Тени на бульваре

Селин подняла заплаканное лицо. Его пальцы бережно стерли соленую влагу с ее скул.

— Послушай меня очень внимательно, — заговорил Этьен, и в его голосе зазвучал уверенный, чеканящий слог опытного судебного оратора. — Я адвокат Марсельской коллегии. Я знаю семейный кодекс и процессуальные нормы Французской Республики до последней буквы. Бернар блефует от бессильной ярости. Ни один судья по делам несовершеннолетних — слышишь меня, ни один трибунал — не передаст опеку над детьми человеку без стабильного источника дохода, с зафиксированными долгами, арестованным имуществом и приступами алкогольной агрессии. Его угрозы юридически ничтожны. Это чистый шантаж, подпадающий под статью Уголовного кодекса о вымогательстве.

Он замолчал, давая смыслу слов проникнуть в ее сознание, затем крепче сжал ее плечи: — Я сам составлю ответ на его притязания. Если он посмеет сделать хотя бы шаг в сторону опеки, я задействую своих коллег в Руанской палате, и к полудню судебные исполнители наложат арест на остатки его инструментов. Забудь о Бернаре. Ты под моей защитой.

Селин уткнулась лбом в его плечо, вдыхая знакомый аромат шерсти и кедра. Сердце, колотившееся в груди как пойманная птица, начало медленно замедлять свой бешеный бег.

— Я выграл сегодняшний процесс в Апелляционном суде Экс-ан-Прованса, Селин, — уже мягче продолжил Этьен, поглаживая ее по волосам. — Мы полностью разбили позицию прокуратуры по делу депортации. Мой чистый гонорар — две тысячи восемьсот евро наличными. Они лежат здесь, в моем портфеле. Это наши деньги.

Он потянулся к крафтовому пакету, достал продолговатый белый ромбик традиционного провансальского калиссона, покрытого хрупкой сахарной глазурью, и поднес к ее губам: — Попробуй. Вкус миндаля, засахаренной дыни и апельсинового цвета. Никакого подвального хлора.

Селин откусила сладкую миндальную пасту. Тонкий, благородный вкус кондитерской набережной отозвался в душе почти забытым ощущением детской безмятежности.

— А теперь о главном, — Этьен подался вперед, заглядывая ей в глаза. В полумраке салона его лицо освещалось лишь тусклым свечением приборного щитка. — Я сегодня утром ездил смотреть ту самую квартиру на бульваре Лоншан. Туда, где платаны заглядывают прямо в окна.

Селин затаила дыхание, боясь спугнуть наваждение.

— Третий этаж, старинный доходный дом конца девятнадцатого века. Белоснежная лепнина на потолках, отреставрированный вощеный паркет, широкие французские окна во внутренний сад. Никакого уличного шума, никаких случайных прохожих. Аренда — тысяча четыреста евро в месяц. Хозяин просил задаток за два месяца, и я уже подтвердил бронь. Из сегодняшнего гонорара мы внесем платеж.

Этьен говорил так уверенно, словно это будущее уже наступило, словно они уже перешагнули порог: — В большой комнате мы поставим широкий дубовый стол для Жюльена. Там идеальный северный свет, он сможет часами чертить и рисовать свои эскизы, не боясь криков за стеной. А для маленького Пьера я нашел лучшего детского ортопеда через профессуру в Эксе. Мы купим ему правильные ботинки, закажем массажи, выправим сустав. Мы заберем мальчиков из Руана до конца месяца, Селин.

Селин смотрела на него через пелену слез, чувствуя, как внутри рушатся тяжелые каменные плиты многолетнего страха.

Этьен опустил руку во внутренний карман своего пиджака и медленно извлек небольшой футляр из темно-синего бархата. Щелкнула крошечная латунная застежка.

На черном атласном ложе тускло и благородно блеснул тонкий золотой ободок с глубоким, сапфировым кабошоном цвета ночного средиземноморского неба.

— Пятнадцатый размер, — прошептал Этьен, и его голос дрогнул от волнения. — Твой размер. Я присмотрел его в маленькой мастерской на улице Паради. Когда этот кошмар закончится... мы уедем подальше от городских сплетников. Мы не станем устраивать пышных приемов в Марселе. Оформим гражданский брак в тихой мэрии департамента Вар, а потом найдем старую часовню в предгорьях и обвенчаемся втайне от всех. Ты закроешь дверь «LÉcume» навсегда. Ты веришь мне, Селин?

Селин смотрела на мерцающую синеву камня. Это кольцо не было платой за молчание или откупом за ночную слабость. Оно было обещанием жизни.

— Верю... — выдохнула она одними губами. — Боже мой, Этьен... я так тебе верю...

Она подалась навстречу, обхватив его лицо ладонями, забыв про сорванный палец, про боль, про надвигающееся утро. Этьен привлек ее к себе, и их губы встретились в долгом, жадном, отчаянном поцелуе, в котором смешались пряная сладость горячего шоколада, миндальная глазурь и соленый вкус ее слез. Они целовались так, словно этот темно-синий автомобиль был единственным плотом посреди ревущего океана, готового поглотить их в любую секунду.

Селин прижалась щекой к его груди, слушая мерный, сильный стук его сердца под тканью пиджака. Впервые за долгие месяцы она ощутила не фальшивую броню Манон, а хрупкий, настоящий покой.

Они сидели в теплом полумраке салона, держась за руки, глядя, как капли дождя чертят причудливые узоры на запотевшем стекле.

И они совершенно не замечали, что происходило на другой стороне улицы Сен-Пьер.

Там, в пятидесяти метрах позади, в сырой тени раскидистого мокрого платана, стоял неприметный серый фургон без опознавательных знаков. Его лобовое стекло было покрыто незаметной зеркальной пленкой.

Внутри фургона, в тусклом зеленоватом свечении аналоговых контрольных мониторов, сидели два офицера технической службы судебной полиции Марселя, прикомандированные к Бригаде по борьбе с сутенерством — BRP. На их головах были плотно надеты массивные оперативные наушники.

В рамках оперативной разработки по факту содержания нелегального притона и организации проституции в спа-клубе «LÉcume» полицией был развернут комплекс негласного съема информации — écoutes judiciaires.

Сверхчувствительный направленный параболический микрофон, закрепленный на телескопической штанге под вентиляционной решеткой фургона, улавливал малейшие колебания воздуха, пробивавшиеся сквозь стекло стоящего напротив «Пежо».

Каждое слово Этьена о полученном судебном гонораре в две тысячи восемьсот евро. Каждое обещание оплатить задаток за квартиру на бульваре Лоншан. Каждое признание Селин о шантаже мужа и угрозах опеки.

Мерно вращались виртуальные катушки цифрового рекордера. На жесткий диск оперативного штаба секунда за секундой ложилась чистая звуковая дорожка.

Рядом со звукорежиссером в полумраке тихо щелкнул механический затвор фотоаппарата: через темное стекло оператор наружного наблюдения вел серийную съемку сквозь длиннофокусный объектив, фиксируя в профиль лицо влюбленного адвоката и силуэт женщины, которую он держал в объятиях.

В протоколе оперативного учета старший группы сухо и методично вывел черными чернилами:

«02:44. Объект Моро С. («Манон») зафиксирована в контакте с лицом, идентифицированным как Лоран Э., практикующий адвокат Марсельской коллегии. Зафиксированы факты предложения финансового укрытия средств и содействия в сокрытии ключевого фигуранта от оперативного контроля. Признаки соучастия по ст. 225-5 Code pénal задокументированы в полном объеме».

Невидимый капкан правосудия беззвучно и окончательно сомкнулся на их шеях.

Глава 3. Гроссбух мадам Колетт

Тонкое послевкусие засахаренной дыни, пряной корицы и горячего шоколада, оставшееся на губах после двадцати минут в тепле «Пежо» Этьена, начало растворяться на первой же ступени каменного спуска.

Марсельский воздух во дворе обжигал солью и холодом, но стоило Селин нажать на тяжелую латунную ручку служебного входа «LÉcume», как внешний мир снова схлопнулся. Ее обдало знакомой, тяжелой, удушливой волной. Подвальная сырость встретила привычным букетом: густая взвесь эвкалиптовой эссенции из перегретых саун, едкий, режущий глаза запах хлорной извести из очистительных контуров бассейна, въевшаяся в шершавый песчаник гарь чужого табака и дешевый химический дезинфектант, которым заливали кафель.

Селин прикрыла за собой дубовую дверь, щелкнув массивным засовом. Ноги подкашивались от накатившей свинцовой усталости. Мигрень, на короткое время отступившая рядом с Этьеном, вновь запульсировала в затылке тупыми, мерными ударами. Указательный палец правой руки нестерпимо дергал под пластырем: сорванный накануне ноготь пульсировал в такт бешеным ударам сердца. На левом запястье натянулась обожженная кожа.

В полумраке влажного коридора, выложенного скользкой бирюзовой плиткой, раздавались монотонные, шаркающие звуки. Из третьего номера тянулся шлейф мыльной пены. Там, согнувшись почти пополам, возкала тяжелой половой тряпкой Бабетта.

Ночной уборщице заведения было около пятидесяти восьми лет, но выглядела она на все семьдесят. Жизнь на самом дне Марселя высушила ее до костей: глубокие борозды морщин на сером лице, потухший взгляд слезящихся глаз и изуродованные тяжелым деформирующим артритом пальцы. Ее узловатые суставы с трудом сжимали деревянную ручку швабры, а толстые резиновые перчатки, изъеденные щелочью, давно потеряли первоначальный цвет. От ее выцветшего синего фартука за версту разило хлором, мокрым тряпьем и застарелым ментоловым бальзамом, которым она растирала больную поясницу.

Услышав шаги, Бабетта сдавленно крякнула, выпрямилась с явным усилием и оперлась о черенок.

— Закончила в третьем боксе, Манон... — сипло, с одышкой проговорила она, утирая пот со лба тыльной стороной предплечья. — Месье Дюран опять бокал расколол прямо у бортика джакузи. Пьяный был в стельку, стекло в слив затянуло. Все пальцы себе изрезала, пока обломки выгребала. Вода в трубе еле уходит.

Селин подошла ближе. В этом подвале Бабетта была единственным существом, не вызывавшим у нее глухого раздражения. За ее безропотным молчанием стояла та же безысходность: нищенская пенсия, больной внук в портовых трущобах и необходимость каждую ночь отмывать чужую грязь за несколько измятых бумажек.

— Иди в администраторскую, Бабетта, — негромко сказала Селин, придерживая ее за костлявое плечо. — Сядь, отдохни.

Она завела старуху в кабинет, пододвинула ей единственное мягкое кресло у стены, а сама подошла к металлическому шкафчику. Достала контейнер с густым домашним бульоном и кусок хрустящего багета, которые принесла еще вечером, и поставила перед уборщицей: — Поешь, пока горячий. Тебе еще первый бокс после тулонцев выгребать.

Бабетта стащила с рук мокрые перчатки. Ее пальцы — побелевшие, скрюченные, дрожащие — осторожно коснулись теплого пластика контейнера. В выцветших глазах блеснула влага. — Спасибо тебе, Селин... — прошептала она едва слышно, называя ее настоящим именем только здесь, за закрытой дверью. — Добрая ты душа. Не место тебе в этой яме. Пропадешь ты тут, девочка. Ох, пропадешь...

— Ешь, Бабетта, — мягко оборвала ее Селин, выдвигая ящик стола.

Она отсчитала из кассовой выручки положенную уборщице долю — восемьдесят евро мелкими купюрами за ночную смену — и аккуратно вложила их в ее изуродованную ладонь. Старуха спрятала деньги в нагрудный карман засаленного фартука и принялась торопливо хлебать бульон.

Но закончить трапезу ей не довелось.

Сухой, резкий, тяжелый металлический звук поворота ключа во внешней дубовой двери прозвучал без предварительного звонка зуммера.

В тишине подвала этот звук отозвался подобно выстрелу.

Бабетта замерла с пластиковой ложкой у рта, ее лицо мгновенно посерело от испуга. Судорожным движением она захлопнула контейнер, спрятала его под стол, вскочила на больные ноги и, подхватив ведро, боком выскользнула из кабинета в сторону бельевой подсобки. Персонал клуба чуял этот звук за версту. Без звонка и предупреждения в «LÉcume» входила только одна хозяйка.

Мадам Колетт Жиро.

Селин заставила себя глубоко вдохнуть, расправила плечи и застегнула верхнюю пуговицу черной шелковой блузы, мгновенно надевая на лицо непроницаемую, холодную маску «Манон».

Дверь администраторской распахнулась без стука.

В тесный, пропитанный паром и хлором кабинет вошла женщина, появление которой резало глаза диким, кричащим контрастом с убожеством полуподвала.

В свои пятьдесят восемь лет мадам Колетт выглядела безупречно, словно только что сошла со ступеней оперного театра в Экс-ан-Провансе. Марсельский штормовой мистраль не посмел растрепать ни единой волосинки ее платинового каре, уложенного волосок к волоску. На ее плечах покоилось тяжелое, переливающееся глубоким шоколадным блеском норковое манто. Шею прикрывал безукоризненно повязанный шелковый платок Hermèsс традиционным верховым орнаментом, а сухощавое, ухоженное лицо со следами недавней пластической подтяжки хранило выражение абсолютной, ледяной надменности.

Колетт замерла на пороге, принципиально не прикасаясь пальцами к дверному косяку. Ее тонкие, бескровные губы были поджаты, а маленькие серые глаза — немигающие, холодные, глаза сытой рептилии — быстро и беспощадно зафиксировали обстановку. Они скользнули по забинтованному пальцу Селин, задержались на ее осунувшемся лице, отметили чашку с остатками кофе и опустились на кожаный переплет гроссбуха.

Густой, удушающий шлейф дорогих духов с резкими нотами сухой гвоздики, кожи и застоявшегося жасмина мгновенно вытеснил из комнаты запах бульона и сырости.

— В подвале разит прокисшим супом и дешевкой, Манон, — произнесла Колетт ровным, светским тоном, в котором, однако, слышалось чистое, брезгливое пренебрежение.

Она не здоровалась. Медленным, отработанным движением Колетт стянула с рук тонкие лайковые перчатки коньячного цвета, обнажив длинные узловатые пальцы с безупречным бордовым лаком и массивными перстнями из белого золота с крупными топазами. Она перешагнула порог, бросила перчатки на угол стеклянной стойки и грациозно опустилась в кресло, на котором минуту назад сидела нищая Бабетта, предварительно подобрав полы манто, чтобы драгоценный мех не касался засаленной обивки.

— Доставай кассу, — сухо приказала она.

Селин не произнесла ни слова. Движения ее были выверены сотнями подобных ночей. Она выдвинула нижний потайной ящик стола, достала плотный шелковый кошелек-тайник и выложила на матовое стекло аккуратные пачки банкнот.

Сухой, ритмичный шелест купюр достоинством в пятьдесят, сто и двести евро нарушил тишину кабинета. Колетт придвинула деньги к себе. Ее длинные пальцы с бордовыми ногтями замелькали над столом с профессиональной ловкостью и точностью банковского кассира.

Селин ровным, без единой модуляции голосом зачитывала финансовую анатомию прошедшей смены: — Базовый тариф: двести пятьдесят евро в час. Ровно сто евро — аренда приватного бокса клубу, сто пятьдесят — расчет девушке. За ночь прошло четыре стандартных захода. Это тысяча евро выручки: четыреста евро за боксы в кассу заведения, шестьсот евро — девочкам.

— И визитеры из Тулона, — перебила Колетт, не поднимая глаз от купюр. В ее голосе скользнул металл.

— Да, — Селин даже бровью не повела. — Ночной VIP-пакет во втором боксе: шестьсот евро. Триста евро клубу за гидромассаж, парную и оборудование, триста — расчет Хлое и Инес. Дополнительно: продажа двух бутылок шампанского из бара по сто пятьдесят евро за штуку, триста евро наличными.

Колетт закончила пересчет. На столе лежала тысяча шестьсот евро общеклубной доли.

Сухой, хищной ладонью хозяйка заведения отделила чистую прибыль клуба от аренды и алкоголя — ровно тысячу евро. Затем быстрым, отточенным жестом Колетт забрала из этой суммы ровно шестьдесят процентов — шестьсот евро наличными.

Этот кусок теневого дохода не подлежал никакой фиксации. Щелкнул золоченый замок дорогого кожаного ридикюля, и банкноты исчезли в его шелковых недрах.

Из оставшихся четырехсот евро Селин предстояло закрывать всю текущую жизнь подземелья. Она подвинула купюры к себе, лихорадочно прикидывая расходы: отдать Бабетте ее восемьдесят евро, оплатить доставку бытовой химии и дезинфектанта, расплатиться с ночной прачечной за партию белых простыней и полотенец, докупить эвкалиптовое масло... От клубной кассы оставались считанные крохи. Из скромного процента управляющей ей предстояло выкраивать деньги на собственное выживание. А в конце месяца нужно было отдавать тысячу четыреста евро за квартиру на бульваре Лоншан, где она надеялась спрятать детей...

Колетт подтянула к себе сафьяновый гроссбух, небрежно перевернула страницу и провела ногтем по свежим чернильным строчкам.

— В клубе бардак, Манон, — тихо произнесла она, и в ее голосе проступили ядовитые нотки. — Хлоя опять ревела в холле при гостях. Мне звонили уважаемые люди, выражали крайнее недоумение. Девка не умеет держать фасад. Инес хамит клиентам, требует чаевые сверх тарифа и грозит какими-то видеозаписями. А полчаса назад мне пришло сообщение на личный номер от супруги аудитора Дюбуа. Он звонил тебе ночью?

Селин сжала под столом здоровую руку в кулак, чувствуя, как сорванный ноготь пульсирует жаром. — Звонил, мадам Колетт. Просил подтвердить версию про термальный бассейн и минеральную воду на Гарибальди. Я уладила вопрос. Скандала не будет.

Колетт медленно поправила платок Hermès, провела ладонью по платиновому каре и тяжело, веско накрыла сафьяновый гроссбух сухой рукой.

— Запомни раз и навсегда, Селин, — хозяйка впервые за долгое время назвала ее настоящим именем, и от этого звука у Селин мороз пробежал по коже. — Девки в номерах — это matériel consommable. Расходный материал. Сегодня Хлоя, завтра Инес, послезавтра новые дурочки из Бретани или с румынской границы. Их слезы не стоят ни одного сантима. Клиенты платят нам сотни евро за иллюзию чистоты, безопасности и абсолютного молчания. За то, чтобы их почтенные имена во Дворце правосудия, банках и префектуре не полоскали в желтой прессе. Ты здесь сидишь не для того, чтобы жалеть этих дур. Ты — каменная стена этого дома. Если эта стена даст трещину — рухнет все. И ты первой окажешься под завалами.

Селин держала голову слегка наклоненной, демонстрируя абсолютную покорность, но внутри нее все клокотало глухой, отчаянной яростью. В памяти стояли теплые карие глаза Этьена Лорана, вкус корицы, его сильные руки и обещание спасения. Циничные поучения старой сутенерши жгли ее душу каленым железом.

— Теперь о бумагах, — Колетт полезла во внутренний карман норкового манто и извлекла плотную папку из серого прессованного картона.

Она швырнула ее на стекло. Зашелестели гербовые бланки.

Селин взглянула на документы: типовые соглашения субаренды нежилого подвального помещения на улице Сен-Пьер, акты приема-передачи импортного гидромассажного оборудования от фиктивной компании-однодневки и договоры на обслуживание вентиляционных систем.

— Подписывай, — Колетт положила рядом свою дорогую золоченую перьевую ручку.

Механика юридического укрывательства мадам Жиро была выстроена гениально и беспощадно. Колетт никогда и нигде не ставила собственную подпись. По всем официальным базам торгового реестра она была респектабельной рантье, пожилой вдовой, случайно сдающей площади в субаренду. Вся хозяйственная, финансовая и эксплуатационная деятельность «LÉcume» замыкалась исключительно на подставного управляющего.

— Что это за акты? — глухо спросила Селин, не спеша брать перо.

— Продление аренды и договор с технической службой, — равнодушно отозвалась Колетт, разглядывая свой безупречный маникюр. — Ставь свою административную подпись. То имя, которым ты визируешь кассовые ордера.

Селин взяла ручку. Золотое перо дрогнуло. Травмированный палец прострелило острой судорогой.

И в эту секунду ее пронзило леденящее, страшное откровение.

Она посмотрела на три пустые графы с пометкой «LAdministrateur-délégué». Ловушка захлопнулась давным-давно, но только сейчас Селин увидела ее истинный масштаб.

В случае внезапного силового рейда Бригады по борьбе с сутенерством (BRP) и следователей судебной полиции (Police Judiciaire) весь удар закона обрушится не на эту холеную даму в норке. По статье 225-5 Уголовного кодекса Франции (Code pénal) за предоставление помещений для занятия проституцией, извлечение прямой выгоды из чужого разврата и ведение черной бухгалтерии на скамью подсудимых сядет только она — Селин Моро.

Ей грозит до семи лет тюрьмы и колоссальный штраф. А мадам Колетт просто выйдет через парадный вход, сядет в свой белоснежный «Мерседес» и уедет в Экс пить утренний кофе. У полиции не будет ни единой ее закорючки.

Селин медленно вывела размашистый автограф: «Манон Моро» на первом экземпляре. Затем на втором. И на третьем.

Каждая буква казалась гвоздем, забиваемым в крышку ее собственного гроба.

— Умница, — Колетт забрала бумаги, аккуратно уложила их обратно в картонную папку и поднялась с кресла. Норковое манто зашуршало. — Учись смотреть вперед, Манон. В этом городе каждый спасает свою шкуру сам. До четверга.

Она натянула лайковые перчатки, развернулась на высоких каблуках и вышла, не прощаясь.

Тяжелая наружная дубовая дверь захлопнулась с глухим стуком, вновь отрезая подвал от сырого утреннего Марселя.

Селин осталась одна.

В комнате стояла оглушающая, мертвая тишина, перебиваемая лишь монотонным, утробным капанием воды из неисправного крана в коридоре.

Селин медленно подняла голову и взглянула на свое отражение в темном стекле двери кабинета. Из мутной глубины на нее смотрела смертельно бледная тридцативосьмилетняя женщина с темными тенями под серыми глазами, растрепанными каштановыми волосами и забинтованным пальцем.

Она вдруг с отчетливой, жуткой ясностью увидела в этом стекле два возможных пути. Первый — через десять лет превратиться в такую же бездушную рептилию, как Колетт Жиро, потерявшую стыд, жалость и человеческий облик. Второй — оказаться в камере марсельской женской тюрьмы Бометт, откуда ее мальчиков навсегда заберут в государственный приют под Руаном.

Селин зажмурилась, судорожно сжав пластырь на покалеченном пальце.

Единственной соломинкой, удерживавшей ее над этой пропастью, оставался Этьен. Его темно-синий «Пежо», мерцающий синий сапфир в бархатном футляре, запах миндаля и обещание увезти ее на светлый бульвар Лоншан.

Она должна была вырваться. Чего бы это ни стоило. Любой ценой.

Глава 4. Ночнаяосада и приступ

Январь затапливал Марсель промозглым, ледяным мраком. Штормовой мистраль, пришедший с северо-запада, гнал над крышами старого квартала Панье тяжелые свинцовые тучи, швыряя в базальтовые мостовые колючую крупу из мокрого снега и соленого дождя. Город прятался за наглухо закрытыми деревянными ставнями, и лишь редкие тусклые фонари надрывно скрипели на чугунных растяжках, выхватывая из темноты бурлящие потоки черной грязи, несущейся в сторону гавани.

Но здесь, за трехметровой толщей векового фундамента особняка на улице Сен-Пьер, ярость стихии превращалась в едва различимое, утробное гудение.

В цокольном лабиринте спа-клуба «LÉcume» царила привычная, сгустившаяся до дурноты атмосфера. К полуночи воздух в служебных проходах становился плотным, словно жидкий желатин: едкие испарения эвкалиптового масла из перегретых парных смешивались с удушливым химическим запахом хлорной извести из фильтров бассейна, застоявшейся гарью дешевого табака и тяжелым шлейфом восточных духов с нотами пачули и мускуса, въевшимся в поролон диванов.

Селин сидела за стойкой администрации, положив свинцовую голову на ладони. Физическое истощение ломало кости. Сорванный на правом указательном пальце ноготь дергал злой, горячей болью, пропитывая пластырь липкой сукровицей. На левом запястье багровел сухой рубец от термического ожога, стягивая кожу при каждом движении кисти. Но страшнее телесных ран была мигрень: тяжелый чугунный молот методично бил в затылок в такт монотонному шуму водосточной трубы, уходящей сквозь потолок в гранитное основание здания.

Она перевернула страницу кассового гроссбуха, механически проверяя чернильные столбики. В заведении шла обычная ночная рутина: в первом боксе плескалась вода — двое подвыпивших экспедиторов из доков делили джакузи; во втором номере месье Дюран тихо пил минеральную воду в обществе покорной Инес.

Внезапно внутреннее чутье, выработанное за два года жизни в марсельском подполье, заставило Селин насторожиться. Волоски на предплечьях встали дыбом. Это было почти физическое ощущение чужого, холодного взгляда, буравящего толщу камня.

Она бесшумно поднялась из-за стола. Стараясь не шуршать подошвами мягких туфель по мокрому кафелю, Селин прошла в темный угол прихожей и замерла под узким, бойничным подвальным окном, выходившим на уровень брусчатки улицы Сен-Пьер. Стекло было мутным, покрытым слоем многолетней копоти и водяных подтеков, но сквозь него открывался косой сектор обзора на противоположную сторону переулка.

Селин затаила дыхание, вглядываясь в серую мглу штормовой ночи.