Кристиан Грейвс

— Слава Всевышнему, ты очнулся… — этот голос донесся откуда—то из—за пределов моего сузившегося сознания, глухой, прерывистый, дрожащий от непереносимого, почти рабского облегчения.

Туман в моих глазах неохотно рассеялся, и я наконец разглядел бледное, истощенное лицо Лукаса. Его черные растрепанные волосы, мокрые от растаявшего снега, отливали вороновым крылом в колеблющемся свете лампы, а вокруг глаз залегли такие глубокие, сизые тени, словно он сам только что восстал из могилы, в которую меня так опрометчиво уложил мороз. Он улыбался — той робкой, чистой, невыносимо человечной улыбкой, от которой мне всегда становилось не по себе, ибо она обличала мою собственную неспособность любить этот мир.

— Я пошел за тобой, Кристиан… — быстро, захлебываясь словами, заговорил аптекарь, и его худые, покрытые химическими ожогами руки судорожно задвигались над конторкой, перебирая склянки. — Сердце было не на месте, понимаешь? Прошло всего минут пятнадцать, как ты выскочил из аптеки, а меня словно черти начали колоть раскаленными вилами. Я не смог сидеть на месте. Закрыл лавку на засов, наплевал на покупателей и побежал по твоим следам. Метель была страшная, белая стена, ничего не видно на расстоянии вытянутой руки! Я едва не разминулся с тобой в том заброшенном сквере… Ты лежал на скамейке под дубом, тебя уже наполовину засыпало снегом, Кристиан! Ты был похож на мраморное изваяние на фамильном склепе. Еще бы четверть часа — и лекарственное средство довершил бы то, что начал мороз. Твое сердце едва билось. Я притащил тебя сюда на себе, волоча свою проклятую ногу. Ты спал пять часов без просыпа, в глубоком беспамятстве. Вот, выпей это, немедленно, это вернет тепло в твои жилы! Лукас протянул мне граненый стакан с какой—то темной, дымящейся жидкостью, от которой шел резкий запах имбиря и гвоздики, а рядом на жестяное блюдечко высыпал целую гору порошков в аптечной бумаге. Я молчал. Настоящая, свинцовая тишина сковала мой язык, словно мороз Вермонта навсегда заморозил мои голосовые связки. Мой разум, всегда готовый изрыгать леденящие, безупречные афоризмы, сейчас казался выжженной, бесплодной пустыней, по которой гулял лишь холодный ветер. Я понимал, что не в силах соткать даже простейшую, примитивную мысль. Весь мой разум растворился в этой удушливой аптечной каморке. Я вяло, с трудом повернул голову, обводя глазами комнату: шкафы с латинскими надписями, весы, реторты, пузатые банки… Все это казалось мне чужими, бессмысленными декорациями из чужого спектакля, в котором я по ошибке согласился сыграть роль. Локальное пространство потеряло для меня всякие координаты.

— Где я?.. — хрипло, едва разлепив спекшиеся, покрытые кровавыми трещинами губы, выговорил я. Мой собственный голос показался мне чужим, глухим звуком, донесшимся со дна глубокого колодца. Лукас замер, и в его темных глазах промелькнуло искреннее недоумение, смешанное с липким, первобытным испугом за мое ментальное здоровье.

— Кристиан, опомнись, ты в моей аптеке, в каморке за конторкой… — он осторожно коснулся моего лба своей холодной ладонью. — Ты что, действительно не узнаешь этого места? Ты ведь бывал здесь сотни раз, мы просиживали тут ночи напролет, споря о твоем романе. Это я, Лукас, твой друг. Ты в безопасности, слышишь? В тепле.

Я не ответил. Сил на осознание реальности не было. Я лишь глубже, с каким—то животным отчаянием зарылся под тяжелое, пахнущее овечьей шерстью и сыростью одеяло, которым он меня укутал. Тело мое было слабым, как размокшая под дождем бумага; малейшее движение отзывалось тупой, изнуряющей болью в позвоночнике. Девять часов абсолютного беспамятства не вернули мне сил, они лишь подчеркнули убожество моего возвращения в этот мир людей, от которого я так изящно пытался сбежать.

— Я ходил к твоей хозяйке, — тише добавил Лукас, видя мое оцепенение, и опустил глаза, словно чувствуя вину за то, что продлил мои земные страдания. — Полдень давно прошел, пока ты лежал здесь в бреду. Я знал, что Бэггот выполнит свою угрозу и выбросит твои вещи в сугроб, поэтому я сделал то, что должен был. Я взял те самые деньги моего отца, которые мне выплатил Соломон за часы и отдал ей весь твой долг. Я оплатил твою комнату на две недели вперед, Кристиан. Она… миссис Бэггот… она действительно совершенно лишена ума, сострадания и всего человеческого. Злюка, сущая мегера, в чьих жилах течет не кровь, а расплавленный свинец. Она долго кричала на меня, топала своими грязными башмаками, швыряла мне в лицо твои черновики, называя нас обоих тунеядцами и богохульниками, но золото… золото быстро заткнуло ее зловонную пасть. Теперь у тебя есть крыша над головой. Ты можешь вернуться в свой угол, когда окрепнешь. В глубине моего угасающего, отравленного лекарствами естества вспыхнула искра яростной, сухой и ядовитой злобы.

— Не стоило этого делать… — прохрипел я, пытаясь приподняться на локтях, отчего одеяло сползло, обнажив мою худую, обтянутую бледной кожей шею. — Зачем ты это сделал, Лукас? Зачем ты сломал мою сделку с Небом? Кто просил тебя спасать мою ничтожную плоть и пачкать руки о Бэггот? Ты продал память о своем отце ради того, чтобы я еще две недели созерцал паутину на потолке? Какое глупое малодушие.

Но у меня не было сил на эти споры. Слова застряли в горле вместе с тяжелым, сухим кашлем, который отозвался болью в ребрах. Голова снова налилась свинцом, глаза закрылись сами собой, и мир вокруг подернулся серой дымкой небытия. Я бессильно рухнул обратно на жесткую аптечную подушку и снова уснул, уходя во тьму еще на три кошмарных, бездонных часа, где мне снились огромные рыжие псы, бегущие по мраморным залам Уэстфилда.

Когда я открыл глаза во второй раз, лампа на конторке уже не горела. В маленькое, заиндевевшее окошко каморки пробивался тусклый, грязный свет угасающего январского дня — те самые предсмертные сумерки, которые я так любил описывать в своих рассказах. Лихорадка немного отступила, оставив после себя лишь глухую, ноющую боль в суставах и леденящую пустоту в желудке. Я медленно поднялся с кушетки. Лукаса в каморке не было. Из торгового зала доносился ритмичный, тихий стук его фарфоровой ступки, в которой он перетирал очередную порцию каких—то горьких кореньев для сытых обывателей. Я не стал с ним прощаться. Моя гордость не вынесла бы еще одного разговора, еще одного взгляда, полного этого христианского, рабского сострадания. Раз уж все оплачено, раз деньги Лукаса уже перекочевали в бездонный карман старой ведьмы и ничего невозможно изменить, мне оставалось только одно — вернуться в свой склеп и продолжить свое безмолвное увядание.

Я тихо приоткрыл заднюю дверь и вышел на улицу. Вермонт увядал в сумерках, как увядает смертельно больной старик в пустой комнате. Городские пейзажи казались мне серыми, зловещими гравюрами из старинной книги о чистилище. По мостовым, покрытым грязной, бурой снежной кашей вперемешку с конским навозом и угольной пылью, текли серые потоки безликого, равнодушного общества. Мужчины в поношенных пальто неопределенного цвета, мелкие торговцы с воспаленными от холода красными носами, клерки с портфелями — все они спешили к своим убогим очагам, пряча лица в воротники и упорно не глядя по сторонам, словно боялись увидеть в глазах встречных отражение собственной нищеты. Это общество двигалось по инерции, механически, как куклы в грошовом автомате на ярмарке. Какая невыносимая, удушающая тоска… Ни одной живой мысли, ни одного взгляда, устремленного к небу. Только вечная, животная забота о куске хлеба и теплой конуре. Кое—как бредя вдоль каменно-холодных, покрытых копотью фасадов, преодолевая дрожь в коленях, я наконец дотащился до своего доходного дома. Эта трехэтажная деревянная махина с прогнившими перекрытиями встретила меня своим привычным, затхлым запахом. Уже на темной лестнице, где никогда не горели лампы, а воздух был напоен ароматами кислой капусты, дешевого табака и сырости, я услышал знакомый, визгливый голос, от которого у меня внутри все перевернулось. Миссис Бэггот была верна своей шакальей природе. Опираясь о шаткие перила площадки второго этажа, она яростно, с пеной у рта трясла остатки денег с какого—то другого жильца, не успевшего вовремя внести плату. Это был грузный, приземистый мужчина средних лет, типичный представитель того самого бессловесного рабочего скота, на котором держалась вся индустрия Вермонта. На нем был рваный, покрытый пятнами мазута рабочий фартук поверх линялой фланелевой рубахи, его засаленные волосы висели грязными сосульками, а лицо было серым, землистым от хронической усталости, недосыпа и дешевого, вонючего табака. Он стоял перед хозяйкой, виновато опустив плечи, и судорожно мял в широких, покрытых мозолями ладонях свой засаленный суконный картуз, словно этот кусок тряпки мог защитить его от словесного града.

— Ты мне брось эти свои сказки про задержку на заводе, Билли! — визжала Бэггот, тыча в его широкую грудь своим костлявым, пожелтевшим пальцем. — Мне твой хозяин—капиталист не указ! Мне налоги платить надо, уголь покупать надо! Ежели завтра утром не принесешь два шиллинга — выметайся вслед за тем сумасшедшим писателишкой, ублюдок!

При виде меня они оба мгновенно замолкли, словно наткнулись на выходца с того света. Ругань оборвалась на полуслове, повиснув в сыром воздухе лестничной клетки удушливым облаком. Хозяйка смерила меня тяжелым, подозрительным и злым взглядом. В ее заплывших глазках удивление мешалось с досадой — она явно не ожидала увидеть меня живым и на ногах после того, как Лукас утащил мое полумертвое тело из парка. Рабочий Билли тоже поднял на меня свои тупые, полные коровьего, рабского смирения глаза, в которых читалось лишь одно желание — чтобы эта ведьма переключила свою ярость на кого—то другого.

Я прошел между ними. Я не опустил головы, я нес свой бледный, истощенный лик с тем самым аристократическим, уничтожающим презрением, которое всегда бесило и пугало этих мещан. Я шел так, словно эти двое были лишь кусками грязной ветоши, брошенными на моем пути. Я физически чувствовал, как их тяжелые, липкие и враждебные взгляды провожают мою согнутую спину до самой двери моей каморки. Стоило мне зайти внутрь и с глухим, дребезжащим стуком захлопнуть за собой дверь на хлипкую щеколду, как за стеной, на лестнице, с новой, утроенной силой возобновилась яростная ругань. Старая карга с еще большим остервенением принялась вколачивать свои центы в беззащитную плоть несчастного рабочего, вымещая на нем злость за то, что я посмел вернуться. В этом душном, грязном шуме, который проникал сквозь тонкие щели в стене, я медленно подошел к своему деревянному столу с прогнившими ножками. Там, посреди серой, жирной пыли, лежала моя рукопись. Я сел на колченогий стул, который жалобно скрипнул под моим весом, и долго, неподвижно смотрел на заглавный лист, исписанный моим неровным, лихорадочным почерком. Мысли мои, мутные после лекарства и отравленные тяжестью возвращения, потекли по извилистому, мрачному руслу экзистенциального тупика.

Почему я не умер? Почему этот хромой, простодушный дурак Лукас пошел за мной в метель? Неужели этой слепой вселенной было так трудно дать мне исчезнуть под тем вековым дубом, у природного креста? Я впервые понял, насколько опасно близко подошел к краю. Мне казалось, что жизнь превратилась в бесконечную пытку бытием: каждое утро требовало от меня новых сил, которых во мне почти не осталось. Я видел вокруг себя голод, холод, унижение и человеческую жестокость и потому легко подменял усталостью от жизни убеждение, будто самой жизни больше не за что держаться. Но именно в этот момент меня напугала другая мысль: если я исчезну, исчезнет и возможность когда-нибудь изменить хоть что-нибудь. Я стоял перед пустотой собственного сознания и впервые не находил в ней ни величия, ни свободы — только страшную, холодную потерю.

В какой—то момент я поймал себя на темной мысли о том, чтобы перестать существовать. Разум, измученный болезнью и голодом, пытался представить смерть как окончательное избавление от боли. Но чем дольше я всматривался в эту мысль, тем яснее понимал ее пустоту. Я не хотел становиться красивой легендой о погибшем писателе; я хотел, чтобы моя история имела продолжение. В ту ночь мне было страшно от самого себя. Я уже не различал, где заканчивается отчаяние и начинается холодная логика болезни. Я представлял только одно — исчезновение, тишину и прекращение мучений, но теперь эта перспектива не казалась мне ни прекрасной, ни возвышенной. Она выглядела окончательной пустотой, которая навсегда лишила бы меня возможности увидеть, чем закончится моя рукопись, встретить Лукаса и понять, был ли в моей жизни хоть какой-то смысл. Я закрыл глаза и попытался вытеснить эту мысль.

В этот момент на лестнице раздались шаги. Ругань Бэггот и стоны рабочего Билли оборвались так резко, словно им обоим перерезали горло. Наступила внезапная, звенящая, вакуумная тишина, от которой у меня заложило уши.