Опасное наследство

Он сделал пару шагов в сторону и поставил меня на ноги, на относительно сухое, и отпустил не сразу. Секунду, может, две ладонь другой руки лежала у меня между лопаток, тяжёлая и тёплая даже сквозь пуховик. Потом исчезла. Сначала с лопаток, потом с капюшона, и я смогла вздохнуть полной грудью.

Одновременно с полным глотком воздуха и свободы, я вдохнула некоторое раздражение и даже обиду.

И меня вот это вот прям взбесило всю! Не то, что я чуть не упала, и не то, что на меня смотрела вся база, и даже не то, что меня, как паршивого котёнка, за шкирку подняли и покрутили, не-е-е-ет!

Меня взбесило то, что мне понравилось, как он меня держит. Уверенно и легко, как будто я ничего не вешу и как будто так и надо!

— Спасибо, — сказала я тоном, которым обычно говорят «чтоб ты сдох».

— Пожалуйста, — сказал он тоном, которым отвечают... которым вообще не отвечают.

Он вернулся к моему одиноко и позорно торчащему из забетонированной глины сапогу, нагнулся, выдернул его из глины сунул мне в руки, вернувшись ко мне. Потом подошёл к лебёдке, поднял обрывок троса и долго его рассматривал. Трос был рыжий, лохматый, как старая мочалка, лопнувшие жилы торчали во все стороны.

В смысле, и всё?! Я тут так и буду стоять??

— Сгнил, — сказал Коля, выпуская дым. — Я ж говорил.

— Говорил.

— Ещё весной говорил.

— Коля.

— Молчу.

— А почему не поменяли? — спросила я.

Артём бросил обрывок в железный ящик.

— Потому что новый трос стоит денег.

— Сколько?

— Сорок тысяч. С работой.

— Это же не такие большие деньги...

Он посмотрел на меня, и я сразу поняла, что сказала что-то очень московское.

— Это зарплата Коли. За месяц, — сказал Артём. — Выбирай: трос или Коля.

— Я, если чё, против, — подал голос Коля.

Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, точнее, с носка на сапог, и чувствовала себя полной идиоткой. Артём бросил на меня короткий нечитаемый взгляд и вздохнул так, будто решал, что с этим делать.

— Так, — сказал он. — Ты, — ткнул он в мою сторону указательным пальцем и разве что только не поморщился — в столовую, Валентина как раз ужин раздаёт. И сапог свой не забудь.

Я хотела было возразить, что не голодна и вообще могу помочь, но он уже отвернулся к лебёдке, давая понять, что разговор окончен. Коля одарил меня сочувственным взглядом, а парень с болгаркой хрюкнул в третий раз. Кажется, я всё-таки скрасила ему вечер.

Я сунула грязную ногу в сапог — ему всё равно хуже уже не будет, и доковыляла до столовой. Когда я туда добралась по этой порнографии, что творилась у меня под ногами, чувствовала себя так, будто в финтесс-зале три часа отпахала!

Мой желудок сводило от голода, а внутри пахло так, что у меня закружилась голова — домом, хлебом, чем-то сытным и горячим. Тётя Валя всплеснула руками, увидев моё состояние: сапоги зашли впереди меня, волосы дыбом, куртка... куртка уже скорее напоминала, отдалённо то, что было когда-то белой курткой, и чумазая, как шахтёр в забое.

— Ох, бедная! — запричитала она. — Это ж надо так! Давай сюда, всё снимай, я почищу. И за стол, немедленно!

Она усадила меня, стянула с меня оба сапога и куда-то унесла, через минуту вернулась с тапками и поставила передо мной тарелку борща.

Тётя Валя кормила меня так, будто я вернулась с войны. Борщ, тёмно-бордовый, с горой сметаны. Пирожки с капустой, пирожки с картошкой, пирожки с чем-то, что она назвала «черемша», а я назвала «вкусно, а что это». Чай из самовара. Самовар, кстати, был настоящий, медный, и шумел, как маленький паровоз.

В столовой было тепло, пахло хлебом. Впервые за сутки у меня перестали дрожать колени, и я не сразу поняла, что сижу в одном носке, а второй сохнет на батарее.

— Ты ешь, ешь, — тётя Валя подвинула ко мне ещё тарелку. — Ты кем работаешь-то, деточка?

— Маркетологом.

— Это которые звонят и кредиты предлагают?

— Нет. Это которые делают так, чтобы людям хотелось что-то купить.

Тётя Валя подумала и сказала:

— А. Как цыгане.

Я поперхнулась пирожком от такого неожиданного сравнения, а она смеялась, вытирала руки полотенцем и рассказывала про каких-то Колиных рыбаков, про медведя, который в августе ходил к мусорке, как на работу. А потом вдруг села напротив, сложила руки на столе и сказала совсем другим голосом:

— А он про тебя всё время говорил.

Пирожок застрял где-то на полпути.

— Кто?

— Сергеич. Алинка то, Алинка сё. Что в школе медаль, что в институт поступила, что в Москве работаешь, в большой фирме. Он всё про тебя знал, деточка. Всё.

— Знал, — повторила я. — Удобно. Знать можно и издалека.

— Алин...

— Нет, правда, тётя Валя, очень удобно. Знать про медаль и не приехать на выпускной. Знать про институт и не позвонить. Говорить проще, чем ехать.

Это была фраза Артёма, и я её украла, не моргнув. Тётя Валя посмотрела на меня долго и грустно, как смотрят на ребёнка, который разбил коленку, но реветь не хочет из гордости.

— Ладно, — сказала она. — Ешь. Потом поговорим.

— Не о чем говорить.

— Ну, значит, просто ешь.

Я ела. Не потому, что хотелось, хотя, и хотелось тоже. А потому, что, если перестать жевать, придётся что-то чувствовать.

Наевшись до отвала, я сняла с батареи носок, уже ставшие мне ненавистными резиновые сапоги, морщась, набулавсё это на ноги и поволокла их на выход из столовой.

Артём ждал меня на крыльце большого дома. Сидел на ступеньке, курил и смотрел на реку. Увидел меня, затушил сигарету о подошву и встал.

— Наелась?

— На неделю вперёд.

— Это у Вальки называется «перекусить». Пошли со мной.

Я понуро, мечтая только о том, чтобы снять с себя вот это вот всё, умыться, принять горячий душ и упасть в тёплую постельку, плелась за ним, на ходу разлепляя чугунные веки.

Многовато событий для меня сегодня, многовато.

Мы зашли с дом, и он провёл меня по тёмному коридору мимо своей двери, мимо двери, за которой угадывались очертания снастей, и толкнул третью.

Комната была маленькая. Кровать, стол, шкаф, полка с книгами. В углу стояла белёная, с чугунной дверцей печка-голландка и от неё шло тепло, настоящее, густое, пахнущее берёзой. В комнате было... тепло... Он протопил. Пока я ела пирожки и наворачивала борщ, он протопил отцовскую комнату.

На спинке стула висела фланелевая рубашка в клетку. Отцовая. Я не стала к ней подходить.

— Значит, так, — сказал Артём деловым тоном человека, который проводит инструктаж по технике безопасности. — Туалет во дворе налево, фонарь у двери. Генератор в полночь вырубается.

— Как вырубается?

— Совсем. Экономия. Свечи в тумбочке, спички там же. Печь я протопил, до утра продержится.

— Ладно.

— И заслонку не трогай.

— Какую заслонку?

Он показал на железную пластину с ручкой, торчащую из трубы над печкой.

— Вот эту. Закрою сам, когда прогорит. Не трогай.

— А что будет, если тронуть?

Он посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который спрашивает, что будет, если сунуть вилку в розетку.

— Утром я буду объяснять участковому, почему наследница угорела в первую же ночь, — сказал он. — А участковый у нас не любит писать. Он расстроится.

Дверь закрылась, тяжёлые шаги ушли по коридору и вскоре где-то хлопнула вторая дверь.

Я осталась одна: отцовская кровать, отцовская рубашка на стуле, тикающие часы.

И заслонка.

Заслонка смотрела на меня, а я на неё.

Знаете, в чём моя главная проблема? Мне с детства нельзя говорить «не трогай».

Глава 5

Спать я не могла.

Сначала из-за рубашки. Она висела на стуле, клетчатая, с протёртыми локтями, и пахла. Не сильно, едва-едва: табаком, хвоей и ещё чем-то, чего я не помнила головой, но, оказывается, помнила носом. Мне было одиннадцать, папа поднял меня на руки в аэропорту, и был вот этот запах. Я встала, сняла рубашку со стула и засунула её в шкаф. Закрыла дверцу. Подумала. Открыла, повесила на плечики, чтобы не мялась. Закрыла снова.

Потом из-за тишины. В Москве тишины не бывает: за окном всегда что-то едет, гудит, ругается. А тут было так тихо, что я слышала, как в печке оседают угли. И как стучит моё собственное сердце, и что ему, судя по стуку, не очень-то нравится происходящее.

А ровно в полночь погас свет.

Не моргнул, не померк, а просто взял и исчез, как будто кто-то накрыл мир ладонью. Ночник, зарядка телефона, полоска света под дверью, всё разом. Где-то за домами затих глухой рокот, которого я до этого даже не замечала.

— Ладно, — сказала я в темноту. — Это нормально, он же предупреждал.

Свечи нашлись в тумбочке, спички тоже. С пятой попытки свеча загорелась, и комната сразу стала меньше и страшнее. По стенам заплясали тени, шкаф с рубашкой внутри стал похож на гроб, а я решила об этом не думать.

Через час стало холодно.

Не «прохладно», как я уверяла тётю Валю, а по-честному холодно. Печка ещё грела, но как-то нехотя, будто из одолжения. Дерево в стенах потрескивало, от окна тянуло так, что пламя свечи клонилось вбок. Я натянула всё, что было в чемодане: две футболки, худи, вторые джинсы поверх пижамы. Не помогло.

Тогда я вышла в коридор, почти на ощупь, со свечой, которая едва освещало пространство и грозила при каждом моём шаге потухнуть. На крючке у соседней двери висел свитер, огромный, серый, грубой вязки, явно не папин.

Я точно знала, чей он. И надела его, разумеется, без колебаний. Он доставал мне до середины бедра, рукава пришлось закатать трижды, и пах он печкой и чем-то таким, о чём я тоже решила не думать.

Я захватила несколько поленьев и вернулась к печке. Открыла дверцу и заглянула туда. Там, лениво, оранжево и полусонно дотлевали угли.

План был простой и гениальный. Подкинуть дров, это раз. Дрова уже лежали тут же, в железном ведре, куда я их аккуратно положила, чтобы не громыхать. И закрыть заслонку, это два, чтобы тепло не улетало в трубу. Я, между прочим, читала об этом. В интернете, в статье «10 лайфхаков для загородного дома». Лайфхак номер семь.

А «не трогай»… Ну, он перестраховщик, это видно сразу. Человек, который говорит «Пуля не кусается» таким тоном, будто в этом не уверен, явно перестраховывается во всём.

Три полена улетели , дверца, заслонка до упора. Щёлк.

— Вот, — сказала я с достоинством. — Учись, тайга.

Минут пять ничего не происходило. Я сидела на кровати, завернувшись в одеяло поверх свитера, ждала, пока потеплеет и чувствовала себя победительницей.

Потом запахло.

Потом в свете свечи поплыло что-то сизое, ленивое, от печки к потолку. Потом оно перестало быть ленивым и повалило из всех щелей дверцы сразу, густое, едкое, как будто печка решила выдохнуть мне в лицо всё, что о мне думает.

Я закашлялась, вскочила, шибанув коленом прикроватную тумбочку, свалила с ней свечку. которая с тихим стуком упала на пол и погасла.

Темнота снова стала абсолютной, только в добавку к этому появились дым, который резал глаза даже в темноте и кашель, который начинал рвать горло. Я рванула к двери, врезалась во что-то, взвыла и отлетела то ли назад, то ли вбок. Удержалась чудом на ногах, повернулась и рванула в другую сторону, тут же налетела на стул, перелетела через него и врезалась головой, кажется, в свою же кровать.

Зажмурив крепко глаза и задержав дыхание, я вспомнила расположение кровати относительно двери и, молясь всем богам, как можно быстрее поползла к выходу, держа в голове план своего пути.

Зажмурив крепко глаза и задержав дыхание, я вспомнила расположение кровати относительно двери и, молясь всем богам, как можно быстрее поползла к выходу, держа в голове план своего пути.

План был хороший. План был продуманный. План учитывал кровать, тумбочку, стул и тот факт, что дверь — вот она, прямо, стоит только проползти эти несчастные три метра.

План развалился на первом же метре.

Сначала я вписалась лбом в ножку стула — того самого, на котором ещё недавно висела рубашка, и который я, оказывается, оттащила от стола, когда металась. Стул обиделся и завалился набок, гулко стукнув спинкой об пол, и звук этот в дымной темноте прозвучал так, будто кто-то уронил шкаф.

Я зашипела, потёрла лоб и поползла дальше, уже не так уверенно.

Дальше под руку попался сапог. Тот самый, второй, который я честно поставила сушиться у печки и про который благополучно забыла. Сапог лежал поперёк дороги с видом человека, который давно ждал именно этого момента. Я отшвырнула его в сторону, и он улетел куда-то в темноту, где с глухим стуком приземлился, судя по звуку, в ведро с дровами.

— Отлично, — просипела я, лёжа на полу и чувствуя, как дым елозит по спине под свитером. — Просто отлично.

Я поползла дальше. Кашель рвал горло уже не по-хорошему, а так, будто внутри кто-то дёргал за верёвочку, и с каждым рывком из глаз летели слёзы то ли от дыма, то ли от жалости к себе. Я успела пожалеть о трёх вещах сразу: о том, что не послушала Ермакова, о том, что вообще приехала в эту тайгу, и о том, что в детстве не ходила на плавание, потому что сейчас мне отчаянно не хватало умения задерживать дыхание дольше десяти секунд.

Где-то справа от меня что-то треснуло. Я вздрогнула, повернула голову и в свете тлеющих углей, которые всё ещё пробивались сквозь дым, увидела, как заслонка на печке медленно, с металлическим скрежетом, приподнимается сама. Видимо, от температуры. Видимо, печка решила, что издевательства надо продолжить.

— Да чтоб тебя, — сказала я печке.

Печка не ответила. Печка только выдохнула ещё одну порцию дыма, густого и чёрного, как грех.

Я поползла быстрее. Локти скользили по половицам, колени упирались в какие-то углы и щели, джинсы, натянутые поверх пижамы, собирались складками и мешали. Я чувствовала себя не человеком, а какой-то гусеницей — большой, неуклюжей, в трёх слоях одежды и с одной извилиной, которая упорно твердила: «Вправо, вправо, там дверь».

Дверь была не вправо. Дверь была прямо. Я поняла это, когда с размаху вписалась головой в стену.

Стена оказалась честной, крепкой, сложенной из брёвен, и абсолютно не той, к которой я стремилась. Я отпрянула, села на пятки, попыталась продрать глаза, которые горели так, будто я натёрла их луком, и с ужасом поняла, что не имею ни малейшего понятия, где в этой проклятой комнате дверь.

Голова гудела, лёгкие горели, и в этот момент я впервые в жизни отчётливо поняла, что значит «потерять ориентацию в пространстве». Это когда ты сидишь на полу собственной комнаты, в темноте, в дыму, в трёх свитерах, и единственное, что ты знаешь наверняка — это то, что ты идиотка.

Я сделала вдох. Глупый, панический, рефлекторный вдох. Горло обожгло, лёгкие сжались, и я закашлялась так, что повалилась набок.

И именно в этот момент, когда я уже почти смирилась с тем, что умру здесь, на полу, в чужом свитере, рядом с чужим сапогом, дверь нашлась сама.

Она распахнулась, ударив меня по плечу, видимо, в качестве привета от мироздания, и в проёме возник луч фонаря. Прямой, белый, ослепительный. За лучом виднелись смутные очертания Ермакова — плечи, руки, какая-то нелепая шапка.

Он не стал ничего ни говорить, ни спрашивать, он просто сгрёб меня, одной рукой, под колени и под спину, как сгребают мешок с картошкой, только аккуратнее, и понёс. Коридор, сени, дверь, крыльцо. Холод ударил в лицо, как ведро воды, и я задохнулась уже от него.

Глава 6

Свежий воздух оказался настолько свежим, что я немедленно начала умирать, но уже по-другому. Слёзы, которые до этого копились от дыма, вырвались наружу с такой силой, будто я узнала о смерти всех своих родственников разом. Следом из носа потекло нечто, чему я даже не стала подбирать название, потому что не успевала — я кашляла.

Кашляла так, что, кажется, выкашливала не только дым, но и лёгкие, и часть желудка, и, возможно, то самое высшее образование. Каждый вдох был отдельным актом героизма, каждая попытка что-то сказать заканчивалась сипением и всхлипом. Ермаков, судя по тому, как напряглась его рука под моими коленями, ждал, когда я закончу этот сольный концерт. Я не заканчивала. Я только начинала.

Дожидаться конца концерта он не стал, он посадил меня на ступеньку и ушёл обратно в дом. Я слышала, как он там гремит, как хлопают окна, как лязгает железо. Видимо, открывает заслонку, которую я не трогала. Ну, почти не трогала.

Я отчаянно и старательно кашляла, сидя на крыльце. Над головой было небо, такое, какого я в жизни не видела. Звёзды не «рассыпаны», как пишут в книгах, а навалены. Горстями. Без всякой системы. И Млечный Путь, как будто кто-то пролил молоко через всё небо и не вытер.

Он вернулся с кружкой воды и мокрым полотенцем.

И только тут я разглядела, что он в одних штанах. Спортивных, серых. И всё. Босиком на ледяных досках, по пояс голый, в минус пять, и пар идёт от плеч, как от коня после скачки.

Я быстро уставилась на звёзды теми, чем смогла. Опухшими, и слезящимися, и чешущимися щёлочками. Звёзды были красивые. Очень. Прямо очень-очень.

— Пей.

И я пила. Вода была ледяная, вкусная, и горло отпускало с каждым глотком.

Он присел на корточки передо мной, взял полотенце и стал вытирать мне лицо. Медленно и осторожно. Лоб, щёки, под глазами, там, где наверняка была сажа и потёкшая тушь. Пальцы у него были жёсткие, а движения осторожные, совсем не подходящие к этим пальцам.

Лицо его было очень близко, так близко, что даже я своими щёлочками видела каждую ресницу. Видела, как у него дёргается желвак на скуле. Видела, что глаза у него сейчас не холодные. Сейчас они были тёмные, почти чёрные.

— Я сказал не трогать, — произнёс он тихо.

— Лайфхак номер семь, — прохрипела я.

— Что?

— Ничего.

Я хотела сказать что-нибудь колкое, что-нибудь про то, что он мог бы и объяснить, зачем не трогать. Или про то, что неприлично расхаживать полуголым перед наследницей. Но голос сел, совсем, на середине первого же слова, и я просто смотрела на него, а он на меня.

Полотенце остановилось у меня на щеке.

Где-то в лесу ухнула птица. Пуля, оказывается, лежавшая у крыльца, вздохнула и перевернулась на другой бок.

Он убрал руку и выпрямился первым.

— Иди спать, — сказал он. — В мою комнату. Там натоплено.

— А ты?

— А я тут проветрю за тобой.

Он посмотрел на свитер, на свой свитер, в котором я сидела, утонув по самые уши. Ничего не сказал, только угол рта снова дёрнулся, как тогда, на волоке.

Спала я в его кровати. Ну, как «спала». Лежала и смотрела в потолок. Подушка пахла им, одеяло пахло им, свитер пах им, комната пахла им и я... пахла им. И вот я лежала, вся окружённая этим запахом со всех сторон, как крепость в осаде, и злилась. На себя, на заслонку, на звёзды. А больше всего на то, что, когда я закрывала глаза, видела не дым.

Видела плечи. И пар от них.

Вы спать с открытыми глазами не пробовали?

...

Связь у столовой действительно ловилась только на ящике.

Ящик был деревянный, вонючий, из-под какой-то рыбы, и стоял на нём, кажется, каждый, кто хотел поговорить с большой землёй. Доски были истоптаны до блеска. До очень тонкого такого блеска.

В девять утра я стояла на ящике, тянула руку с телефоном к небу, как статуя Свободы, и разговаривала с Ингой Витальевной, моей начальницей.

— Алина, я тебя не слышу! Ты где?!

— В тайге, Инга Витальевна!

— Где?!

— В тай-ге!!!

Вся база смотрела и слушала, как я балансирую на ящике и ору, как потерпевшая чайка. Коля чинил мотор и смотрел. Витёк курил и смотрел. Тётя Валя на крыльце вытирала тарелку и смотрела. Тарелка давно была сухая. Пуля сидела у ящика и смотрела снизу с таким видом, будто ждала, когда я упаду, и готовилась ловить. Или есть.

— Алина, презентация для «Сибмолторга» к пятнице!

— Инга Витальевна, у меня электричество до полуночи!

— Что?!

— Я говорю, я постараюсь!

Связь сдохла, я опустила телефон, выдохнула и тут же поняла, что он снова звонит. Странно как-то даже, кто же это умудрился дозвониться. Номер был незнакомый, московский.

— Да?

— Алина Сергеевна? — услышала я в ответ мужской голос, мягкий, вежливый, с той особенной интонацией, с которой у нас в офисе разговаривали с ВИП-клиентами. — Меня зовут Олег, я представляю интересы инвестора. Удобно говорить?

— Я на ящике, — честно сказала я.

— Простите?

— Говорите.

— Видите ли, у нас есть покупатель на вашу долю в «Пихтовом обереге». Очень щедрое предложение, значительно выше рыночного. Готовы обсудить в удобное для вас время.

У меня внутри что-то медленно опустилось, примерно ниже ящика.

— Какой покупатель? Я ничего не продаю.

— Понимаю, понимаю, — голос стал ещё мягче. — Но, видите ли, ваш совладелец уже согласен. Так что вопрос, скорее, в вашей позиции. Мы бы очень не хотели, чтобы вы остались в меньшинстве...

Связь пискнула и пропала.

Я стояла на ящике с телефоном в руке. Где-то внизу Пуля зевнула так сладко, что скулы свело даже у меня. Или это от страха?

Совладелец. Мой совладелец. Уже согласен.

Я медленно повернула голову.

По двору, мимо столовой, шёл Артём Ермаков. В суконке, с бревном на плече, спокойный, как всегда. Он прошёл мимо меня, мимо ящика, мимо Пули. Даже не взглянул.

А я смотрела ему в спину и чувствовала, как ночная благодарность, звёзды, мокрое полотенце, всё это превращается во что-то очень холодное и очень злое.

Обман.

Ложь.

Фарс.

— Ах ты ж... — сказала я тихо.

И слезла с ящика.

Глава 7

Догнала я его уже у дровяника.

Хотя «догнала» это, конечно, было очень громко сказано. Он с бревном шёл в два раза быстрее, чем я без бревна бежала. Бревно лежало у него на плече так буднично, будто это не шестьдесят килограммов дерева, а так, свёрнутый коврик. Рукава свитера были закатаны, на предплечье белел старый шрам, и я зачем-то отметила это тоже, хотя отмечать не собиралась.

Он сам остановился, сбросил бревно с плеча на козлы, и оно легло ровно, как по линейке. Меня это почему-то взбесило ещё сильнее.

— Стоять! — сказала я.

Ну он и так стоял, поэтому он просто повернулся, отряхнул ладони и поднял их вверх по типу «сдаюсь». Паяц!

— Стою.

— Ты продаёшь базу за моей спиной!

Это я сказала громко, на весь двор, специально, пусть все знают, какой он! Коля над мотором замер с ключом в руке, Витёк выронил сигарету, а тётя Валя на крыльце перестала вытирать тарелку, хотя та была сухая уже минут двадцать. Ну, или может у неё много тарелок.

Где-то за домом лениво тявкнула собака, и я подумала, что если сейчас никто не скажет ни слова, я начну лаять сама.

— Кому? — спросил Артём.

— Инвестору! Мне только что звонил некий Олег. Очень вежливый такой весь! И сказал, что совладелец уже согласен. Совладелец, Артём! Других совладельцев я тут не вижу!

— Плохо смотришь.

— Ах, я ещё и плохо смотрю?! — моему негодованию не было предела, и я отчаянно искала, куда бы его выпустить.

Внутри всё кипело и рвалось наружу, как молоко на плите, и я чувствовала, что ещё секунда — и меня понесёт в совершенно непечатную сторону.

А он молча развернулся и ушёл в контору. Просто взял и ушёл. Не оправдался, не начал объяснять, не стал со мной спорить. А я осталась стоять посреди двора, как дура, с открытым ртом и недосказанной гениальной речью про предательство. Коля медленно положил ключ, будто боялся спугнуть представление. Витёк, кажется, пожалел, что у него нет попкорна.

Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовала, как гнев потихоньку сменяется растерянностью. Потому что человек, которому ты только что кричала про предательство, не должен разворачиваться и уходить, он должен стоять и оправдываться. Это же законы жанра, я их не придумывала.

И пока я решала, бежать за ним или нет, он вернулся с картонной папкой, раскрыл её и протянул мне лист.

«Договор дарения». Шапка, печать, подписи. Даритель — Иванцов Сергей Николаевич. Одаряемый — Ермаков Артём Викторович. Доля в уставном капитале… двадцать процентов. Дата — два года назад.

Я прочитала это дважды, а в третий раз просто посмотрела на папин размашистый росчерк. Он подписывался так, будто расписывался на гипсе у друга. Бумага была чуть тёплая от его рук, чуть помятая на уголке, и почему-то именно это "помятое на уголке" заставило меня поверить, что всё это не подделка. Подделки бывают гладкие.

— Двадцать процентов, — сказала я.

— Двадцать.

— У тебя.

— У меня.

— И ты молчал.

— Ты не спрашивала. Ты сразу сообщила, что я на тебя работаю.

А вот это сейчас было обидно, в основном потому, что это было правдой. Причём правдой настолько очевидной, что даже Коля тихонько отвернулся, делая вид, что его крайне заинтересовал карбюратор.