Опасное наследство

Опасное наследство

Глава

Глава 1

Навигатор сдох на сто сорок третьем километре.

Просто мигнул, выдал жизнерадостное «Поиск спутников» и ушёл в астрал, откуда уже не вернулся. Телефон показывал одну палочку сети и та, подозреваю, была нарисована из вежливости.

— Ну отлично, — сказала я вслух сама себе, потому что больше сказать это было некому. — Приехали.

Вокруг стояли кедры. Много кедров. Неприлично много кедров. Они росли так плотно, будто сговорились не пускать сюда никого с московской пропиской и маникюром, и, честно говоря, у них почти получилось.

Дорога, если это недоразумение вообще заслуживало слова «дорога», представляла собой две глиняные колеи, полные воды, между которыми торчал хребет из камней, как холка у динозавра в брачный период. Мою арендованную «Крету» подбрасывало так, что я уже минут двадцать держала челюсть исключительно из инстинкта самосохранения. И в данном конкретном случае сохранить мне хотелось язык и зубы.

Октябрь. Сибирь. Девять часов перелёта, четыре часа на раздолбанной трассе по типу "направление туда" и вот это.

Папа, конечно, умел выбирать места.

"Пихтовый оберег", турбаза, тридцать два гектара, сорок процентов — твои, Алина Сергеевна, распишитесь вот здесь и здесь. Нотариус в Красноярске произносил это с таким лицом, будто вручал мне ключи от квартиры на Патриках. Я тогда ещё подумала: сорок процентов чего, простите?

Теперь понимала. Сорок процентов грязи, кедров и отсутствия сотовой связи. А уж предвкушаемого, в кавычках, мною предстоящего геморроя, так и на все сто.

Пока я, вибрируя на сиденье, подсчитывала процентные соотношения, колесо провалилось в яму, машина дёрнулась, мотор взвыл, и заглох.

— Нет. Нет-нет-нет, н-н-не-е-е-е сме-е-е-е-ей! — взвыла я, лупя ногами по педалям агонизирующей машины.

Трыц. Встали. Набекрень малость, но стояли твёрдо.

Я повернула ключ, "Крета" издала звук умирающего пылесоса и замолчала, окончательно обидевшись то ли на жизнь, то ли на меня. Не, ну же я не при чём же, да?

Я вышла, ну как "вышла", высунула ногу из машины, чтобы выйти всей самой, и она тут же по щиколотку ушла в жижу, вместе с белым кедом, который я покупала месяц назад, в сентябре и который прожил прекрасную, но короткую жизнь.

— Серьёзно??? — спросила я у тайги.

Тайга промолчала. Тайге было плевать.

Вытащив сначала ногу, а потом кроссовок, я прошкандыбала вокруг машины. М-да. Заднее правое колесо сидело в колее по самую ось, как будто его туда вкопали с умыслом. В голове мелькнула мысль позвонить в службу эвакуации, но телефон, который я в радости достала из кармана, был неумолим — одна палочка сети, которая то тухла, то гасла.

Никогда не считала себя трусихой, и тут я тоже не успела испугаться, потому что за поворотом, метрах в ста, заревел мотор.

Из-за деревьев выползал, подпрыгивая на ухабах, УАЗ. Не тот милый ретро-уазик с инстаграмных фото, а зверюга цвета болотной жабы, вся в брызгах грязи, с багажником на крыше, лебёдкой на морде и мордой, которая явно видела в этой жизни больше, чем я.

Он допрыгал, переваливаясь с боку на бок, до меня и остановился метрах в пяти. Двигатель заглох, дверь открылась и первое, что я подумала: «Ну всё, тут меня и закопают». Второе: «Хотя бы красиво, в одном кеде».

Мужик был высокий. Не «высокий» в смысле «на полголовы выше меня», а высокий в том смысле, что «мне придётся задирать подбородок, и это раздражает». Как ты туда поместился, родной?

Красная куртка, расстёгнутая, под ней чёрный бадлон. Да ты модник, ёпта. Небритый, лет тридцать, может, чуть больше. Движения спокойные, экономные, такие бывают у людей, которые не тратят свою энергию зря, потому что знают, где она может пригодиться.

Да, я, вообще-то, умная, несмотря на то, что молодая.

Он подошёл, остановился, посмотрел на машину, потом на меня, потом снова на машину, но уже чуть подольше, с куда большим интересом.

— Это что? — вопросил, засунув руки в карманы куртки.

— Это автомобиль, — любезно сообщила я. — Четыре колеса, руль. У вас такой же, только страшнее и дешевле.

Он поднял на меня глаза. Карие, но почему-то холодные.

Два момента:

1. Как тёплый цвет может быть холодным и

2. Почему никакой реакции на шутку? Вообще нулевая, будто я говорила в стену.

— Кроссовер... передний привод... резина летняя... — он перечислял это, как диагноз смертельной болезни. — Вы по какой дороге сюда ехали?

— По этой, — кивнула я головой в ту сторону, откуда двигалась и даже, для достоверности, ткнула пальцем.

Он проследил за моим пальцем и перекатился с носка на пятку и обратно.

— Эта — не дорога. Эта — лесовозная волока. Дорога была двенадцать километров назад, направо.

— Там не было никакого «направо».

— Было.

— Там был шлагбаум, — я ткнула пальцем в сторону, откуда приехала. — Поперёк. Один. И знак «проезд закрыт». И всё. Ни поворота, ни указателя, ни единой живой души на сорок километров.

Он чуть повернул голову. Я почти услышала, как у него в голове что-то щёлкнуло.

— И вы что сделали?

— А что я должна была сделать? — я сложила руки на груди. — Развернуться и поехать четыре часа обратно в Красноярск? Ночевать в машине? Я подняла шлагбаум. Он, между прочим, лёгкий. Если бы кто-то не хотел, чтобы его поднимали, повесил бы замок.

Он очень медленно провёл ладонью по лицу, сверху вниз. На секунду мне показалось, что он беззвучно считает до десяти. Или вспоминает фамилии всех, кто довёл его до такой жизни.

— Там был указатель, — сказал он наконец. — Синий. На столбе. "База "Пихтовый оберег", четырнадцать кэмэ".

— Не было.

— Я его ставил. В мае.

— Поздравляю. В октябре его нет.

Он замолчал, и это молчание мне не понравилось, и не потому, что он злился, а потому, что он перестал злиться. Взгляд ушёл мимо меня, в деревья, и стал каким-то... рабочим. Будто человек на секунду вышел из разговора и занялся чем-то другим.

А я стояла и усиленно вспоминала, был ли там какой-то указатель. Ну... ну не то, чтобы указатель...

— А, этот, — я махнула рукой. — Видела. Там мёд.

Он повернул голову. Медленно, как башня танка в спячке.

Глава 2

— Что там?

— Мёд, — повторила я терпеливо. — Жёлтая фанерка, от руки написано: «МЁД. КОПЧЁНАЯ РЫБА. 200 м». Я что, по-вашему, должна была свернуть к пасечнику? Я не к нему за мёдом ехала. Я ехала на базу отдыха.

— А под фанеркой вы посмотреть не пробовали?

— Зачем мне смотреть под фанеркой?

— Затем, что под ней указатель. Синий. "База "Пихтовый оберег", четырнадцать км.".

— В общем, — пошла я напролом, — мне мёд не нужен, мне нужна база, поэтому я развернулась и поехала искать дорогу.

— И нашли ту, где был шлагбаум?

— Ну да, — терпеливо объясняла я этому медведю очевидные вещи. — Раз шлагбаум — значит, дорога!

— Это шлагбаум лесхозовский. Дальше делянка, там валят с сентября, — он наконец посмотрел прямо на меня, и лучше бы не смотрел. — Если бы вам навстречу вышел лесовоз, мы бы с вами сейчас не беседовали. Тут не разъезжаются.

— Он был без замка! — возмутилась я. — Что я должна была подумать?

— Что нельзя ехать?

— В Москве, знаете ли, если что-то нельзя, там стоит человек и три камеры.

— В Москве, — согласился он, кивнув, — лесовозов меньше. И леса нет.

Мне надоело это пустое препирательство, тем более, что я была права, и я спросила:

— Мы будем как-то выходить из этой ситуации?

— Из какой? — вполне так натурально удивился этот медведь.

— Ну вот... — развела я руками, показывая на свой застрявший автомобиль и босую ногу, которая уже ничем, по количеству грязи, не отличалась от не босой.

— А я в неё не входил.

Я ажно задохнулась от возмущения!

— Вы не джентльмен! — выдала я единственному живому человеку в этой глуши, который, хотя бы в теории, мог бы мне помочь.

— Нет, — покачал он головой. — Но спасибо, что напомнили.

Его взгляд прошёлся по мне сверху донизу: по белому пуховику, который час назад был белым, по джинсам, по утопленнику-кеду, по чемодану на колёсиках, который торчал на заднем сиденье и выглядел здесь, как балерина в мясном цеху.

— Понятно, — сказал он.

— Что вам понятно?

— Всё.

— Знаете, обычно, когда мужчина говорит женщине «всё понятно», ему потом становится очень непонятно.

Он развернулся и пошёл прочь, но испугаться я снова не успела. Он открыл заднюю дверь своего УАЗа, вытащил трос, размотал его, прицепил к моей машине, не спрашивая разрешения. Руки у него были рабочие — большие, с содранными костяшками на правой.

Затем развернул свою жабу типа УАЗ, прицепил трос к себе и скомандовал:

— Садитесь за руль. Нейтраль. Руль прямо. Когда потяну — не газуйте.

— А если я хочу газовать? — приосанилась я, понимая, что меня не бросят.

Может, конечно, он и не джентльмен, но что-то мужское в нём однозначно присутствует, раз он не бросил девушку в беде.

— Тогда я вам больше не помогаю, — моментально проснулся в нём не джентльмен, — и вы идёте восемь километров пешком. По темноте. С чемоданом.

Я подумала секунду, и потом села за руль.

УАЗ взревел, трос натянулся, «Крету» выдернуло из ямы с чавкающим звуком, и я, кажется, впервые за сутки выдохнула.

Он вышел из машины, подошёл-отцепил трос-свернул-унёс-убрал. Всё это — молча, быстро, с раздражающей аккуратностью человека, который каждое движение делал тысячу раз.

— Спасибо, — сказала я, не выходя из машины, а просто открыв окно.

— Разворачивайтесь. Езжайте обратно двенадцать километров, потом налево, через час будете в Шалинском, там гостиница.

— Вы меня не поняли. Мне не в Шалинское, мне в "Пихтовый оберег".

— Даже так? — впервые в его лице промелькнуло хоть что-то похожее на эмоцию, правда. почему-то, не радостную. Тогда тем более разворачивайтесь.

И вот тут во мне что-то щёлкнуло, с таким звоном, что у меня на секундочку в глазах заискрило.

Я устала. Я летела девять часов. Я хоронила отца два месяца назад — человека, которого видела в последний раз, когда мне было одиннадцать, и которого всё равно почему-то хоронила так, будто у нас что-то было. Я потратила все отпускные на этот билет. И вот стою по щиколотку в глине, а мне какой-то таёжный Аполлон в грязных ботинках объясняет, в какую сторону разворачиваться.

— А вы вообще кто? — спросила я очень вежливо.

— Ермаков. Артём. Управляющий базой «Пихтовый оберег».

— О. Прекрасно, — я максимально радостно улыбнулась. — Тогда вы работаете на меня.

Это было, пожалуй, самое глупое, что я могла сказать, но Господи, как же мне это было нужно!

Он не вспыхнул, не рявкнул, он вообще никак не отреагировал. Он просто до-о-олго, до-о-о-олго посмотрел на меня, так внимательно, будто я была не человеком, а погодным явлением, которое надо переждать.

— На вас, — повторил он, едва заметно кивнув.

— Да, — задрала я подбородок. — Сорок процентов, доля моего отца. Я наследница. Документы в сумке, хотите — покажу.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что бумага и база — разные вещи, — он кивнул куда-то в сторону деревьев. — У вас на бумаге написано просто: «Тридцать два гектара». А тут — тридцать два гектара тайги, в которой в прошлом году двое заблудились, и одного мы нашли на четвёртые сутки. У вас написано: «Жилые объекты». А тут — восемь домиков, генератор восемьдесят седьмого года и дизель, который жрёт сто литров в неделю. У вас написано: «доля», а тут люди живут, четырнадцать человек персонала, круглый год.

— И вы считаете, что я этого не пойму.

— Я считаю, что у вас летняя резина, и синий указатель, которого не было.

Знаете, бывают фразы, после которых хочется сделать что-то непоправимое. Например, толкнуть человека в лужу. Я даже прикинула траекторию, но он был килограммов на сорок тяжелее, и, подозреваю, в луже в итоге оказалась бы я.

— Прекрасно, — сказала я вместо этого. — Тогда поехали. Покажете мне мой генератор восемьдесят седьмого года.

— Вы не доедете. Там брод.

— Значит, вы меня отбуксируете.

— Не буду.

— Будете, — я в порыве жуткой обиды топнула босой ногой, попала по кочке и охнула.

— Нет.

— Тогда я поеду сама. И застряну в броде. И вам всё равно придётся меня вытаскивать, только уже ночью и из воды, — я развела руками. — Выбирайте, Артём. Я тут вообще-то предлагаю вам сэкономить время.

Он молчал секунд пять, а потом — я могу поклясться — у него на долю секунды дёрнулся угол рта. Не улыбка, а так, что-то нечто с намёком на тень возможности улыбки. Но я заметила, и мне стало неприлично приятно.

— Чемодан, — сказал он.

— Что?

— Чемодан в УАЗ. Машину бросьте здесь, завтра трактором вытащим, — он уже шёл к своей жабе. — И кеды снимите, у меня салон чистый.

— Он у вас в грязи по самые ручки!

— Снаружи. Внутри чистый.

— Но чемодан!

— Сама, — отрезал он, открывая дверцу своего драндулета и усаживаясь в него.

Глава 3

... Спустя двадцать минут и три килограмма возмущений шёпотом, я сидела в УАЗике, в одном носке на одной ноге, без носка на второй ноге, обнимая чемодан, и смотрела, как за окном проплывают кедры.

А, ну да, и старалась не глотать слёзы слишком уж громко.

Машину трясло так, что я прикусила язык дважды. В салоне пахло бензином, кофе и чем-то хвойным. Радио молчало. Он не включал музыку и не задавал вопросов — просто вёл, иногда переключая какие-то рычаги, которых в нормальных машинах вообще не бывает.

— Долго ещё? — не выдержала я, клацнув зубами на очередном ухабе.

— Сорок минут.

— А связь там есть?

— На вышке у столовой. Если встать на ящик.

— Вы шутите.

— Нет.

Я снова уставилась в окно. За деревьями мелькнула лента воды — широкая, свинцовая, с белыми барашками на перекате. Река. Большая. Красивая до оторопи.

— Это что?

— Караульная.

— Река?

— Река.

— Красиво.

— Четверо утонувших за десять лет, — сказал он ровно. — Не ходите туда одна.

Я хотела ответить что-нибудь дерзкое, но почему-то не стала.

Минут через тридцать кедры расступились, и я поняла, что сайт врал.

У «Пихтового оберега» был сайт, я тщательно изучила его в самолёте: восемь слайдов, домики в закатном свете, девушка в пледе с кружкой, надпись «уединение и комфорт». Я даже сохранила фото в заметки.

Девушки в пледе не было.

Был дым из трубы, была гора досок под навесом, были шесть перевёрнутых лодок и мужик, который возился с мотором, разложив детали прямо на земле. Пахло соляркой, рыбой и почему-то свежим хлебом. Где-то за домами визжала болгарка.

Вот что тут было, так это уединения — его было по самые гланды.

Это была не турбаза. Это был колхоз. Дикий и нецивилизованный.

— Я думала, тут отдыхают, — поражённо еле выдавила я из себя.

— Тут отдыхают с мая по сентябрь, — ответил Артём, глуша двигатель. — Сейчас октябрь. Сейчас тут готовятся к тому, чтобы в мае было где отдыхать, и идёт глобальная перестройка, чтобы было где отдыхать и с сентября по май.

Из-за угла столовой вылетела собака размером с телёнка и понеслась к машине, лая так, будто ей за это доплачивают биткоинами.

Я даже забыла, как визжать, глядя на всех парах приближающегося лохматого монстра. Помню только, что начала приседать и как-то странно заваливаться на бок.

— Это Пуля. Она не кусается, — услышала я мужской голос над своим ухом и меня вздёрнули наверх, крепко держа за локоть.

— А что она делает? — спросила я, пытаясь унять дрожащие колени и поймать равновесие.

— Знакомится.

Знакомство заключалось в том, что Пуля сунула морду мне в колени и всем весом прижала к двери машины. Я стояла в двух резиновых сапогах сорок третьего размера, которые Ермаков выдал мне в машине, держалась за чемодан и чувствовала, как в сапог медленно затекает собачий энтузиазм.

Болгарка смолкла.

Я проморгалась, подняла голову и обнаружила, что на меня смотрят. Мужик у лодок, две женщины на крыльце столовой и молодой совсем парень с болгаркой — тот поднял щиток и просто завис.

— Чего они?

— А ты видела себя?

Я посмотрела вниз. Белый пуховик цвета «глина», джинсы по колено в той же гамме, сапоги-лыжи, в руке — чемодан на колёсиках с ручкой-телескопом.

— Логично.

Женщина в фартуке спустилась с крыльца, вытирая руки.

— Тёма. Это кто?

— Это Алина, — сказал Артём. — Дочь Сергеича.

Женщина замерла, полотенце перестало двигаться, а глаза наоборот — двигались, увеличиваясь в размерах.

— Какая дочь?

— Та самая.

— Погоди, — она перевела взгляд на меня, потом снова на него. — Ты знал, что она едет?

— Знал.

— И молчал?

— Я надеялся, что она не приедет.

— Тёма! — всплеснула она руками. — Господи, да у нас же ничего не готово! У нас постель не стирана! У нас в гостевом крыло не топлено с сентября!

— Я не привередливая, — быстро сказала я, стараясь успокоить сердобольную женщину.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который сообщил, что ему «не холодно», стоя в декабре в шортах.

— Деточка, ты вообще знаешь, что такое «не топлено с сентября»?

— Это... прохладно?

— Это минус четыре внутри и иней на подушке.

— Отлично, — сказала я бодро. — Значит, будет как в скандинавском спа.

Кто-то за моей спиной хрюкнул, и парень с болгаркой поспешно опустил щиток.

Женщина поджала губы, развернулась к Артёму и произнесла с убийственной нежностью:

— Тём. Ты её по дороге хоть покормил?

— Нет. Я не ехал её встречать. Я нашёл её на волоке, случайно.

— Ну ты и чурбан, — выдала она ему и сразу обратилась ко мне: — Меня зовут Валентина Павловна, можно просто тётя Валя. Сейчас Тёма тебя поселит, и ты приходи ко мне, в столовую, вон она, — она махнула рукой в направлении одноэтажного длинного здания, — я тебя покормлю с дороги.

Гневно зыркнув на Ермакова и покачав головой, она ушла в столовую, громко сообщив кому-то, что некоторым бог вместо головы выдал бревно, и бревно, между прочим, тоже требует ухода.

Ермаков усмехнулся, взял мой чемодан в одну руку, как пакет с хлебом, и пошёл к большому дому. Я потащилась следом, увязая сапогами и стараясь их не потерять по дороге.

— Куда мы?

— В контору. Заодно согреешься.

Дом был старый, бревенчатый, с просевшим крыльцом. Вторая ступенька скрипнула как живая. Дверь открылась без ключа, и это почему-то поразило меня сильнее всего остального.

— Вы не запираете?

— А от кого?

Внутри пахло печкой. Длинный стол, лавки, чугунная плита, на стене — графики, какие-то накладные на гвозде, календарь за позапрошлый год.

И фотографии.

Не в рамках, а просто пришпиленные кнопками, внахлёст, слоями, лет за двадцать. Лодки, рыба, снег, люди. Я подошла, просто чтобы не стоять посреди чужого дома столбом.

Отец был везде. Молодой, худой, в нелепой кепке. Постарше, бородатый, с топором. Рядом с Артёмом, который на фото выглядел моложе и, кажется, умел улыбаться.

А чуть левее, у самого края, висело фото, где этот самый бородатый мужик держал на вытянутых руках младенца в розовом чепчике.

Я смотрела на него секунд пять.

— Это я, — сказала я.

— Угу.

— Он восемнадцать лет не приезжал.

— Угу.

— А фотку повесил.

— Он много чего вешал, — сказал Артём ровно. — Вешать проще, чем ехать.

Я подумала, что за эту фразу его можно либо ударить, либо поблагодарить. И почему-то выбрала второе — молча, внутри, никому не сообщая.

Он открыл печную дверцу, закинул два полена, чиркнул спичкой.

— Ладно, — я откашлялась и включила деловой тон, который прекрасно работал на планёрках и, как выяснилось, абсолютно не работал в тайге. — Давай к делу. Сорок процентов мои, я их не продаю. Где я живу, что я подписываю и когда мне покажут этот ваш легендарный генератор восемьдесят седьмого года?

— Генератор покажу завтра, подписывать пока нечего, — он закрыл дверцу. — А живёшь ты здесь.

— В конторе?

— В большом доме.

— Так, — сказала я. — Отлично. Большой дом — это хорошо. Большой дом — это звучит. Сколько комнат?

— Три.

— Прекрасно.

— Одна моя, — сказал Артём, вытирая руки о тряпку. — Вторая завалена снастями по потолок. В третьей жил твой отец, и там с июля никто не заходил.

Я медленно повернулась.

— Подожди. Ты сейчас сказал, что мы с тобой будем жить в одном доме?

— Я сказал, что в гостевом ты за ночь околеешь, а топить его сутки минимум, — он повесил тряпку на гвоздь. — Через сутки переедешь. Если захочешь.

— А если не захочу через сутки, а захочу прямо сейчас?

— Тогда к Вальке. У Вальки муж, трое детей и кот, который спит на лице.

Я открыла рот, чтобы сказать что-нибудь уничтожающее, и в этот момент снаружи, со стороны реки, что-то бабахнуло.

Какой-то протяжный железный грохот, визг, и следом донёсся чей-то длинный, вдохновенный и витиеватый мат.

Артём уже был у двери.

— Что это? — крикнула я.

— Это, — сказал он, не оборачиваясь, — твои сорок процентов.

Глава 4

Бежать или не бежать следом, где мои сорок процентов бабахают, визжат и громыхают вообще вот не стояло! Но бежать в сапогах сорок третьего размера, это как бежать в двух вёдрах. Каждый шаг сапог делает отдельно от тебя, а потом догоняет, да ещё и под коленки подпинывает, чтобы, значит, стопудово упала!

Но не на ту напали, сапоги! Как могла, бежала, но когда я только обогнула столовую, Ермаков был уже у реки. Высокий, красный, быстрый, как пожарная машина, только без сирены. Сирену заменял тот самый мат, который не прекращался ни на секунду и, кажется, даже не повторялся.

На берегу виднелась какая-то бетонная горка, уходящая прямо в воду. По ней шли рельсы, на рельсах стояла железная тележка, а на тележке висел катер. Белый, тяжёлый, с синей полосой. Висел он неправильно: задом в реке, носом в небо, и медленно, со скрежетом, продолжал сползать.

Под носом катера, вцепившись в тележку, стоял какой-то мужик и уже пунцово-бордовый лицом, держал этот катер. Руками. Лицо у него от натуги уже пошло синими пятнами, и материл он, судя по интонации, лично реку.

— Коля, бросай! — рявкнул Ермаков.

— Ага, щас! Уплывёт!

— Бросай, сказал! Иначе ты уплывёшь, прямиком в операционный блок!

— Только с ним! — взревел Коля, упираясь ещё сильнее в тележку.

Парень с болгаркой и ещё двое мужиков, взявшихся непонятно откуда, уже облепили тележку. Артём упёрся плечом в борт, и вся эта конструкция из людей, железа и нецензурной лексики замерла, тяжело отдыхиваясь.

А я поняла, что настал мой звёздный час.

— Так! — я вскинула руку, как на планёрке, дошкандыбав наконец вместе с сапогами к месту чэпэ. — Никто ничего не трогает! Надо вызвать МЧС!

Похоже, я брякнула какую-то несусветную глупость, потому что помимо мужиков, замерла, на мгновение, кажется, даже река.

— Девушка, — прокряхтел красный Коля, не отпуская катер, — МЧС — это мы. Ближайшие другие — в Шалинском. Через два часа будут, если дорогу найдут.

Парень с болгаркой хрюкнул второй раз за день, и у меня появилось стойкое ощущение, что я ему этот вечер скрашиваю.

— Тогда... — я лихорадочно искала, чем ещё поруководить. — Тогда надо его закрепить!

— Спасибо, — прорычал Артём, — без тебя бы мы не сообразили. — Витёк, тащи цепь. Коля, на счёт три отходишь. Раз, два...

Дальше всё происходило без меня. Цепь, крюк, какое-то бревно под колесо, и катер встал, как вкопанный. Коля отошёл, сел прямо на мокрый бетон и закурил с таким лицом, будто только что родил.

Я, понимая, что руководство спасательной операций утекает из моих рук, резво сделала шаг вперёд, чтобы сказать что-нибудь ободряющее и умно-направляющее, и сапог остался на месте. Сапог решил, что дальше не пойдёт, и врос в прибрежную глину. Я вытащила ногу и по инерции сделала ещё шаг в одном носке, прямо на мокрый бетон, покрытый тиной.

Бетон оказался скользким, как совесть депутата.

Ноги поехали вперёд, я поехала назад, мир поехал вбок. Я успела подумать, что Караульная холодная, а потом что-то рвануло меня за шиворот, и я повисла. Капюшон пуховика врезался под подбородок, ноги болтались, а сама я покачивалась, как котёнок в пасти у кошки.

Артём держал меня за капюшон одной рукой, и даже без видимых усилий.

— У тебя традиция? — спросил он, разворачивая меня по воздуху к себе лицом.

— Какая? — прохрипела я, прокручиваясь, как игрушка на ёлке.

— Терять обувь в первые десять минут после того, как ты её надела.