Тени на бульваре

Там, в глубокой тени заброшенного кирпичного забора портовой автобазы, бесшумно замер темно-серый неприметный «Пежо» без опознавательных знаков. Свет его фар был выключен, но мерные взмахи стеклоочистителей и тонкая струйка сизого пара, вырывавшаяся из выхлопной трубы, выдавали работающий на холостом ходу двигатель.

Спустя ровно три минуты со стороны набережной медленно подкатил второй автомобиль — потертый гражданский «Ситроен». Он встал наискосок, перекрывая узкий выезд на бульвар. На мгновение в глубине салона «Ситроена» вспыхнул огонек зажигалки, выхватив из темноты суровый, костистый профиль мужчины в надвинутой на лоб темной вязаной шапке. Короткий блеск металлического ободка — и в приоткрытую щель бокового стекла высунулся тупой срез длиннофокусного объектива, наведенного прямо на дубовую дверь «LÉcume».

Сердце Селин пропустило удар и заколотилось где-то у самого горла.

Опыт десятков проверок подсказал безошибочно: это не случайный патруль жандармерии, высматривающий пьяных матросов. Это наружное наблюдение Бригады по борьбе с сутенерством — BRP. Группа инспектора Люка Бланшара. Классическое двухточечное оцепление переулка: блокировка путей отхода, фиксация лиц, выжидание контрольной закупки или выхода ключевого фигуранта с кассой.

Они ждали, пока клуб допустит хотя бы одну оплошность, чтобы ворваться с поличным.

Ледяная волна страха на мгновение сковала мышцы, но тут же отступила перед расчетливым профессиональным хладнокровием Манон. Паника в этом подвале означала тюрьму.

Селин отступила от окна, развернулась и быстрыми, неслышными шагами скользила по бирюзовому коридору.

У стойки администрации жались друг к другу испуганные девушки. Блондинка Хлоя дрожала всем телом, судорожно вцепившись пальцами в ворот махрового халата; рядом стояла Инес в шелковом пеньюаре, настороженно прислушиваясь к звукам вентиляции.

— Манон... — прошептала Хлоя побелевшими губами, заметив выражение лица администратора. — Там... на улице машины? Это они? Полиция? Они будут ломать дверь?

— Замолчи, — голос Селин прозвучал сухо, тихо и жестко, хлестнув по нервам девушек, как плеть. — Прекратить истерику. Слушать меня и выполнять секунда в секунду.

Она подошла к электрощитовой в нише стены: — Хлоя, немедленно переведи главный рубильник в аварийный режим. Погасить наружные фонари у входа, отключить подсветку вывески, убрать верхний свет в коридорах. Оставить только тусклые янтарные диоды по плинтусам. Быстро!

Хлоя метнулась к щитку. Глухо щелкнули тумблеры, и холл клуба погрузился в тревожный, густой полумрак.

Селин повернулась к Инес: — Инес, дубовую дверь на два оборота бронзового ключа. Задвинь нижний засов намертво. Затем собери из бара всю наличную выручку, гроссбух со стойки и неси в дальнюю сауну. Спрячешь всё в тайник за деревянной панелью обшивки. Ни одной купюры, ни единого чека или блокнота на виду быть не должно.

— А клиенты? — прошипела Инес, пряча за спину дрожащие руки с ярким маникюром. — Во втором боксе экспедиторы...

— Подойдешь к каждому номеру, постучишь и скажешь ровным тоном: в квартале авария на центральной подстанции, обесточена вся улица Сен-Пьер. Воду не включать, музыку заглушить, сидеть тихо, свет не зажигать. Телефоны перевести в авиарежим. Если кто-то из них начнет буянить — скажи, что под дверью стоит наряд с собаками, и если они хотят сохранить свои имена в тайне от жен и работодателей, они будут сидеть как мыши. Исполнять!

Инес бросилась по коридору.

Через минуту тяжелый латунный засов внешней двери с глухим, окончательным скрежетом вошел в каменный паз. В клубе воцарилась противоестественная, ватная тишина. Погасли яркие галогенные споты над зеркалами, стих плеск джакузи, смолк фоновый джаз. Пространство сжалось. Подвал превратился в каменный герметичный мешок, отрезанный от мира. Снаружи на ледяном ветру дежурили оперативники BRP, готовые при малейшем шорохе выбить массив тарана; внутри, во тьме, затаив дыхание, сидели полуголые испуганные мужчины и девицы.

Селин вернулась в темную администраторскую и опустилась на кафельный пол, прижавшись спиной к шершавой штукатурке стены.

В этой звенящей темноте мысли ее обнажились до костей. Внутренний монолог звучал беспощадным приговором: какова истинная цена ее жизни под чужим именем «Манон»? Ради чего она терпела удушливую вонь хлора, капризы пьяных тулонцев, циничные пощечины мадам Колетт и ночной террор Бернара? Ради денег для сыновей. Ради того, чтобы Жюльен в далеком Руане мог спокойно учиться, а маленький Пьер получил лечение. Но сейчас эта иллюзия защиты рассыпалась в прах. Она была загнанным зверем в каменной яме. Шаг вправо — тюрьма по статье 225-5, позор, сломанная жизнь детей. Шаг влево — медленное гниение заживо в подвале.

На настенных часах фосфорные стрелки медленно ползли вперед: 01:35... 01:38... 01:40.

Внезапно в кармане ее бежевого пальто резко и дробно завибрировал личный смартфон.

Звук показался оглушительным, как взрыв гранаты. Селин похолодела. Дрожащими пальцами она выхватила аппарат, прикрывая светящийся экран полой пальто.

На дисплее высветился нормандский номер: Марго (Руан, соседка).

У Селин оборвалось сердце. В такое время соседка могла звонить только в одном случае — если стряслось непоправимое.

Она вскочила, бесшумной тенью скользнула в самую дальнюю, обесточенную кладовую возле котельной, плотно притянула за собой войлочную дверь и прижала телефон к уху, зажимая микрофон ладонью: — Марго... говори шепотом, умоляю. Что случилось?

— Селин! Господи, Селин, помоги! — из динамика вырвался истошный, захлебывающийся крик женщины, перекрываемый глухим, разрывающим сердце детским ревом. — С Жюльеном беда! Он умирает!

Ледяная игла пронзила грудь Селин, перехватив дыхание: — Что с ним?! Что с моим мальчиком?!

— У него страшный приступ! — Марго рыдала в трубку, захлебываясь словами. — Он делал чертежи, потом вдруг упал на ковер... Начался спастический спазм! Челюсть свело намертво, зубы сжаты до скрежета, лицо посинело! Он не может сделать вдох, Селин! Ноги сводит судорога, его колотит по полу, пена у рта! Карманные ингаляторы пустые, он задыхается! Пьер кричит от ужаса, держит его за голову... Я звонила в муниципальную скорую Руана — диспетчер говорит, что из-за гололеда и снежного заноса на трассе все бригады на авариях! Машина будет не раньше чем через три часа! Он не доживет, Селин! Он задохнется прямо сейчас на моих руках!

Слова соседки падали в сознание Селин тяжелыми свинцовыми ударами.

У четырнадцатилетнего Жюльена на фоне постоянного стресса, отцовских пьяных скандалов и глубокого нервного истощения развился тяжелейший нейровегетативный спастический криз с отеком гортани. Спазм межреберных мышц и челюстно-лицевых нервов перекрывал доступ кислорода. Ребенок угасал в агонии за девятьсот километров от нее.

Селин сползла по кафельной стене кладовой на холодный пол.

Ее охватило дикое, первобытное материнское безумие. Каждая клетка ее тела кричала: сорвать засов, выбежать наружу, броситься на вокзал Сен-Шарль, поймать любую машину, мчаться через всю Францию к сыну, разорвать грудь, но вдохнуть в него жизнь!

И в этот же миг перед глазами встала беспощадная реальность.

Стоит ей повернуть бронзовый замок и сделать шаг на улицу Сен-Пьер — она шагнет прямо в разверстую пасть капкана.

Там, в мокрой темноте, стоят серый «Пежо» и «Ситроен» инспектора Бланшара. Длиннофокусные камеры, оперативники в балаклавах, наручники, захват. Личный досмотр, протокол, задержание по статье 225-5 за сутенерство. Допрос во Дворце правосудия, вскрытие ее тайной жизни, газетные заголовки, суд, тюремный срок в Бометт и немедленное лишение родительских прав. Бернар с торжествующей ухмылкой заберет мальчиков и сдаст их в сиротский приют.

Она была в абсолютном, беспросветном тупике. Выйти — погубить семью окончательно. Остаться — позволить сыну умереть в муках.

Слезы душили ее, горло раздирал беззвучный вой. Она сжала телефон до хруста в пальцах, чувствуя, как сорванный ноготь лопается от нажима, пачкая экран кровью.

И тогда в ее угасающем сознании вспыхнуло единственное имя. Единственный человек во всем мире, который мог сотворить чудо.

Селин смахнула слезы и дрожащим пальцем набрала номер Мэтра Этьена Лорана.

Гудок. Второй. На третьем щелчке в трубке раздался бодрый, спокойный голос адвоката:

— Селин? Ты почему не спишь, родная?

— Этьен... — ее голос сорвался на сухой, хриплый стон, переходящий в отчаянную мольбу. — Спаси его... Умоляю тебя, спаси Жюльена... Он умирает в Руане...

Лоран мгновенно подобрался; интонация его голоса изменилась, став предельно собранной и острой:

— Что случилось? Говори четко.

— У него страшный приступ... спазм челюсти, удушье, судороги... Скорая Руана не едет, заносы на дорогах, они прибудут только к утру... Он задохнется, Этьен! — слезы брызнули из ее глаз, она уткнулась лбом в холодную коленку. — А я не могу выйти... Спа-клуб заблокирован полицией! На улице стоят машины BRP, Бланшар перекрыл выезды... Если я открою дверь — меня арестуют прямо на крыльце! Я заперта в подвале, Этьен! Я ничего не могу сделать... Мой мальчик умирает, а я сижу в этой яме!

Секунда тишины на другом конце провода показалась ей вечностью.

В этой паузе решалась судьба тридцатиоднолетнего блестящего юриста. Он мог сказать, что это не его дело, что бросать практику посреди ночи — безумие, что ехать за девятьсот километров в снежный шторм смертельно опасно, а связываться с семьей администратора подпольного борделя — конец адвокатской карьере.

Но Этьен Лоран не колебался ни доли секунды. Мужчина и влюбленный человек в нем победили расчетливого законника в одно мгновение.

— Замри, Селин, — отчеканил он властным, твердым тоном, не допускающим возражений. — Дыши глубже и слушай меня. Сиди в подвале. Дверь не открывай ни при каких обстоятельствах. К оперативникам не выходи. Ты слышишь меня?

— Слышу... — прошептала она, глотая соленые слезы.

— Я беру Жюльена на себя, — произнес Этьен с такой непоколебимой силой, что мороз продрал ее по коже. — Я спасу твоего сына. Клянусь тебе. Жди моих новостей.

Щелкнул отбой.

В своей квартире на набережной Этьен Лоран действовал с молниеносной быстротой. Бросив на столе раскрытые тома текущих дел, не тратя времени на сборы, он схватил кожаный портфель, куда накануне убрал две тысячи восемьсот евро гонорара за выигранный процесс в Эксе, накинул пальто и выскочил во тьму.

Темно-синий «Пежо 406» сорвался с места с пробуксовкой, взрезая колесами лужи Старого порта.

Этьен вылетел на северную магистраль А7 — знаменитую «Автостраду Солнца». Но этой ночью солнца не было: трасса превратилась в ледяную преисподнюю. Проливной южный ливень по мере продвижения вглубь страны сменялся плотной стеной мокрого снега и гололедом. Порывы штормового ветра швыряли автомобиль из полосы в полосу. Стеклоочистители метались по стеклу с надсадным визгом, фары выхватывали из темноты развороченные сугробы и мигающие аварийные огни разбитых фур на обочинах.

Стрелка спидометра «Пежо» балансировала на грани безумия: 140... 150 километров в час по скользкому полотну. Лоран держал руль мертвой хваткой до белизны в суставах, обгоняя редкие колонны снегоуборочной техники, вливая в себя обжигающий эспрессо на заправках и не глуша мотор ни на секунду. Ему предстояло преодолеть девятьсот километров через всю Францию — из Средиземноморья к Ла-Маншу. Это была гонка со смертью.

А в Марселе Селин проживала каждую минуту этой ночи как круги ада.

Она сидела на полу темной кладовой, поджав колени к груди. Телефон лежал на ладони, экран освещал ее бледные пальцы. Время ползло с садистской медлительностью.

Два часа ночи... За стенами слышался мерный, низкий рокот моторов дежурных машин BRP.

Три часа ночи... В трубе монотонно вибрировала вода. Хлоя тихо скулила в дальнем углу холла, Инес считала удары сердца.

Четыре часа... Пять утра... Шесть...

Каждая секунда тишины казалась Селин известием о гибели ее первенца. Она молилась — бессвязно, жарко, исступленно, вспоминая детские молитвы нормандской часовни, сжимая в кулаке окровавленный пластырь на пальце.

К девяти часам утра, когда серая зимняя мгла начала рассеиваться над заснеженными шпилями Руана, истерзанный «Пежо 406» с заляпанными грязью номерами влетел в предместье нормандского города.

Этьен Лоран не стал связываться с перегруженными муниципальными службами. По дороге, через мобильную связь и свои адвокатские контакты, он поднял на ноги руководство престижной частной педиатрической клиники «Сен-Матьё». Он лично вызвал из дома лучшего детского челюстно-лицевого хирурга и дежурного реаниматолога.

Подъехав к дому Селин, Этьен на руках вынес задыхающегося, синеющего Жюльена, закутал его в свое пальто и на предельной скорости доставил в приемный покой.

Чтобы мальчика приняли безотлагательно, минуя страховую волокиту и бюрократические проволочки, Этьен расстегнул портфель прямо на стойке старшей медсестры и выложил на стол две тысячи восемьсот евро наличными — весь свой гонорар, до последнего цента: — Это депозит. Реанимация, отдельный бокс, лучшие препараты. Начинайте немедленно.

Он остался внутри. Стоял у стеклянной перегородки процедурного кабинета, наблюдая, как врачи вводят мальчику мощные спазмолитики, купируют судорожный синдром и устанавливают кислородную маску. Когда дыхание ребенка выровнялось, спазм челюсти отпустил, а к бледным щекам вернулся румянец, Этьен сел на табурет у постели Жюльена. Он бережно взял слабую, тонкую руку подростка в свои теплые ладони и сидел рядом, пока капельница мерно отсчитывала спасительные капли.

В Марселе на часах было ровно десять утра.

Сквозь мутное подвальное оконце пробивался блеклый серый свет зимнего утра. Селин сидела на кафеле в полуобморочном оцепенении, потеряв счет времени.

Внезапно телефон в ее руке мягко завибрировал.

Экран вспыхнул именем: ЭТЬЕН.

Селин судорожно нажала на кнопку, боясь поднести трубку к уху: — Этьен... скажи мне... умоляю...

Из динамика донесся усталый, осипший, но бесконечно теплый голос Лорана. На заднем фоне слышалось мерное попискивание кардиомонитора и тихий шум больничного коридора: — Селин... Кризис миновал. Спазм полностью сняли. Жюльен уснул под капельницей, его жизни ничто не угрожает. Врачи сказали, мы успели вовремя. Я здесь, рядом с ним. Держу его за руку.

Селин выронила трубку на колени.

Она опустилась лицом прямо на холодный кафель подсобки и зарыдала — впервые за эти сутки слезами очищения, спасения и безграничной, всепоглощающей благодарности. Темная бездна отчаяния разверзлась, уступая место чистому свету.

А на улице Сен-Пьер в этот же миг раздался глухой шум заведенного мотора.

Инспектор Люк Бланшар и оперативники BRP, так и не дождавшись выхода клиентов или контрольной передачи денег из наглухо запертого клуба в эту штормовую ночь, приняли решение свернуть плотное кольцо. Серый «Пежо» и «Ситроен» медленно тронулись с места и скрылись за поворотом, оставив в переулке лишь одну скрытую дежурную машину для вялотекущего контроля.

Осада была снята. Сын был спасен.

Селин лежала на полу, слушая тишину подземелья. Пропасть между двумя мирами стала абсолютной. С одной стороны была слепая, равнодушная жестокость закона, подлость Бернара и грязь улицы Сен-Пьер. С другой — безусловное, жертвенное благородство Этьена, преодолевшего ночь, шторм и девятьсот километров ледяных дорог ради ее ребенка.

Но профессиональное чутье ночного администратора подсказывало: эта ночная победа — лишь короткая, обманчивая передышка перед сокрушительным ударом, который полиция готовила в тишине своих кабинетов.

Глава 5. Невидимый свидетель

Серый январский рассвет просачивался сквозь щели уличных люков и подвальных окон с мучительной, вязкой медлительностью. Ночь осады отступила, но оставила после себя в коридорах «LÉcume» тяжелое, липкое похмелье страха.

В подвале снова зажгли дежурное освещение — блеклые люминесцентные трубки под потолком гудели с назойливой частотой, обнажая грязно-бирюзовую плитку, разводы мыльной пены на полу и бледные, серые лица ночных затворниц. Клиенты, просидевшие в темноте запертых боксов четыре часа, покинули клуб еще на рассвете, крадучись вдоль мокрых стен улицы Сен-Пьер, натянув воротники плащей до самых глаз и шарахаясь от каждого случайного мусоровоза.

Селин сидела за администраторской стойкой, не шевелясь. Пальцы ее рук одеревенели, сжимая остывшую фаянсовую чашку с горьким, черным осадком эспрессо. На правом указательном пальце сукровица пропитала марлевый пластырь, высохла и намертво прилипла к открытой ране сорванного ногтя — любое касание отдавало пульсирующей судорогой. На левом запястье багровел стянутый холодом рубец от ожога кипятком. Мигрень больше не колотила в виски молотом — она осела на дно черепа тупой, свинцовой плитой.

В коридоре Бабетта с глухим стоном выжимала в ведро разбухшую тряпку. Суставы ее артритных рук белели под рваной резиной перчаток, а из-под двери подсобки доносился приглушенный шепот Хлои и Инес, деливших оставшиеся чаевые. Жизнь клоаки возвращалась в свое механическое русло.

Но внутри Селин не было покоя. Весть из Руана о том, что кризис миновал и Жюльен дышит под капельницей, принесла слезы облегчения, но не сняла петлю. Она знала: в Нормандии рассвело тоже. А значит, в предместье Руана проснулся человек, чья слепая, алкогольная ненависть питалась чужой болью.

Телефон на матовом стекле завибрировал ровно в 07:15 утра.

Экран вспыхнул резким белым светом, разрезая полумрак. Имя звонившего стояло перед глазами, как приговор: БЕРНАР.

Селин глубоко вздохнула, зажмурилась, пытаясь собрать остатки воли, и провела подушечкой пальца по экрану. Она включила громкую связь и положила аппарат перед собой, не решаясь прижать трубку к уху.

— Да, Бернар.

— Ты думала, я не узнаю, сука?! — голос бывшего мужа не просто ворвался в динамик — он брызнул ядовитой слюной и перегаром, от которого задрожала мембрана аппарата. Связь хрипела, но бешенство в его интонациях было осязаемым, густым и звериным. — Думала, провернешь всё за моей спиной и выйдешь сухой из воды?!

Селин почувствовала, как мороз пробегает по коже. — О чем ты говоришь, Бернар? — тихо спросила она, заставляя связки звучать ровно. — Говори тише.

— О чем я говорю?! — Бернар издевательски, надсадно захохотал, закашлявшись глухим кашлем заядлого курильщика. — Мне сорок минут назад звонила старшая медсестра из клиники «Сен-Матьё»! Из чертовой частной клиники Руана, куда простых смертных на пушечный выстрел не подпускают! Я приехал туда разбираться, где мои пацаны, а меня охрана в шею вытолкала! Знаешь, что мне сказали в приемном покое?! Что Жюльена посреди ночи привез какой-то лощеный франт! Адвокат из Марселя! Мэтр Этьен Лоран!

Селин онемела. Кровь с шумом отхлынула от ее лица.

— Этот хлыщ ворвался в отделение, поднял на уши дежурных хирургов и швырнул на стол пачку наличных! — продолжал орать Бернар, захлебываясь желчью. — Две тысячи восемьсот евро новенькими банкнотами! Он сидел у постели Жюльена до самого утра, держал его за руку, как родного, а потом подписал бумаги на оплату отдельной палаты! Откуда у тебя этот адвокат, Селин?! Откуда у шлюхи из марсельского подвала ручной юрист с тысячами евро в кармане пиджака?!

— Бернар, замолчи... — Селин вцепилась побелевшими пальцами в край стеклянной стойки, сдерживая рвущийся из груди крик. — У мальчика был отек гортани! Спазм челюсти! Он умирал на полу! Скорая помощь Руана отказалась ехать из-за снежных заносов! Если бы Этьен не успел, Жюльена бы уже не было в живых! Ты понимаешь это своей пьяной головой?! Он спас твоего сына!

— Спас?! — взревел Бернар так, что Бабетта в коридоре выронила швабру, испуганно заглянув в полуоткрытую дверь. — Он оплатил жизнь моего сына деньгами, которые ты нагуляла с ним в постели! Ты спишь с ним, Селин! Ты продаешь свою шкуру в Марселе, крутишь шашни с адвокатишкой, а я должен сидеть в долгах и смотреть, как чужой мужик хозяйничает в моей семье?! Мне плевать на твои слезы! Мне плевать на его благородство!

В трубке послышался тяжелый металлический лязг — Бернар со злостью пнул какую-то деталь в своей заброшенной мастерской.

— Слушай меня сюда, тварь, — его голос понизился до шипящего, леденящего шепота. — Судебные приставы сегодня к полудню опечатывают автоприцеп и забирают компрессор за долги. Мне нужны четыре тысячи пятьсот евро. Если у твоего адвоката есть деньги швырять их врачам, значит, найдутся деньги и на меня! До полудня 4 500 евро должны быть на моем счете!

— У меня нет этих денег, Бернар, — прошептала она, глядя на дрожащую стрелку настенных часов. — Этьен отдал врачам весь свой гонорар. У нас ничего не осталось...

— Не найдешь — пеняй на себя! — отрезал он с мстительным торжеством. — В двенадцать часов дня я буду стоять на пороге ювенального суда Руана! Я подниму на ноги службу опеки, заявлю прокурору, что мать бросила несовершеннолетних детей, торгует собой на юге и пускает в дом посторонних мужиков! Я заберу у тебя Жюльена и Пьера через суд, лишу тебя всех прав, а твою марсельскую лавочку на улице Сен-Пьер разнесут жандармы! Ты сядешь за решетку, Селин! Запомни: до. полудня!

Раздался сухой, яростный треск удара трубки о стену, и динамик заполнился короткими, бессердечными гудками.

Селин медленно уронила голову на стол. Холодное матовое стекло обожгло щеку.

Казалось, воздух в комнате кончился. Шантаж бывшего мужа приобрел чудовищный, законченный оборот. Бернар не просто требовал деньги — он нащупал самое уязвимое, самое священное место: ее сыновей и имя Этьена. Если этот озлобленный алкоголик действительно дойдет до ювенальной юстиции, французская государственная машина перемелет ее за считанные дни. Судьи по делам семьи не прощают женщинам работы в теневом секторе. Лишение родительских прав, казенный интернат для мальчиков, публичный позор и уголовная статья...

Она сидела неподвижно, глядя, как по пыльному пластику стойки ползет крошечный серый паук.

Она не знала — и не могла знать, — что каждое слово этой утренней драмы уже перестало принадлежать ей.

В это же самое утро, за два километра от темного подвала на улице Сен-Пьер, над Марселем вставало холодное, выцветшее солнце.

На третьем этаже массивного серого здания Дворца правосудия — Palais de Justice— в кабинете царила стерильная, дисциплинированная тишина, прерываемая лишь сухим щелканьем переключателей да мерным шуршанием магнитной ленты. Высокие французские окна выходили на гавань Старого порта, где за мутным стеклом покачивались на соленой волне белые мачты яхт и ржавые буксиры.

В воздухе кабинета висел плотный, въевшийся в штукатурку и бумажные переплеты запах крепкого черного кофе, дешевого табака сигарет «Gauloises» и пыли ведомственных архивов.

За широким дубовым столом, заваленным папками с грифом «Police Judiciaire», сидел комиссар Франсуа Морель.

Ему было сорок шесть лет — возраст, когда романтические иллюзии о правосудии давно выгорают, уступая место холодной, математической въедливости. Высокий, сухощавый, с короткой стрижкой с проседью на висках и глубокими носогубными складками, Морель походил скорее на профессора анатомии, чем на полицейского чиновника. Его темно-серый шерстяной пиджак сидел безупречно, накрахмаленный воротник рубашки был расстегнут на одну пуговицу, а пальцы правой руки — указательный и средний — были намертво тронуты никотиновой желтизной.

Напротив него, прислонившись широким плечом к металлическому сейфу, стоял инспектор Люк Бланшар — тридцатичетырехлетний оперативник Бригады по борьбе с сутенерством (BRP). Бланшар выглядел человеком с улицы: кожаная потертая куртка поверх темной водолазки, трехдневная щетина, тяжелые армейские ботинки и воспаленные, красные от ночного дежурства глаза. Именно он провел прошлую ночь в мокром фургоне на Сен-Пьер, наблюдая, как спа-клуб наглухо закрывает двери.

На углу стола мягко вращались тонкие бобины швейцарского аудиорегистратора марки «Nagra», соединенного с цифровым блоком оперативно-технического комплекса «Слух-Сеть» (écoutes judiciaires).

На головах Мореля и Бланшара были надеты массивные оперативные наушники с мягкими амбушюрами.

Из динамиков сквозь легкое фоновое шипение высокочувствительного перехвата доносился тот самый разговор, завершившийся всего двадцать минут назад.

Голос Бернара звучал глухо, с характерным нормандским акцентом: «...Я приехал туда разбираться... Жюльена посреди ночи привез какой-то лощеный франт! Адвокат из Марселя! Мэтр Этьен Лоран!.. Две тысячи восемьсот евро новенькими банкнотами!.. Если у твоего адвоката есть деньги швырять их врачам, значит, найдутся деньги и на меня!.. До полудня 4 500 евро должны быть на моем счете!..»