Дом на берегу

— Ты кто по жизни? — спросил его однажды Гвоздь — здоровый мужик с наколками на пальцах, «смотрящий» за бараком.

— Никто, — сказал Сен. — Сын никто.

Гвоздь засмеялся. Хрипло, как старый пёс.

— Никто — это хорошо. Никто не предаст. Никто не сдаст. Будешь при нас.

Сен кивнул, он не знал, что это значит. Но чувствовал: это — шанс, шанс выжить, шанс подняться, шанс стать кем-то.

И он стал, не сразу, постепенно. Он входил в ближний круг, слушал разговоры, запоминал имена, узнавал, кто чем дышит, кто с кем дружит. А главное кто кого ненавидит, кто кому должен…

А потом — освобождение. 1979 год. Он вышел на волю. Худой, тихий, смотрящий в пол, его считали странным, но за странностью скрывалось другое. Он знал, кто он, знал, чей он внук и знал, что однажды за ним придут.

Олег Дёмин родился в 1951 году в Комсомольске-на-Амуре — в городе, который сам был построен на костях заключённых, на болотах, среди тайги. Он был из тех, кого на Дальнем Востоке называли «горожанами» — не ссыльный, не приезжий, а коренной. Его отец работал на судостроительном заводе, мать — в столовой. Семья была бедной, но не нищей. Еды хватало. Денег — нет.

Первая судимость у Дёмина была в 1968 году — за драку. Ему было семнадцать. Драка была уличной, глупой, пьяной. Но кто-то из участников оказался сыном начальника милиции. Дёмина посадили на два года. Он отсидел от звонка до звонка. В колонии для несовершеннолетних он впервые увидел, как устроен преступный мир. И понял: там есть порядок, там есть правила, там есть иерархия. Там есть уважение - всё то, чего не было на воле.

Он вышел в 1970 году. Ему было девятнадцать, он вернулся в Комсомольск, устроился на завод, женился. Родился сын - жизнь шла по накатанной колее: работа, дом, семья. Но Дёмин скучал. Скучал по тому чувству, которое испытывал в колонии — чувству, что ты кому-то нужен. Что ты что-то значишь. Что ты не просто винтик в машине.

В 1974 году он снова попал под суд — на этот раз за кражу. Два года - отсидел, вышел в 1976-м. Вернулся и начал работать, но что-то в нём сломалось. Что-то, что раньше держало его на плаву, — ушло. Он начал пить, потом — драться, потом — воровать. В 1979 году он получил свой третий срок, на этот раз — за разбой. Пять лет. Он попал в «крытую» тюрьму — в Тобольск, в спецтюрьму, где сидели самые отъявленные, там он познакомился с ворами в законе, он узнал, что такое «общак» — не воровская касса, а нечто большее. Идеология. Сеть. Власть.

1980 год. Тобольск. Спецтюрьма. Олег Дёмин лежал на койке в тюремном лазарете и смотрел в потолок. Капель с потолка стучала монотонно, как метроном, отмеряя минуты его жизни. Он не был болен, просто устал — от бесконечных этапов, пересылок, карцеров и штрафных изоляторов. За плечами было уже больше десяти лет, проведённых в разных тюрьмах и лагерях. За это время он успел понять главное: система не сломает его, если он сам не сломается. И ещё одно: без власти нет свободы - даже в тюрьме.

В лазарете было тихо, только капель с потолка — да ещё далёкий гул котельной, доносившийся сквозь толстые стены. Дёмин думал о Комсомольске, о пацанах, которые ждали его на воле, а самое главное о деле, которое он начал и не собирался бросать. Он знал: рано или поздно он выйдет и тогда — начнётся. Но для того, чтобы начать по-настоящему, ему нужно было признание, не от пацанов — от воров. От тех, кто держит «закон». Без их слова он останется «комсомольцем». Выскочкой. Чужаком.

Дверь открылась. Вошёл Дедушка Абдула — грузный, седой, с тяжёлым взглядом и остеомиелитом в костях, от которого он хромал на правую ногу. Вор в законе из Средней Азии, он держал всесоюзный общак, но сам жил в Ташкенте. За ним — ещё двое: Дато — худой, жилистый, с хищным лицом и Кислицын — молодой, но уже авторитетный, он сидел в Тобольске второй раз и знал Дёмина ещё по Комсомольску. Именно Кислицын был тем, кто должен был поддержать коронацию.

Дедушка Абдула сел на табурет,и смотрел на Дёмина долго, внимательно как смотрят на человека, которого собираются либо приблизить, либо уничтожить.

— Слышал о тебе, — сказал Абдула. Голос был низкий, скрипучий. — Говорят, ты хочешь стать вором.

— Хочу, — сказал Дёмин.

— Почему?

— Потому что без «закона» — нет порядка. А без порядка — нет жизни.

Абдула усмехнулся. Одними губами. Невесело.

— Красиво говоришь. Как комсомолец.

Дёмин не обиделся. Он знал: это проверка. Он знал: «комсомолец» — это клеймо, но он также знал: клеймо можно смыть - только кровью, только делом.

— Я не комсомолец, — сказал он. — Я — вор. Я сидел. Я воровал. Я буду воровать, но я не буду воровать один. Я хочу объединить всех порядочных, чтобы был общак, чтобы был порядок - чтобы все жили по закону. ПО НАШЕМУ ЗАКОНУ

Абдула молчал. Смотрел. Потом повернулся к Кислицыну.

— Ты его знаешь?

— Знаю, — сказал Кислицын. — Он из Комсомольска, он не предаст, он — свой.

Абдула кивнул, медленно, как будто решал что-то внутри себя. Потом сказал:

— Ладно. Но запомни: вор — это не титул, а долг. Ты будешь отвечать за всех, за каждого пацана, за каждую семью, за воровские деньги, за воровской ход на Дальнем Востоке и если ты предашь — мы тебя найдём. Где бы ты ни был. Понял?

— Понял.

Абдула встал, подошёл к Дёмину и положил руку ему на плечо - тяжёлую, как камень.

— Тогда — с сегодняшнего дня ты — вор и имя тебе — Дёма. Иди с Богом и помни: сегодня ты приобрел новую семью - ОДНУ ЕДИНСТВЕННУЮ.

Дедушка Абдула вышел и палаты, Дато — отправился за ним. Кислицын немного задержался, посмотрел на Дёму и улыбнулся - одними губами, как будто поздравлял и как будто предупреждал.

— Теперь ты — наш, — сказал Кислый. — Не подведи.

Дёмин остался один. Он лежал на койке и смотрел в потолок, капель стучала монотонно как метроном.

Дема не чувствовал радости или гордости. Он чувствовал тяжесть ответственности, тяжесть «закона» - тяжесть будущего.

Он закрыл глаза и впервые за долгое время — уснул спокойно.

В 1980 году, сразу после коронации, Дёмин начал действовать. Он не мог выйти на волю — срок ещё не кончился, — но у него были люди: Кислый, Дато, пацаны из Комсомольска, которые ждали его. Они начали объединять разрозненные банды Дальнего Востока под одним началом.

В Комсомольске-на-Амуре было несколько группировок: «спортсмены» — бывшие борцы и боксёры, которые «крышевали» рынки с его теневой экономикой; «рецидивисты» — те, кто сидел и вернулся; «уличные» — молодые парни из рабочих районов которые враждовали друг с другом - делили территории. Убивали друг друга. Дёмин — через Кислицына — предложил им объединиться. Не вокруг него а — вокруг идеи. Вокруг «общака». Вокруг «закона».

К 1982 году структура, которую он назвал «Союз арестантов», уже существовала. Не официально — подпольно, но она работала с общим фондом, с общими правилами с общей целью.

Дёмин создал вертикаль, которая работала как часы.

Первый уровень — «общак». Общая касса - все деньги, которые собирали «бригады», стекались в один фонд. Из этого фонда платили за адвокатов тем, кто попал в тюрьму. Платили семьям тех, кто погиб. Платили за «крышу» — милиции, прокуратуре, судам. Платили за оружие. Платили за информацию.

Второй уровень — «положенцы». Дёмин назначал своих людей в городах и районах. Они управляли территориями, собирали дань и решали споры, держали ответ перед Дёминым.

Третий уровень — «смотрящие». Они управляли районами внутри городов, держали точки, собирали дань и передавали «положенцам».

Четвёртый уровень — «братва» - исполнители, молодые парни а так же уголовники которым не выпала честь быть смотрящим или положенцем. Они «крышевали» ларьки, кафе, рынки, «выбивали» долги, охраняли «авторитетов».

Дёмин не вмешивался в дела «бригад». Он не решал, кого «крышевать», а кого нет - он строил стратегию, решал куда двигаться дальше. Демин смотрел на будущую карту Дальнего Востока и видел то, чего не видели другие: Хабаровск, Владивосток, Магадан, Петропавловск-Камчатский, — Сахалин.

В 1981 году Дёмин отправил на Сахалин своего человека. Молодого, амбициозного, с холодными глазами. Его звали Кислый он должен был стать «положенцем» за островом. Но в 1981 году на Сахалине ещё не было «Союза арестантов». Там были разрозненные банды; «спортсмены», «рецидивисты», «уличные». Там были корейцы — потомки тех, кто остался после 1945 года, там были русские, нивхи, айны все они жили по-разному - все они не доверяли друг другу.

Кислицын приехал в Южно-Сахалинск. Он снял номер в гостинице и начал наводить мосты: знакомится с людьми. Он искал своих людей — тех, кто знает остров, кто знает людей, кто знает, как здесь всё устроено и кто в дальнейшем будет строить структуру - Союз арестантов.

Кислого интересовал север, вернее Дёма заинтересовался нефтью. И первичной задачей нужно было найти преданного и идейного человека на севере и он нашел его. В Ногликах. Тихий, худой, всегда смотрящий в пол. Молодой уголовник Сен.

Кислицын приехал в Ноглики и нашел Сена на берегу Тыми. Сел рядом и достав сигарету, закурил.

— Ты Сен? — спросил он.

— Да.

— Я от Дёмы из Комсомольска. Ты знаешь, кто такой Дёма?

— Нет.

— Вор, первый коронованный Вор на Дальнем Востоке. — Кислицын затянулся. — Ты нам подходишь, будешь двигаться от нас.

Сен молчал, он не знал, кто такой Дёма, не знал, что такое «Союз арестантов». В лагере он много слышал про воров но их не было на Сахалине, но он чувствовал: это — шанс, шанс выжить, шанс подняться и стать кем-то.

— Что надо делать? — спросил он.

— Смотреть, слушать, запоминать — сообщить мне.

— Хорошо, — сказал Сен. — Буду смотреть.

Кислицын ушел и Сен остался один, он смотрел на реку. Река шумела, ровно, тихо - как дыхание спящего зверя.

Он не знал, что через десять лет станет «положенцем» за Севером, не знал, что будет держать в страхе Ноглики, Оху, Ныш, Александровск, Тымовское. Он не знал, что будет держать ответ перед «Союзом арестантов», не знал, что однажды ему придется выбирать — между теми, кто из-за моря, и той, кто между мирами.

Но он чувствовал: выбор уже близко.

Сахалин в 1980 году был островом контрастов. С одной стороны — рыба. Рыбопромышленный комплекс давал 40–45 % всей промышленной продукции области. Рыбзаводы работали круглосуточно: кета, горбуша, икра, крабы — всё это шло на экспорт в Японию, Корею, Китай. К началу 80-х на острове работали 18 рыбоводных заводов мощностью 855 млн штук молоди в год. С другой — лес. Лесозаготовки, леспромхозы, лесовозы. Древесина уходила на материк, в Японию, в Корею. С третьей — уголь. Шахты в Александровске, в Углегорске, в Горнозаводске. Уголь шёл на электростанции, на корабли, на экспорт. И наконец — нефть. В 1976–1982 годах на северо-восточном шельфе Сахалина было открыто два крупных месторождения — Чайво и Одопту. Японская фирма «Содеко» участвовала в разведке. Но добыча ещё не началась, нефть была в земле. Она ждала. Как и всё на этом острове.

Люди на Сахалине жили по-разному. В городах — в Южно-Сахалинске, в Холмске, в Корсакове — было больше возможностей. Магазины, школы, больницы, кинотеатры. В посёлках — в Ногликах, в Ныше, в Охе — жизнь была проще. Рыбзавод, совхоз, клуб. Водка, карты, драки. И тишина. Та самая тишина, которая бывает только на Севере — глубокая, плотная, как вода в омуте.

Ноглики в 1980 году были посёлком городского типа с населением около семи тысяч человек. Административный центр Ногликского района. Здесь жили нивхи, русские, корейцы, украинцы. Здесь работали рыбзавод, леспромхоз, нефтеразведка. Здесь была школа-интернат, больница, клуб, магазины. Здесь жил Сен. Здесь жила Мария. Здесь начиналась история.

Криминальная обстановка в 1980 году была ещё относительно спокойной. Раскрываемость убийств составляла 80–90 %. Милиция работала, но уже тогда — в начале 1980-х — начали появляться первые «бригады». Молодые парни, бывшие спортсмены, «крышевали» рыбные точки, они не работали — они жили преступлениями: вымогательство, контрабанда, крышевание - это было новое и страшное. Это было будущее.

Иван вернулся в Ноглики к вечеру. Он сидел в своём кабинете — маленькой комнате на втором этаже, с окном, выходящим на Советскую, — и смотрел на фотографию: на символы, спираль, зигзаг, н круг с крестом.

Он не знал, что это значит. Но чувствовал: это — ключ. Ключ к чему-то большему, чем убийство одного человека.

Достав блокнот записал: «Фотография Логинова. Айнские символы. Книга Айойны. Тонкори. Двенадцать инау. Найти до пробуждения». Потом добавил: «Крылов. Областное управление. Забрал дело. Подозрительно».

Закрыв блокнот, закурил. За окном темнело, небо было серым, низким.

Иван понял, что это дело он не бросит. Никогда.