нужны, — пробормотал Мавродий и, кивнув, направился в туалет, по пути мысленно продолжая начатую фразу: — Я пиво здесь пью, а книг у меня и на работе хватает.

Странно, что и на обратном пути из-за одного из стеллажей вновь высунулась бандитская рожа и, снова подмигнув, мгновенно исчезла, как будто и не высовывалась.

Когда он вернулся, стол был уже накрыт: на нём стояли бокалы с пивом, тарелка с бутербродами, блюдо с сухариками, запотевший графинчик водочки, рюмки… Егор, закинув голову, хохотал — новому знакомому чем-то удалось его рассмешить.

За огромным арочным окном Дома книги, выходившим на Казанский собор и Невский проспект, рядом с которым стоял их столик, зажгли фонари. Белые ночи ещё не наступили, и этот последний месяц до белых ночей — когда в Петербурге ещё включают фонари — время самое загадочное, самое таинственное… город предстаёт в призрачном, иллюзорном свете.

Но Мавродий не обратил внимания на то, что творилось за окном.

— Вот и Мавродий подошёл! Мы тут с вашим другом анекдоты рассказываем, у него потрясающее чувство юмора, — сказал Генрих Карлович с улыбкой, потрогав бородавку под носом.

— Не замечал, — сказал Мавродий. Усаживаясь, он не ожидал такого изобильного стола — ну да, завтра не на работу. Интересно, во сколько ему всё это обошлось?

— Ну, давайте за знакомство, — разливая водку по рюмкам, предложил Генрих Карлович.

Выпили, и почти без промежутка он налил по новой.

— Я учёный-теоретик, — между тем говорил Генрих Карлович, — занимаюсь физиологией. А вы где работаете?

— Мы в книжном бизнесе, — сказал Мавродий, закусывая бутербродом.

Это почему-то очень понравилось Генриху Карловичу.

— Замечательно! — потрогав шишку под носом, воскликнул он с удовольствием. — Значит, гуманитарии! Вот почему мы в Доме книги встретились!

— Выходит так. — Егор взял новый бутерброд. — Гуманитарии.

— Очень люблю гуманитариев. У меня в друзьях один читатель, он книг много читает, а ещё — один писатель, и вот вы теперь… Я вам анекдотец расскажу…

Генрих Карлович рассказал анекдот, потом другой, третий… Анекдоты были отстойные, из прошлого времени: про то, как русский, американец и француз чем-то там мерились друг с другом, и русский всегда выходил победителем, а те — дураками. Мавродий забывал их тут же и смеялся для приличия. Такие тупые анекдоты теперь даже в интернете не встретишь. Зато Егор хохотал вовсю и после долго не мог остановиться. Его задорный смех вызывал ответную реакцию у Мавродия, и он, заразившись, против своего желания тоже смеялся. На них обращали внимание посетители, сидевшие за соседними столиками, грозно поглядывал официант монгольской внешности, а Генрих Карлович всё рассказывал и рассказывал. Он прямо набит был анекдотами и сам смеялся, но как-то неискренне, как будто делал вид. Рассказывая, он, словно забывшись, неустанно теребил указательным пальцем свою бородавку под носом, а когда смеялся, внимательно смотрел на друзей, словно изучая.

Генрих Карлович заказал ещё графинчик водки, так что к концу вечера все были в приподнятом настроении.

Когда выходили из кафе, Мавродий обратил внимание на сидевшего неподалёку за столиком человека с бандитской физиономией, ведь именно он выглядывал тогда из-за стеллажей с книгами.

Не допив пиво, бандюган поднялся и вышел вслед за ними.

Они ещё минут пять стояли на Невском проспекте у дверей Дома книги, прощаясь. Мимо проходили люди — на Невском в любое время суток полно народа, — у метро пели уличные музыканты. Генрих Карлович рассказывал анекдоты, Егор ржал, Мавродий подсмеивался.

— Друзья мои, приходите ко мне в гости! — сказал Генрих Карлович. Он казался пьянее всех, и иногда его как бы тянуло в сторону. — У вас потрясающее чувство юмора, а это самое главное чувство человека. Такие люди нам нужны! Вот здесь написан мой номер телефона. — Он раздал друзьям визитные карточки.

Мавродий и Егор продиктовали ему номера своих телефонов. Сейчас казалось, что они знакомы много лет, — настолько весело и душевно было им друг с другом. Но пришло время расставаться, друзья направились к метро, а Генрих Карлович — в другую сторону.

Тут произошло странное происшествие, которому Мавродий не придал поначалу никакого значения, а вспомнил много позже. Мавродий остановился, почему-то обернулся и посмотрел в сторону удаляющегося по Невскому проспекту Генриха Карловича. Он был уже не один — рядом с ним шёл тот самый тип в кожаной куртке с бандитской рожей, которого Мавродий заприметил в кафе Дома книги, подумав тогда, что они пришли вместе. Возле них остановилась машина, тип в кожаной куртке услужливо открыл перед Генрихом Карловичем дверцу…

— Ну пойдём! Чего, типа, остановился-то? — потянул его за рукав Егор.

Мавродий работал в издательстве упаковщиком и, перетаскивая пачки с книгами, определял их ценность исключительно по весу: тяжёлая пачка — значит, автор написал хорошую книгу, если пачка с книгами лёгкая — значит, мыслей в них мало, одни буквы. А буквы он не любил, главное ведь в книге не буквы, а мысли. А мысли он оценивал по весу.

Однажды он прочитал в интернете, что всё началось с пустоты и всё закончится пустотой. Хотя он ничего и не понял из этого изречения, но сама фраза так почему-то потрясла его, что несколько дней он ходил взволнованный. Пустота, по его размышлению, оказывалась вовсе не пустой, а полной идей, планов и образов, которые могут занять в ней своё место. Пустота ждёт этого. А это значило, что в лёгких книгах, в которых, как он предполагал, мало мыслей, было просто больше пространства для заполнения мудростью. И он, пересмотрев свой взгляд на книги, стал ценить пачки с лёгкими книгами, в которых больше пустоты, потому что пустотой все и заканчивается. Пустота главнее всего.

— Какая чушь! — говорил печатник Николай Николаевич после обеда, ковыряя ногтем в дупле зуба. — Какая пустота?! Какие мысли?! Какие образы? Вот здесь бумага сто двадцать граммов, а это офсет шестьдесят пять. — Он щупал мозолистой рукой белые листы, лежавшие стопкой на верстаке. — А это вообще меловка стапятидесятиграммовая, из неё книга — кирпич. Так что ты, Мавродий, выкинь эту чушь из головы, а постигай печатное дело — всегда кусок свой будешь иметь.

Но Мавродий не хотел постигать печатное мастерство — ему в свои тридцать пять лет и грузчиком-упаковщиком было нормально. Не то что его друг Егор, сдиравший с книг обложки, — тот всегда стремился к большему.

Егор, как и Мавродий, работал в книжном бизнесе, только с другой стороны. Он получал зарплату в организации, утилизировавшей книги. Издательства привозили им книги, не пользовавшиеся спросом у покупателей, и те шли в переработку, чтобы получились чистые листы, на которых печатали новые книги, которые в дальнейшем также шли в переработку. Библиотеки города после инвентаризации отбирали книги, которые не заказывали читатели в течение трёх-пяти лет, и отправляли в организацию Егора, где он трудился на самой ответственной операции — сдирал с книг обложки. Никто не выдерживал на этой работе долго — сходили с ума. А Егор ничего, даже спал хорошо — призвание!

Одни рвались легко, как будто устали бессмысленно стоять на полке и только дожидались, когда с них сдерут обложку. Другим не очень нравилась эта процедура, а бывало, что приходилось применять всю физическую мощь, и даже тогда обложка поддавалась не полностью — часть её оставалась; книга словно огрызалась, цепляясь за жизнь: не желаю умирать. Но Егор был сильнее любой даже самой умной книги и всегда выходил победителем. Старые библиотечные книги рвались хотя и легче, но уставал Егор от них почему-то больше, чем от новых изданий. Только пиво после работы спасало.

Глава 2.Радости полные штаны

— Привет, ты, типа, чего сегодня делаешь?

Звонил Егор. Они не общались две недели и даже не ходили пить пиво. Один раз Мавродий пытался ему дозвониться, но тот не брал трубку.

— Да ничего особенного…

Мавродий как-то приуныл в последнее время. Летом, особенно в жаркую погоду, как и большинство людей с белой кожей, он ощущал упадок сил и пропажу интереса ко всему. Читал новости в соцсетях, смотрел ролики и делать ничего не хотел.

— У меня тут, типа, одно дело появилось, думаю, ты тоже прибалдеешь. — Егор говорил возбуждённым голосом. Мавродий не предполагал, что он может быть так увлечён чем-то, хотя знакомы они были со школы и вместе окончили полиграфический колледж. — Тут такое, я просто даже не знаю, как сказать… но я себе этого даже представить не мог!

Егор продолжал выражать бессмысленные, лишённые всякой конкретики восторги.

— Говори толком, чего ты хочешь, — прервал его Мелодий.

— Помнишь Генриха Карловича? Ну, мы с ним, типа, в Доме книги познакомились.

— Помню смутно, — сказал Мавродий, поморщившись. Ему почему-то было неприятно вспоминать тот вечер. — Мы тогда так надрались — я весь следующий день лежал пластом.

— Да я не об этом. Оказывается, он великий учёный, изучает физиологию и, типа, ставит опыты, такие прикольные опыты!.. Он за них, типа, деньги платит… — и вдруг спросил, даже голос у него изменился: — Ты вообще счастлив?

— Что?

Мавродий подумал сначала, что ослышался, — таким неожиданно странным был вопрос.

— Я говорю, ты счастлив? — повторил Егор.

— Ну-у… не знаю…

Вопрос поставил его в тупик, да он и не задумывался об этом никогда и меньше всего ожидал услышать его от своего старого друга, с которым каждую неделю пил пиво. Да, конечно, счастлив! Но вслух этого не сказал.

— Ну ладно, это потом… Я спросил Генриха Карловича, можно ли тебя привести. Он разрешил. Сегодня как раз суббота — давай вечером, типа, сходим к нему в гости.

— А потом зайдём пивка выпьем, — добавил Мавродий.

— Да это круче, чем пиво!

Вот эта фраза больше всего удивила Мавродия — неужели Егор смог полюбить что-нибудь больше пива?!

Договорились встретиться у метро «Чёрная речка».

Мавродий выключил трубку, задумался и пожал плечами.

— Что за ахинея?.. Конечно, счастлив!

Мавродий, плохо рассчитав время, опоздал минут на десять. Егор ждал его, нетерпеливо шагая из стороны в сторону. Мавродий никогда не видел друга таким возбуждённым и взволнованным.

— Я тебе по пути всё расскажу — Генрих Карлович, типа, не любит, когда опаздывают. В общем, позвонил он мне через несколько дней после нашего знакомства, — начал Егор, шагая чуть впереди Мавродия. — У меня тогда настроение паршивое было, типа, на работе завал, книги рвёшь-рвёшь, а зарплату не прибавляют. Никто книги не покупает, новинки из издательств фурами прут. Короче, послал я его. Он на следующий день снова звонит. Я, говорит, поражён, типа, вашим чувством юмора. Типа, я такой выдающийся, что у меня чувство юмора какое-то необычное — зашкаливающее. Пригласил в гости — типа, по делу: тест провести. Он чувство юмора изучает, заплатить обещал. Я сначала-то идти не хотел — мало ли извращенец какой. Потом подумал, может, действительно учёный, а за деньги можно и тест пройти. А если извращенец, то я ему по башке настучу и уйду. Но всё не так оказалось… — Егор вынул из кармана телефон, взглянул на экран. — О! Так уже пять часов. Опаздываем!

— Так что там было дальше? — еле поспевая за прибавившим шаг другом, спросил Мавродий.

— Сам всё увидишь, — бросил через плечо Егор. — Да мы и пришли уже.

Генрих Карлович жил на первом этаже сталинского дома.

На звонок дверь им открыл широкоплечий невысокий мужчина в рубашке с закатанными рукавами, открывавшими мускулистые, волосатые ручищи в наколках. Мавродий сразу узнал его: это был тот самый бандюган, которого он уже видел в Доме книги, а теперь смог разглядеть его вблизи и при свете. Физиономия у него была и вблизи типично бандитская: один глаз стеклянный — должно быть, выбитый в драке; переносица вдавлена; лысая то ли от природы, то ли обритая голова в шрамах. Как будто явился с кладбища, где были захоронены братки из девяностых. Во всех его движениях чувствовалась неумолимая угроза. Он подмигнул правым глазом и молча пропустил гостей в квартиру. Странный у него был тик — дёргался то один, то другой глаз.

Раздевшись в просторной прихожей, вошли в комнату. Там сидели человек десять мужчин разного возраста, все они оживлённо беседовали, смеялись, но когда вошли Мавродий с Егором, вдруг смолкли, как будто обсуждали что-то запретное, и уставились на вновь пришедших.

Из другой комнаты в гостиную стремительно вошёл Генрих Карлович. Одет он был торжественно — в костюм и белую рубашку с галстуком.

— Сегодня у нас новый гость, — сказал он. — Прошу знакомиться: Мавродий.

— Помню я одного Мавроди. В девяностом году он у меня две тысячи долларов одолжил, — сказал седенький старичок из кресла. — Обещал четыре тысячи вернуть. Это случайно не вы?

Кто-то засмеялся.

— Это не тот Мавродий, — серьёзно сказал Генрих Карлович, указательным пальцем потрогав бородавку под носом, другой рукой он приобнял Мавродия за плечи и слегка подтолкнул в комнату.

Навстречу из кресла поднялся седенький старичок и протянул Мавродию руку.

— Добро пожаловать в царство смеха и веселья… — сказал он, как-то лукаво глядя на него.

— И счастья! — выкрикнул кто-то.

— Спасибо, — растерянно ответил Мавродий, пожимая протянутую руку.

Тут же поднялся другой, затем третий — все они с радостью и даже с восторгом пожимали ему руку. Так бывает, когда люди очень довольны тем, что ты оказался в их компании, которая стала ещё более приятной, чем была до того… или когда злорадствуют. «Вот и тебе тоже достанется, не только нам страдать…» — почему-то в голову Мавродия пришла именно такая мысль.

В основном это были люди в возрасте от тридцати до пятидесяти, исключением среди них был седенький старичок. Все они называли свои имена, но Мавродий не запоминал; в память врезались только двое, один из которых, с виду не старый, но с густой кривой бородой, назвался Писатель, и второй — щуплый, как подросток, в очках с толстыми стёклами, представился как Читатель.

Руку ему пожали все присутствующие в зале, а молодой человек в мешковатом костюме с наружностью дауна даже обнял Мавродия и, кажется, собирался поцеловать в щёку. Но вместо этого, приблизив губы к его уху, прошептал:

— Беги…

Мавродий вздрогнул, отстранился от молодого дауна, посмотрел на него внимательно, но лицо его не выражало ничего, кроме добродушного счастья. И Мавродий подумал, что это почудилось ему…

— Это Андрюша, — сказал кто-то о дауне. — Он наш талисман.

Друзья сели на стулья в углу комнаты. В больших компаниях Мавродий всегда стремился оказаться подальше, чтобы не мозолить глаза и чтобы на него обращали поменьше внимания. Он сразу заметил, с каким обожанием все собравшиеся смотрят на Генриха Карловича, да и Егор не отрывал от него восторженных глаз.

Из-за угла прихожей вдруг высунулась голова бандюгана, подмигнула левым глазом и в тот же момент исчезла, как будто и высовывалась, чтобы подмигнуть.

— Все вы, друзья, знаете, зачем мы здесь собрались, — начал Генрих Карлович. — Мы собрались здесь для смеха. Миллионы лет человечество смеётся над собой, но больше — над другими. Все вы, собравшиеся здесь, обладаете выдающимся даром — чувством юмора. Известно, что это самое главное чувство, говорящее о высоком интеллекте носителя, и обладающие им люди могут достичь сверхрезультатов в жизни. Недаром на смеховой культуре расцвёл Ренессанс. Смех — это освобождение! Но самая главная цель человеческой жизни — не просто весело прожить её, а достигнуть высшего её состояния — счастья. Каждый из нас понимает это по-своему. У одного счастье — это деньги, потому что у него их нет. У другого — любовь, потому что его никто не любит. Третий считает, что счастье в здоровье, потому что болеет… Каждый видит счастье в том, чего у него мало или нет вовсе. Однако получив наконец то, чего у него нет, человек понимает, что счастье не в этом. Но тогда в чём?.. Ведь каждый стремится к счастью, но не знает, как к нему подобраться. Не зря в старину говорили «счастье в нас, а не вокруг нас»; или «всякому — своё счастье; в чужое счастье не заедешь»; или вот ещё: «от своего счастья не отказывайся». Вы понимаете, о чём я говорю…

Наверное, все понимали, о чём говорил Генрих Карлович, и смотрели с обожанием, кроме Мавродия. Он вообще ничего не понимал.

Генрих Карлович продолжал в том же духе. Уходя в историю, вспомнил Аристотеля и Ломброзо… Всё это было неинтересно Мавродию, и он заскучал: он бы лучше выпил с Егором холодного пива — вот это было бы счастье, чем сидеть здесь в душном помещении, где и форточки-то все закрыты.

«На улице жарища. Почему закрыты форточки? — подумал он. — И чего я вообще сюда притащился? Слушаю всякую ерунду…»

Поглядывая по сторонам, Мавродий обозревал ничем не выдающуюся обстановку комнаты с полированным шкафом и стареньким диваном. На подоконнике — горшок с полувысохшим растением, пачка журналов, пустая позеленевшая ваза для цветов, наручники…

«Беги!» — вдруг вспыхнуло в памяти предупреждение дауна Андрюши. Он сидел на стуле чуть впереди, видно было только коротко остриженный затылок, ухо и часть розовой щеки. Что он имел в виду, от чего хотел уберечь Мавродия? Хотя что можно ожидать от больного человека и можно ли вообще это воспринимать всерьёз? А может быть, и вправду почудилось?..

Мавродий повернулся к Генриху Карловичу, продолжавшему распаляться по поводу счастья, потом перешёл к чувству юмора.

— …Все мы знаем, что юмор бывает не только светлый, но и чёрный. И что же объединяет весь юмор? Ну конечно, смех! А смех — это и есть путь к счастью. Сегодня мы будем смеяться!

Мавродий снова покосился в сторону подоконника. Ну точно — наручники. Он более внимательно стал оглядывать окружавших его людей. Чуть впереди, рассеянно улыбаясь, сидел мужчина лет тридцати пяти, представившийся Писателем, взгляд его был светел и устремлён куда-то, даже не на Генриха Карловича, а вдаль. Слышал ли он, понимал ли он что-нибудь из того, что говорил Генрих Карлович?.. Мавродий, например, не понимал. Справа от него на стуле расположился гражданин лет пятидесяти с благородным лицом, в пиджаке, с повязанным на шее шарфиком; лик его был спокоен и одухотворён, но вдруг лицо его исказила отвратительная гримаса. Мавродий непроизвольно отшатнулся. Это длилось какое-то мгновение… да нет, должно быть, почудилось: лик его вновь был спокоен, одухотворён. Мавродий, не выпуская его из поля зрения, наблюдал искоса. И снова лицо его исказила жуткая гримаса и тут же пропала… и снова спокойно-одухотворённое лицо. Опять почудилось.

Он оказался в компании каких-то странных людей, не в своём уме, кроме него и Егора, конечно. Мавродий покосился на своего друга. Тот смотрел с таким восхищением на Генриха Карловича, что казалось, сейчас выпрыгнет из штанов. Таким своего друга Мавродий не знал… так что, пожалуй, и он не в себе. И снова из-за угла прихожей выглянула голова бандюгана и, подмигнув, исчезла.