Тени на бульваре

Контраст двух ее жизней резал душу по живому. Прошлое пахло сырой яблоней под окном руанской спальни, мокрым мхом, речным илом Сены и свежей выпечкой. Настоящее — едким дезинфицирующим хлором, поролоном диванов в приватных боксах и остывшим черным кофе.

«Я вернулась, — прошептала Селин, глядя на проносящиеся за стеклом дорожные указатели на Осер и Париж. — Но я вернулась другой. Ты больше не сломаешь меня, Бернар».

К трем часам пополудни «Рено» въехал в предместья Руана.

Нормандия встретила ее своей вечной, пронизывающей до костей сыростью. Небо висело над городом низким серым полотном, мелкий, похожий на водяную пыль дождь оседал на ветровом стекле. Пахло прелыми листьями, ржавым железом и застоявшейся речной водой.

Селин оставила машину на дальней парковке у супермаркета и пешком направилась к старому скверу на окраине рабочего квартала — месту, о котором они условились в коротком утреннем сообщении с Жюльеном.

Сквер тонул в белесом тумане. Мокрые черные стволы вековых лип казались скелетами.

Из туманной пелены у полуразрушенной каменной ротонды показался силуэт.

Селин замерла, прижав руку к губам. Горло сдавило сладкой и горькой судорогой.

Жюльен.

Ее старший сын за эти полгода вытянулся почти на голову, но в его фигуре не было подростковой силы. Худые плечи были сутуло сведены вперед, тонкая шея тонула в застиранном шарфе, а старая темно-синяя куртка промокла насквозь на лопатках. Он шел неловко, пряча руки в карманы.

— Жюльен!.. — вырвалось из ее груди.

Мальчик вскинул голову. На его мертвенно-бледном лице отразилось такое детское, невыносимое счастье, смешанное с ужасом, что Селин бросилась к нему бегом по мокрому гравию аллеи.

Она упала перед ним на колени прямо в сырую траву, обхватив руками его худые бедра, прижавшись лицом к мокрой ткани его куртки: — Сыночек... родной мой... Жюльен...

— Мама... мамочка... — мальчик опустился рядом с ней, судорожно обвив ее шею руками. Он дрожал всем телом, как осиновый лист.

Селин отстранилась на секунду, жадно вглядываясь в черты его лица, и ее сердце разорвалось от материнской боли. Под его серыми глазами залегли темные круги, правое веко мелко подрагивало от застарелого нервного тика, а возле губ застыли следы недавнего медицинского вмешательства. Нижняя челюсть мальчика все еще чуть заметно подрагивала — эхо ночного спастического приступа, когда судорогой свело все лицевые нервы.

— Как ты, милый? — она гладила его мокрые темные волосы, целовала холодные щеки. — Болит? Дышать тяжело?

— Сейчас лучше, мама... — заикаясь, прерывистым шепотом заговорил Жюльен, косясь на аллею, словно боясь, что из тумана выскочит отец. — Тот доктор... месье Лоран... он приехал ночью. Он был такой сильный, спокойный. Он держал меня за руку, когда мне ставили капельницу... Мама, я так боялся, что задохнусь. Я думал, челюсть треснет...

— Все позади, слышишь? — Селин прижала его голову к своей груди. — Все позади. Этьен спас тебя.

Жюльен судорожно всхлипнул, цепляясь за лацканы ее бежевого пальто: — Отец... он совсем сошел с ума, мама. Он пьет каждый день. Вчера разбил телевизор, кричал, что ты бросила нас ради марсельских богачей, что ты шлюха... Он орал на соседей, угрожал, что сдаст нас с Пьером в приют, если ты не пришлешь деньги за его прицеп... А Пьеру совсем плохо. Доктор в диспансере сказал: сустав уходит в сторону. Если до конца месяца не надеть ортопедические ботинки на жесткой байке — он будет хромать всю жизнь! Они стоят двести сорок евро, мама... Отец забрал те деньги, что ты перевела на прошлой неделе, и пропил их в баре на вокзале!

Двести сорок евро. Стоимость одного часа в приватном боксе с шампанским.

Селин зажмурилась, чувствуя, как внутри закипает ледяная, бескомпромиссная решимость.

Она достала из кармана сумки плотный конверт, куда накануне убрала часть своих скрытых сбережений. Триста евро наличными. Вложила их во внутренний карман куртки Жюльена и застегнула молнию: — Слушай меня очень внимательно, Жюльен. Эти деньги отцу не показывать. Спрячешь в подкладку портфеля. Завтра после уроков зайдешь к мадам Марго, соседке. Она поедет с вами в ортопедический салон и лично купит Пьеру ботинки. Ты понял меня?

Мальчик серьезно, по-взрослому кивнул: — Понял, мама. А ты? Ты заберешь нас?

— Заберу, — твердо, глядя ему прямо в глаза, произнесла Селин. — Я нашла нам дом. В Марселе. На бульваре Лоншан. Огромные окна, лепнина на потолке, светлая комната для тебя — ты будешь рисовать свои эскизы в тишине. И никто больше не посмеет кричать на вас. Мы покончим с этим, Жюльен. Осталось совсем немного.

Она обняла сына в последний раз, поцеловала в лоб и заставила уйти через дворы к дому Марго.

Проводив взглядом его удаляющуюся сутулую спину, Селин поднялась с колен, отряхнула мокрую траву с пальто и направилась к мастерской Бернара.

Час расплаты настал.

Авторемонтная мастерская «Лефевр и сыновья» на окраине Руана выглядела памятником разорению.

Покосившиеся жестяные ворота были заляпаны бурыми потеками ржавчины. Во дворе среди грязных луж стояли остовы трех разбитых фургонов без колес. На массивном двухосном коммерческом прицепе — том самом, из-за которого разгорелась война — белела прибитая к борту пластиковая пломба с красной печатью судебного пристава-исполнителя: «Saisie conservatoire»— арестовано за долги.

Внутри помещения стоял полумрак, освещаемый лишь одинокой тусклой лампочкой на длинном шнуре.

Воздух был спертым, тяжелым: удушливая смесь бензина, отработанного минерального масла, сырого бетона, застарелого дешевого табака и едкого перегара анисового пастиса. На полу валялись промасленные тряпки, пустые картонные коробки и батарея бутылок из-под аперитива.

Бернар сидел на деревянном ящике у верстака, не вынимая из зубов дымящейся сигареты без фильтра.

Ему было сорок два, но выглядел он на все пятьдесят пять. Одутловатое, багровое от постоянного пьянства лицо со следами небритой сальной щетины, глубокие складки вокруг брезгливого рта, потухшие, налитые кровью глаза. На нем была засаленная кожаная куртка с оторванным карманом и треники, вытянутые на коленях.

Услышав скрип входной двери, он медленно повернул голову. При виде Селин его оплывшее лицо исказилось злорадной, торжествующей ухмылкой.

— Надо же, явилась... — прохрипел он, сплюнув сигаретный окурок на бетон прямо к ее ногам. — Святая мадонна из марсельских борделей соблаговолила навестить грешную землю.

Селин остановилась в трех шагах от него. Руки ее были глубоко спрятаны в карманы пальто, спина оставалась идеально прямой.

— Где документы на детей, Бернар? — ровно, без единой эмоции спросила она.

Бернар тяжело поднялся с ящика, пошатнувшись на неверных ногах. Он сделал шаг вперед, обдав ее удушливой волной анисового перегара и табачной гари: — Документы?! Ты приехала за документами?! А деньги где, сука?! Где мои четыре тысячи пятьсот евро?! Приставы дали мне срок до полудня! Они заберут прицеп, они опишут остатки инструмента! На что я жить буду, тварь?!

Он подался вплотную, его багровое лицо оказалось в сантиметрах от лица Селин. Капли слюны летели изо рта: — Ты думала, я шутки шучу?! Твой любовник-адвокат швырял пачки евро в клинике! Две тысячи восемьсот евро за ночь! Значит, у тебя есть деньги! Доставай кошелек! Доставай, или я прямо сейчас иду в полицию и опеку! Я заявлю, что ты бросила сыновей, торгуешь своей задницей на юге, а сюда притащила своего сутенера! Я заберу Жюльена и Пьера через суд, сгною тебя в тюрьме, а выродков твоих отправлю в интернат для сирот! Ты меня слышишь, шлюха?!

На долю секунды старый, въевшийся на генетическом уровне страх перед насилием мужа сковал грудь Селин. Пальцы дрогнули, к горлу подступил ком унижения.

И именно в этот момент сработал физический триггер.

Этот пьяный визг, это зловонное дыхание в лицо, эти сальные пальцы, тянущиеся к ее воротнику...

Это было точь-в-точь то же самое, что она видела каждую ночь в «LÉcume». Пьяные тулонские скоты, распускающие руки во втором боксе. Осажденные похотью клиенты, скулящие перед женами.

Внутренний тумблер щелкнул с металлическим стуком.

Испуганная нормандская мать Селин мгновенно отступила вглубь. Ее место заняла Манон. Цербер марсельского ночного подполья. Женщина, которая умела одним словом ставить на колени самых опасных ублюдков побережья.

Селин медленно подняла голову. Ее плечи расправились. Серые глаза стали похожи на два куска отполированного, мертвого гранита. Взгляд был настолько сухим, беспощадным и ледяным, что Бернар невольно осекся на полуслове, поперхнувшись собственным криком.

— Попробуй, Бернар, — произнесла она.

Ее голос не дрогнул ни на герц. Он прозвучал тихо, но в нем звенела сталь гильотины: — Сделай хотя бы один шаг в сторону ювенального трибунала. Попробуй открыть свой поганый рот в органах опеки.

Она сделала полшага вперед, сокращая дистанцию, заставляя его отступить к верстаку: — Ты — опустившийся, конченый алкоголик и банкрот. Твое имущество арестовано за долги, на твоем прицепе висит пломба судебного пристава. У тебя нет работы, нет постоянного дохода, а в твоем доме нет даже корки хлеба. Но это еще не всё, Бернар.

Она чуть наклонила голову, глядя ему прямо в налитые кровью зрачки: — Сегодня утром, когда ты устроил пьяный дебош в холле частной клиники «Сен-Матьё», дежурный наряд комиссариата Руана составил на тебя протокол об административном правонарушении. С фиксацией тяжелой степени алкогольного опьянения и попытки нападения на медицинский персонал. Этот протокол уже находится в производстве коллегии адвокатов Марселя.

Бернар побледнел, его нижняя челюсть отвисла: — Что?.. Какой протокол?..

— Официальный процессуальный документ, Бернар, — отчеканила она с безупречной жестокостью. — Если ты посмеешь подать хотя бы одно заявление судье по делам семьи — через сорок восемь часов против тебя будет возбуждено уголовное дело по статьям о систематическом вымогательстве, неисполнении родительских обязанностей и угрозе жизни несовершеннолетних. Мы лишим тебя родительских прав за одно судебное заседание. А судебные приставы опишут эту мастерскую до последнего ржавого гаечного ключа.

Она выдержала паузу, давая ледяному ужасу проникнуть в его затуманенный пастисом мозг: — Ты не получишь от меня ни одного евро. Ни сейчас. Ни завтра. Никогда. Если ты еще хоть раз приблизишься к Жюльену или Пьеру, если посмеешь набрать мой номер — ты сядешь в тюрьму Руана. Ты меня услышал, банкрот?

Бернар отшатнулся, ударившись поясницей о верстак. С верстака со звоном упал разводной ключ. В его