Дом на берегу

Ей было семнадцать. Она не знала, что такое судьба. Она хотела простых вещей: чтобы рыба шла хорошо, чтобы бабушка не болела, чтобы парни в клубе не смотрели на неё так, будто она была не такой, как все. Но она была не такой, как все. Она это знала. Знала с детства. Знала, когда смотрела в воду и видела в отражении не своё лицо, а чью-то морду — тёмную, с вертикальными зрачками. Знала, когда слышала шёпот реки — тихий, настойчивый, зовущий.

Она была одета в простую одежду — тёмную вязаную кофту, юбку до колен, резиновые сапоги. На шее — тонкая нитка бус из речных ракушек. На руках — мозоли. Она была очень красивой. Но в ней было скрыто что-то такое, что заставляло смотреть. Что-то, что не давало отвести взгляд.

— Здравствуйте, — сказал Иван. — Я из милиции. Сысуев. Можно войти?

Девушка молчала. Она смотрела на него — не прямо, а чуть мимо, как будто видела что-то за его плечом. Потом кивнула и отступила в сторону.

Иван вошёл. Дом был маленький, низкий, с земляным полом и печкой в углу. Пахло травами — сушёными, горькими. На стенах висели пучки каких-то растений, старые сети, деревянные фигурки. На столе лежал бубен — круглый, с натянутой кожей.

Фучи сидела у печки. Она не обернулась.

— Садись, — сказала она. — Чай будешь?

— Спасибо, — сказал Иван. Он сел на лавку. Мария (MatkachiCape) осталась стоять у двери.

— Я хотел спросить про убитого, — начал Иван. — Вы сказали, что он что то искал. Что именно?

Фучи молчала. Она смотрела на огонь в печи. Огонь трещал. Огонь жил.

— Палочки, — сказала она наконец. — Он искал палочки. Инау.

— Что это?

— Священные палочки. Наши. Айнские. Через них мы говорим с камуями.

Иван нахмурился.

— И он нашёл?

— Нет. — Фучи повернулась. Её лицо было тёмным, как старая кора. — Не нашёл. Но он был близко. Слишком близко.

— Кто его убил?

— Тот, кто не хочет, чтобы инау нашли.

Иван записал. Потом посмотрел на Марию (MatkachiCape). Девушка всё ещё стояла у двери. Она смотрела на бубен на столе.

— А вы, — спросил Иван. — Вы знаете что-нибудь? Видели кого-нибудь?

Мария (MatkachiCape) перевела на него взгляд. Иван почувствовал, как по спине пробежал холод. Глаза у неё были странные. Слишком тёмные. Слишком глубокие.

— Видела, — сказала она. Голос был тихий, но ясный. — На дороге. Утром. Человек стоял. Смотрел.

— Какой человек?

— Не знаю. Далеко. Лица не видно.

— Во что одет?

— Тёмное. Куртка. И кепка.

Иван записал. Потом спросил:

— Он что-нибудь делал?

Мария (MatkachiCape) покачала головой.

— Стоял. Смотрел. Потом ушёл.

Иван кивнул. Он встал, поблагодарил Фучи, кивнул Марии (MatkachiCape) и вышел.

На улице он остановился. Закурил. Посмотрел на реку. Река шумела. Ровно, тихо.

Он не знал, что думать. Дело было странным. Убитый — геолог, искавший какие-то палочки. Старуха-шаманка, говорящая с рекой. Девушка со странными глазами. И узор на спине — спираль, зигзаг, знак, которого он не понимал.

Иван достал блокнот и посмотрел на запись: «Инау. Священные палочки. Айнские. Через них говорят с камуями».

Он не верил в духов. Он верил в факты. Но факты были странные.

Иван закрыл блокнот, бросил окурок в лужу и пошёл к машине.

Вечером Сысуев сидел в своём кабинете в Ногликском ОВД — маленькой комнате на втором этаже, с окном, выходящим на Советскую. На столе лежали фотографии тела, протокол осмотра, блокнот с записями. Он смотрел на них и думал.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл сержант — молодой, круглолицый, с веснушками.

— Товарищ капитан, — сказал он. — Тут это... Из Южного звонили. Спрашивали про геолога.

Иван поднял голову.

— Кто звонил?

— Не представились. Сказали — из областного управления. Интересовались, нашли ли тело. И просили сообщить, если что-то найдём.

— Странно, — сказал Иван. — Я ещё никому не докладывал.

Сержант пожал плечами.

— Ну, может, они откуда-то знают.

Иван нахмурился. Он не любил, когда кто-то знал больше него.

— Ладно, — сказал он. — Иди.

Сержант вышел. Иван остался один.

Он снова посмотрел на фотографии. На узор. На спираль. На зигзаг. Иван не знал, что это значит, но чувствовал: это только начало.

Ночью Иван не спал. Он лежал на кровати в своей квартире — маленькой, двухкомнатной, — и смотрел в потолок. В голове крутились мысли.

Геолог. Инау. Шаманка. Девушка.

Он встал, оделся, вышел на улицу. Ночь была холодной. Небо — чёрным, без звёзд. Только луна — бледная, мутная, как запотевшее стекло.

Иван пошёл к реке. Не потому что хотел. Просто ноги сами несли.

На берегу, у самой воды, кто-то стоял. Иван прищурился. Это была Мария (MatkachiCape). Она стояла по колено в воде — босая, в одной рубахе, — и смотрела вниз. В воду.

Иван хотел окликнуть её. Но не смог. Горло сжало.

Он смотрел, как девушка наклоняется. Как опускает руку в воду. Как что-то достаёт. Маленькое. Деревянное. Палочку.

Инау.

Мария (MatkachiCape) подняла палочку. Посмотрела на неё. И улыбнулась.

Иван сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом повернулся и пошёл домой.

Он не знал, что это значит. Но чувствовал: он только что видел что-то, чего видеть не должен был.

Утром Иван снова приехал в Ныш. Он хотел поговорить с Марией (MatkachiCape). Но когда он подошёл к дому, дверь была открыта. Настежь.

Он вошёл. В доме было пусто. Фучи лежала на полу. Мёртвая. В руке — инау. На стене — символ. Спираль. Зигзаг.

Марии (MatkachiCape) не было.

Иван вышел на улицу. Посмотрел на реку. Река шумела. Ровно, тихо.

Он достал блокнот и записал: «Фучи убита. Мария исчезла. Убийца — неизвестен. Следов нет».

Он закрыл блокнот. Посмотрел на небо. Небо было серым, низким.

Иван закурил. И понял, что это дело он не бросит. Никогда.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДОРОГА НА НОГЛИКИ

Мария (MatkachiCape) вышла из Ныша за час до рассвета.

Она не пошла через село — не хотела, чтобы её видели. Обогнула огороды, прошла мимо бань, стоявших на отшибе у самой воды, мимо поленниц, сложенных под навесами, мимо старой лодки, перевёрнутой вверх днищем и наполовину вросшей в землю. Тропинка вела вдоль берега, потом свернула в тайгу — узкая, едва заметная, она вилась между деревьями, как змея, и Мария (MatkachiCape) шла по ней, не оглядываясь. За спиной у неё был старый рюкзак, в котором лежали краюха хлеба, копченая кета, спички в жестяной коробке и инау — та самая палочка, что дала бабушка. Она завернула её в тряпицу и спрятала во внутренний карман кофты. Палочка была тёплой — не как дерево на солнце, а как рука, которую держишь в своей. Иногда Мария (MatkachiCape) останавливалась, доставала её и смотрела. Стружки вились, как кудри, и в каждой было что-то живое — не движение, а присутствие. Она не понимала, что это значит. Но чувствовала: палочка её не отпустит.

Тайга вокруг была не такой, как в Ныше. Здесь, ближе к Ногликам, начиналась другая земля. Лиственницы стояли реже, между ними пробивался кедровый стланик — низкий, стелющийся по земле, как зелёный зверь. Мхи и лишайники покрывали камни серо-зелёным ковром. Пахло хвоей, сыростью и чем-то горьким — багульником, который рос здесь повсюду. Иногда под ногами хлюпало — болота подступали к тропе, и Мария (MatkachiCape) обходила их, прыгая по кочкам. Она не боялась заблудиться. Дорогу она знала с детства — дед, старый охотник, водил её по этим местам, когда она была совсем маленькой. Он показывал ей зарубки на деревьях, учил читать следы, говорить с ветром. «Тайга не любит тех, кто спешит, — говорил он. — Тайга любит тех, кто слушает». Мария (MatkachiCape) слушала. Она слышала, как где-то далеко стучит дятел, как шуршит в кустах горностай, как ветер шевелит ветви стланика. Но главное — она слышала реку. Река Ныш осталась позади, но её голос — тихий, настойчивый — всё ещё звучал в голове. Река звала её. Река говорила: иди.

К полудню она вышла к реке Тымь.

Тымь была другой. Не как Ныш — узкая, быстрая, с темной водой. Тымь была широкой, спокойной. Она текла медленно, как большая рыба, и вода в ней была цвета старого янтаря. По берегам росли ивы — низкие, кривые, с серебристыми листьями. На отмелях сидели чайки. Где-то вдалеке, за поворотом, виднелся мост — деревянный, на сваях, построенный ещё до войны. Мария (MatkachiCape) остановилась. Она знала: за Тымью начинается другая земля. Ноглики — посёлок, куда бабушка запрещала ей ходить одной. «Там люди, — говорила она. — Много людей. Они не понимают. Они боятся». Мария (MatkachiCape) не боялась людей. Она боялась того, что они могут увидеть в её глазах. Бабушка говорила: «Ты умеешь прятаться. Прячься. Пока не придёт время». Время пришло. Бабушка умерла. И прятаться больше было не от кого — и не для кого.

Она перешла Тымь вброд. Вода была холодной, быстрой, доходила до груди. На другом берегу она остановилась, вылила воду из сапог и пошла дальше.

Ноглики она увидела через час.

Посёлок лежал в низине, у подножия сопок. Дома стояли в два-три этажа — не деревянные, как в Ныше, а из белого кирпича, с плоскими крышами. Между ними тянулись улицы — широкие, с деревянными тротуарами, вдоль которых росли тополя. На центральной площади — памятник Ленину, облупившийся, серый. Рядом — здание райкома, магазин, столовая. Дальше: школа-интернат, больница, котельная. Из труб валил дым — густой, чёрный, смешиваясь с туманом, который полз с моря.

Мария (MatkachiCape) остановилась на краю посёлка. Она никогда не видела столько людей сразу. По улицам шли женщины с сумками, дети с портфелями, мужчины в спецовках. У магазина стояла очередь. У столовой курили шофёры. Всё было не так, как в Ныше. Здесь жизнь кипела — шумная, быстрая, чужая. Она достала инау из кармана. Палочка была тёплой. Она указывала направление. Мария (MatkachiCape) пошла по улице Советской — главной, которая вела к центру. Люди оглядывались на неё. Она была красивой — очень красивой, — и это привлекало внимание. Тёмные волосы, заплетённые в косу, лежали на плече. Лицо — узкое, с резкими скулами, с кожей, отдающей белизной, как первоклассная белая бумага. Глаза — не просто тёмные. В них было что-то, от чего люди отводили взгляд, а потом снова смотрели — и уже не могли оторваться. Она шла медленно, ровно, как вода в реке. И люди расступались перед ней, сами не понимая почему.

У магазина её окликнули.

— Девушка! Ты чья?

Мария (MatkachiCape) обернулась. Перед ней стояла женщина — полная, в платке, с авоськой в руках. Она смотрела на неё с подозрением.

— Я из Ныша, — сказала Мария (MatkachiCape). Внучка Фучи.

Женщина нахмурилась.

— Фучи? Это которая шаманка? Слышала. Говорят, померла она.

Мария (MatkachiCape) не ответила. Она пошла дальше. Женщина смотрела ей вслед, но ничего не сказала.

Музей она нашла на улице Репина — небольшое двухэтажное здание, обшитое досками, с вывеской «Ногликский краеведческий музей». Дверь была открыта. Мария (MatkachiCape) вошла.

Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — сушёными травами, как в доме бабушки. На стенах висели фотографии — чёрно-белые, выцветшие. На них были люди — нивхи, в традиционной одежде, с рыболовными снастями, с собаками. В витринах лежали вещи: деревянные идолы, бубны, костяные наконечники, украшения из бисера. В углу стоял большой деревянный короб — лодка-долблёнка, та самая, какие делали на Севере. Мария (MatkachiCape) остановилась. Она смотрела на лодку, и что-то в груди сжалось — как будто она видела её раньше, хотя не видела никогда.

— Ты кто?

Голос раздался из-за стола в углу. Там сидела женщина — старая, с седыми волосами, в очках с толстыми линзами. Она смотрела на Марию (MatkachiCape) внимательно, но без враждебности.

— Я Мария. Из Ныша. Ищу... — Она замолчала. Не знала, как сказать.

Женщина отложила ручку. Встала. Подошла. Остановилась в двух шагах.

— Из Ныша, — повторила она. — От Фучи.

— Да.

Женщина долго смотрела на неё. Потом сказала:

— Я знала твою бабушку. Давно. Она приходила сюда. Искала вещи. Старые вещи.

— Какие?

— Инау.

Мария (MatkachiCape) вздрогнула.

— У вас они есть?

Женщина кивнула. Она подошла к витрине, открыла её ключом, висевшим на шее, и достала маленькую палочку — заструженную, с завитками стружек. Точь-в-точь как та, что лежала у Марии (MatkachiCape) в кармане.

— Это она? — спросила Мария (MatkachiCape).

— Она, — сказала женщина. — Твоя бабушка оставила её здесь. Сказала: «Придёт время — придёт тот, кто возьмёт». Ты пришла.

Она протянула палочку. Мария (MatkachiCape) взяла. Палочка была тёплой. Живой.

— Второе, — прошептала она.

— Что?

— Ничего. Спасибо.

Она вышла из музея. На улице остановилась. Она смотрела на сопки — серые, в тумане. И думала о бабушке. О том, как она умерла. О том, что она не успела сказать. О том, что теперь у неё есть два инау. И что нужно искать третье.

Вечером она сидела на берегу реки Тымь. Недалеко от Ноглик, там, где река поворачивала на запад. Она ела хлеб с копченой рыбой и смотрела на воду. Вода была тёмной, спокойной. В ней отражались сопки и небо — серое, низкое, как перед дождём.

К ней подошёл старик.

Она не слышала, как он подошёл. Просто почувствовала — холод, который пробежал по спине. Обернулась. Старик стоял в двух шагах. Нивх. Старый. В фуфайке, подпоясанной верёвкой. С трубкой в зубах. Он смотрел на неё так, как смотрел Ыхк — будто видел что-то за её спиной.

— Ты внучка Фучи, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— Я Кех. Пётр Кех. Знал твою мать. И бабушку.

Мария (MatkachiCape) кивнула. Она слышала это имя. Бабушка говорила о нём. «Кех — шаман. Настоящий. Он знает то, чего не знают другие».

— Ты нашла инау, — сказал Кех. — Два.

— Да.

— Третье — в Александровске. У скал Три Брата. Но туда далеко. И опасно.

— Я знаю.

Кех помолчал. Потом сел рядом — на корточки, как Ыхк. Достал трубку, закурил. Дым поплыл в холодный воздух.

— Ты не человек, — сказал он.

Мария (MatkachiCape) не ответила. Она смотрела на воду.

— Ты камуй. В человеческом теле. Таких мало. Очень мало. Ты нужна.

— Кому?

— Всем. И никому. — Кех усмехнулся. — Ты нужна тем, кто хочет разбудить Чёрного. И тем, кто хочет его остановить. Ты — ключ.

Мария (MatkachiCape) посмотрела на него. Глаза у неё были тёмные, глубокие, как вода в омуте.

— Я не хочу быть ключом, — сказала она.

— Никто не хочет, — ответил Кех. — Но камуй не спрашивает. Он берёт.

Они сидели молча. Долго. Потом Кех встал.

— Иди в Александровск. Там найдёшь бубен своей матери. И третье инау. А потом — на юг. В Южно-Сахалинск. Там всё решится.

— Что решится?

— Всё.

Он ушёл. Мария (MatkachiCape) осталась одна. Она смотрела на воду. Вода была тёмной, спокойной. В ней отражалась луна — бледная, мутная. Хотя луны на небе не было.

Ночью она не спала. Лежала на берегу, укрывшись курткой, и смотрела на звёзды. Звёзды были крупные, яркие, как в детстве. Бабушка говорила: «Звёзды — это глаза предков. Они смотрят на нас. Они не дают нам сбиться с пути».

Мария (MatkachiCape) смотрела на них. И думала о матери. О том, как она умерла. О том, что она оставила. О том, что теперь нужно идти дальше.

Она вспомнила, как бабушка впервые привела её к реке — маленькую, трёхлетнюю, испуганную. «Смотри, — сказала бабушка. — Река живая. Она помнит всё, она помнит твою мать река помнит тебя, когда ты ещё не родилась». Мария (MatkachiCape) тогда не поняла. Но запомнила. И теперь, лёжа на холодной земле, смотрела на звёзды и чувствовала, как что-то внутри неё — тёмное, древнее, звериное — просыпается.

В тот же день, когда Мария (MatkachiCape) вошла в Ноглики, Ким Сен Дя стоял на пороге своего дома на улице Ленина и смотрел на сопки.

Ему было двадцать два года. Он вернулся в Ноглики три месяца назад — после трёх лет колонии под Южно-Сахалинском. Дом встретил его пустотой: отец умер ещё до его первого срока, мать — нивхка, тихая женщина с глазами цвета речного песка, — скончалась за год до освобождения. Соседи говорили: «Ждала тебя, Сен. Всё сидела у окна. Всё смотрела на дорогу». Он не плакал. Он вообще не помнил, когда плакал в последний раз.

Дом был старый — деревянный, рубленный из лиственницы, с печью, которая дымила, и крышей, которая протекала. Сен починил крышу, сложил печь заново, выкрасил стены в тёмно-синий цвет — такой, какой помнил с детства. Мать любила синий. Она говорила: «Синий — цвет моря. А море — это свобода».

Его считали странным — тихий, худой, смотрящий в пол. Но за странностью скрывалось другое: Сен знал, кто он. Знал, чей он внук. И знал, что однажды за ним придут.

Его дед по отцу был японским офицером. Служил в Карафуто — губернаторстве на Южном Сахалине. После 1945 года, когда Советский Союз вернул остров, дед не уехал. Он остался — спрятался среди корейцев, которые работали на японских шахтах. Женился на кореянке. Родил сына — отца Сена. А потом исчез. Просто исчез — однажды утром его не нашли. Мать говорила: «Ушёл к своим. К тем, кто из-за моря». Сен не понимал, что это значит. Но запомнил.

Мать Сена была нивхкой — из рода, который жил на берегу Тыми. Она пела ему песни о камуях — тихие, длинные, похожие на ветер. Она рассказывала о духах, которые живут в реках и горах, о медведе-хозяине, о рыбе, которая разговаривает с луной. Сен слушал. Не верил. Но помнил. Эти песни были единственным, что связывало его с землёй, на которой он родился.

В тот вечер, когда Мария (MatkachiCape) сидела на берегу Тыми и разговаривала с Петром Кехом, Сен тоже был у реки.

Он прятался за камнем — в тени, незамеченный, — и смотрел. Он видел девушку, которая пришла из ниоткуда. Видел старика Кеха, который говорил с ней так, как не говорил ни с кем. Видел, как она ушла в тайгу — одна, без страха.

Сен не знал, кто она. Но чувствовал: что-то в ней было не так. Как будто она была не отсюда. Как будто она видела то, чего не видели другие. Он вспомнил слова матери: «Есть люди, которые ходят между мирами. Их мало. Но они есть». Тогда он не понял. Теперь — начинал понимать.

Он вернулся домой, сел за стол. Достал из ящика старую фотографию — дед, в военной форме, с саблей на боку. Лицо жёсткое, глаза узкие, злые. Сен смотрел на него долго. Потом убрал фотографию обратно.

В дверь постучали.

Сен не ждал гостей. Он вообще никого не ждал. Но открыл.

На пороге стоял Веня — молодой, наглый, с ухмылкой на губах. Смотрящий за Александровском-Сахалинским. Человек Танаки.

— Здорово, Сен, — сказал Веня. — Дело есть.

— Какое?

— Поговорить.

Они сидели на кухне. Веня пил чай — крепкий, с сахаром, который принёс с собой. Сен не пил. Он смотрел на Веню и ждал.

— Ты знаешь, кто такой Танака? — спросил Веня.

— Нет.

— И не надо. Просто знай: есть люди, которые следят за порядком. Не менты. Другие. Они не любят, когда в их дела лезут посторонние.

— Я не лезу.

— Пока — нет. — Веня усмехнулся. — Но у тебя есть глаза. И уши. Ты видишь то, что другие не видят. Ты слышишь то, что другие не слышат. Это — ценное.

— Что ты хочешь?

— Чтобы ты смотрел. И слушал. И если увидишь что-то странное — сообщи. Мне.

Сен молчал. Он не любил, когда ему указывали. Но и отказываться не спешил. Он знал: за Веней стоят люди. Серьёзные люди. Те, кто из-за моря. Воры - Сеня входил в ближний круг Союз арестантов

— Хорошо, — сказал он. — Буду смотреть.

Веня ушёл. Сен остался один. Он вышел на улицу, ночь была холодной. Небо — чёрным, без звёзд. Только луна — бледная, мутная, как запотевшее стекло.

Сен смотрел на сопки. И думал о девушке, которая пришла из ниоткуда. О той, которая смотрела в воду и видела то, чего не видели другие.

Он не знал, что она — ключ. Не знал, что за ней придут. Не знал, что однажды ему придётся выбирать — между теми, кто из-за моря, и той, кто между мирами.

Но он чувствовал: выбор уже близко.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ТРОПА ШАМАНА

Это было так давно, что даже звёзды ещё не научились падать. Тогда мир был не таким, как сейчас. Небо и земля были единым целым, и по этой земле ходили камуи — духи, которые не прятались в тумане и не шептались в листве. Они были хозяевами всего: огня, воды, ветра, камня. У каждого ручья был свой камуй, у каждого дерева — свой голос, у каждого зверя — своя песня. И айны — люди, называвшие себя «настоящими», — жили с ними рядом, как соседи в одном большом доме. Они не молились камуям. Они разговаривали с ними, просили, благодарили, ссорились, мирились.

Но был один камуй, с которым не разговаривали. Его не называли по имени — потому что имя даёт власть. Его звали просто — Чёрный. Он жил в Нижнем мире, в стране, где никогда не всходило солнце. Там текли реки цвета смолы, и в этих реках плавали рыбы без глаз. Там не было ни луны, ни звёзд, ни ветра — только вечная ночь и тишина, такая глубокая, что в ней можно было услышать, как бьется собственное сердце.

Чёрный камуй не был злым. Камуи вообще не бывают злыми — они просто есть, как есть дождь, который льет слишком долго, или снег, который падает слишком рано. Но Чёрный был - голодным. А голодный дух страшнее злого — потому что злоба заканчивается, когда обидчик получает своё, а голод не заканчивается никогда.

Говорят, когда мир только родился — когда первые айны вышли из земли, как трава выходит весной, — Чёрный камуй попытался проглотить солнце. Он вытянул руку из Нижнего мира — длинную, тонкую, с пальцами, похожими на ветви ивы, — и дотянулся до неба. Но солнце было горячим. Оно обожгло ему пальцы, и он отдернул руку. С тех пор он ждёт. Ждёт, когда солнце устанет светить. Когда луна забудет свой путь. Когда люди перестанут помнить, кто они. Тогда он выйдет. И тогда мир закончится.

Первый шаман — его звали Айойна, что значит «человек из ивы», — понял это раньше других. Он был старым, когда мир был молодым. Он видел, как Чёрный камуй тянется к небу, и понял: если его не остановить, однажды он дотянется. Айойна собрал старейшин всех родов и сказал им: «Мы должны запереть его. Навсегда».

Они думали три дня и три ночи. Они советовались с камуями рек и камуями гор. Камуи молчали — они боялись. Только камуй ивы — дерева, из которого делают инау, — согласился помочь. Он сказал Айойне: «Чёрного нельзя убить. Но его можно связать. Не верёвкой — словом. Не силой — памятью».

Айойна взял священное дерево — иву, которая росла у самого входа в Нижний мир, — и сделал из неё двенадцать палочек. Он застружил их особым образом: так, чтобы стружки вились, как кудри, и чтобы в каждой палочке жил маленький деревянный человек. Эти деревянные люди должны были говорить с камуями. Они должны были передавать просьбы. Они должны были охранять мир.

Но главное было не в палочках. Главное было в словах. Айойна научил айнов особым песням — длинным, медленным, похожим на дыхание спящего зверя. В этих песнях рассказывалось о том, как Чёрный камуй тянулся к солнцу и обжёгся. Как он ждёт в темноте. Как он голоден. Пока люди помнили эти песни — пока они пели их у очага, пока передавали детям, пока не забывали, — Чёрный камуй оставался связанным. Он не мог выйти, потому что память держала его крепче любой веревки.

Айойна поставил инау в двенадцати местах — по одному на каждое поколение, которое должно было помнить. Он спрятал их так, чтобы никто не нашёл случайно. Но он знал: однажды найдётся тот, кто сможет их собрать. Тот, кто услышит голос реки. Тот, кто увидит сны наяву. Тот, в чьих глазах будет отражаться луна, даже когда луны нет на небе.

А ещё Айойна сделал тонкори — инструмент с шестью струнами. Каждая струна — это дорога. Вода, земля, огонь, ветер, луна, смерть. Если собрать все инау и настроить все струны, можно закрыть дверь в Нижний мир навсегда. Но если ошибиться — дверь откроется. И тогда Чёрный камуй выйдет.

Так говорили старики. Так пели шаманы. Так помнили женщины у очага. Но шли годы. Приходили русские, приходили японцы, айнов становилось всё меньше. Их язык забывался, их песни смолкали, их дети уже не понимали, о чём поют старики…

А Чёрный камуй ждал. Он ждал, когда замолчит последняя песня. Когда забудется последнее имя. Когда люди перестанут помнить, что он есть.

Он ждал. И его терпение было таким же бесконечным, как ночь в Нижнем мире…

Кех пришёл за ней на рассвете. Мария (MatkachiCape) ночевала на берегу Тыми — под старой ивой, укрывшись курткой, положив рюкзак под голову. Она не спала. Просто лежала и смотрела, как небо на востоке наливается серым, а река дымится, отдавая тепло. Услышала шаги. Не обернулась. Знала, кто идёт.

— Вставай, — сказал Кех. — Пора.

Девушка села. Волосы растрепались, коса развязалась, и тёмные пряди упали на лицо. Она откинула их рукой — медленно, как вода стекает с камня. Кех смотрел на неё и молчал. Потом сказал: