Опасное наследство

Он забрал у меня лист, аккуратно убрал его в папку и сказал спокойно, ровно, как прогноз погоды:

— Так что я не на тебя работаю, Алина Сергеевна. Я работаю с тобой. А если по процентам, то ты, выходит, тоже немножко на меня.

Из окна столовойдонёсся звук, будто поросёнок наступил на грабли. Тётя Валя закашлялась так ненатурально, что ей стоило бы вернуть деньги за актёрские курсы. Витёк издал свой коронный хрюк, уже четвёртый за сутки, и я начала подозревать, что он вообще по-другому не умеет.

Я сосчитала до пяти. Потом до десяти. Не помогло, пора было придумывать что-то другое.

— Хорошо, — сказала я, сложив руки на груди. — Сорок у меня, двадцать у тебя. А остальные сорок чьи?

— Палыча. Они с твоим отцом базу вдвоём начинали. Шестьдесят на сорок.

— И где Палыч?

— На шалинском кладбище. Двенадцать лет как.

Я замолчала. Где-то в глубине души у меня что-то ёкнуло, но я не дала этому чему-то всплыть на поверхность, потому что если начать думать про кладбище, то придётся думать и про отца, и про то, почему я узнаю про его дела от чужих людей, стоя посреди двора, в чужом свитере, с одним носком на батарее. Всё это было слишком много, и я отложила это на потом. На «после».

— А наследники?

— Были какие-то, вроде в Москве, — Артём пожал плечами. — Но пока не объявлялись. Висит доля, ни продать, ни заложить, ни кредит нормальный взять. Твой отец с этим двенадцать лет жил.

— А если объявятся?

— Значит, объявятся, — сказал он так, что стало понятно: этого он боится больше неисправного генератора. Может, даже больше, чем меня. Хотя, судя по последним суткам, меня он не боялся вообще.

Мы молчали, и двор постепенно возвращался к обычной своей размеренной жизни: Коля снова звякнул ключом, Витёк поднял сигарету, а тётя Валя скрылась в окне, явно разочарованная, что никто никого не убил. Где-то за рекой глухо ухнул лес, будто тоже вздохнул с облегчением.

— Тогда кто согласен? — спросила я уже тише.

Артём не ответил, он стоял молча, держа папку в руках, и смотрел мимо меня, на реку. Вода была тёмная, тяжёлая, с редкими блёстками на перекатах, и мне вдруг стало холодно, но не от ветра, а от того, как он смотрел. Как будто уже знал ответ. И как будто ответ ему не нравился.

— Хороший вопрос, — сказал он наконец. — Откуда у кого-то покупатель на базу, которую никто не продаёт...

Глава 8

Генератор жил в отдельном сарае за баней, и сарай этот гудел, как улей, в который засунули трактор.

Я услышала его ещё от крыльца — низкое, нутряное «ы-ы-ы-ых», от которого дребезжало стекло в рамах и подрагивала земля под ногами. Шла я туда не с экскурсией, а с ультиматумом. У меня презентация для «Сибмолторга» к пятнице, ноутбук на двадцати процентах, а электричество здесь, оказывается, по расписанию, как в санатории грязевые ванны. Включили в шесть, выключили в одиннадцать, и будь добра, спи в темноте, как пионер.

Дверь сарая была приоткрыта, и оттуда валил горячий запах солярки, железа, горячей пыли. Я шагнула внутрь, и у меня заложило уши.

— Мне нужен свет до трёх ночи, — сказала я. — Минимум три дня.

— Нет.

— Почему?

— Сто литров солярки в неделю. Лишние три часа в сутки — это ещё сорок литров. У тебя есть сорок литров солярки?

— У меня есть сорок процентов!

— Их в бак не зальёшь.

— Но...

— Но ты можешь подключить их, если найдёшь куда.

Он даже не обернулся. Стоял спиной, что-то подкручивал ключом, и рубашка на лопатках была тёмная от пота, хотя на дворе стоял уже вечер и от реки тянуло холодом. Я смотрела на его спину и чувствовала, как во мне закипает что-то знакомое — то самое, с чего начался наш первый разговор и чем заканчивался каждый следующий.

Может, у нас это уже семейная традиция? Хотя мы не семья. Хотя по процентам, выходит, немножко семья. Вот это меня как раз и бесило больше всего.

Я посмотрела на генератор. Он был зелёный, облупленный, с какими-то медными трубками, циферблатами и табличкой, на которой угадывалось «1987». Он трясся, плевался дымом и выглядел так, будто пережил три перестройки и не собирается помирать назло всем.

— Восемьдесят седьмой, говоришь, — сказала я. — Старый, ворчливый, а всё правит. Брежнев.

— Кто?

— Генератор. Его будут звать Брежнев.

И тут Брежнев чихнул, кашлянул и заглох, прямо на полуслове. В сарае стало так тихо, что я услышала, как где-то за стенкой капает вода. И как у меня стучит кровь в ушах, потому что тишина после такого гула — это не облегчение, это контузия.

— Я его не трогала! — подняла я руки.

— Ты его назвала.

Ермаков подошёл, примерился и с размаху врезал кулаком куда-то в бок, в железную коробку с проводами. Брежнев вздрогнул, всхлипнул и снова загудел, как ни в чём не бывало. Я даже рот открыла от такой наглости — не своей, его. Генератора.

— Это и есть ваше техническое обслуживание? — спросила я.

— Работает же.

— Артём, это не обслуживание, это бытовое насилие.

Угол рта у него снова дёрнулся. Третий раз. Я начинала вести счёт, хотя, вот зачем бы мне это, а? Мне что, больше заняться нечем, кроме как считать чужие микровыражения? У меня презентация, между прочим. У меня двадцать процентов заряда и сорок процентов базы.

Он вытер руку о штаны, прислонился к косяку и посмотрел на меня таким же взглядом, которым смотрят на погодное явление. Град там. Или бабье лето, которое обещали, а оно не пришло.

— Слушай. Давай честно. Ты здесь на неделю. Поиграть в хозяйку, сфоткаться с кедром, послушать, как Валька про отца рассказывает, и обратно, к своему «Сибмолторгу». А мне потом разгребать.

— Ты уверен?

— Уверен.

— Хорошо. Спорим.

— На что?

Я подумала секунду, всего одну. Потому что если думать дольше, я бы, наверное, придумала что-нибудь умное и дипломатичное, а дипломатичность в разговорах с ним у меня не приживалась.

— Я остаюсь, сколько понадобится. И буду полезна этой базе, по-настоящему. Так, что ты сам это признаешь. Вслух.

— А если нет?

— Тогда неделю мою посуду у тёти Вали. Всю. Включая котлы.

Он хмыкнул, не засмеялся, а именно хмыкнул, коротко, в нос, будто где-то у него внутри выскочила и тут же захлопнулась дверца.

— А если я проиграю?

— Тогда неделю моешь ты. И при всех говоришь: «Алина Сергеевна, вы были правы».

— Полностью?

— С отчеством.

— На колени не вставать?

— Обойдёмся без крайностей.

Он чуток помолчал, видимо, оценивая риски, а потом протянул руку. Его ладонь была широкая, тёплая, шершавая, я пожала её, и по руке, до самого локтя, прошло что-то, будто я лизнула батарейку.

Он, кажется, тоже это почувствовал, потому что руку отпустил быстро. Слишком быстро для человека, которому всё равно.

Вечером он сам пришёл ко мне. Не в дверь, в комнату, как бы мне этого... хотелось бы или не хотелось? Ну неважно! Он пришёл к ящику у столовой, где я снова ловила связь и пыталась отправить Инге Витальевне хотя бы половину презентации.

Связь здесь была, как характер: появлялась редко, уходила внезапно и всегда не вовремя. Я уже отправила Инге Витальевне три сообщения с извинениями, два с обещаниями и одно с матом, которое тут же удалила, но она его, кажется, всё-таки успела увидеть.

— Дай телефон.

— Зачем?

— Номер этого Олега.

Я нашла звонок, развернула экраном к нему и протянула руку. Он встал на ящик, рядом со мной. Ящик под нами двоими опасно хрустнул, и мы оказались так близко, что я плечом чувствовала, какая у него горячая куртка. А куртки могут быть горячими? Уф...

Он нажал на вызов и поднёс телефон к уху. Я слышала гудок, щелчок и механический женский голос:

«Набранный вами номер не обслуживается».

Артём набрал ещё раз. То же самое. Он набрал третий, будто от количества попыток что-то могло измениться, и я вдруг поняла, что он, оказывается, тоже умеет злиться. Просто у него это выглядит не как пожар, а как наледь.

Он медленно опустил телефон и вернул его мне. Экран погас, и в наступившей темноте стало слышно, как на реке кто-то плеснул — рыба или течение, я так и не поняла.

— Утром звонил, — сказала я. — Утром номер работал.

— Угу.

— Значит, это не ты. И не я.

— Не я, — согласился он. — И не ты.

Он посмотрел на реку, тёмную, почти чёрную под первыми звёздами, и сказал очень тихо:

— Значит, наследник Палыча объявился. Только нам об этом сообщить почему-то забыли.

Г