Дом на берегу

— Красивая ты. Слишком красивая. Это плохо.

— Почему?

— Тебя запоминают. А ты должна быть незаметной. Как тень. Как ветер. — Он повернулся и пошёл в тайгу. — Пойдём. Учить тебя буду.

Мария (MatkachiCape) встала. Закинула рюкзак на плечо. Пошла следом. Они шли долго — по тайге, вдоль реки, потом свернули в лес. Кех шёл быстро, не оглядываясь. Он знал эти места — каждую тропу, каждое дерево, каждый камень. Мария (MatkachiCape) едва поспевала за ним. Она не жаловалась. Только смотрела под ноги — чтобы не споткнуться.

К полудню они вышли к старому стойбищу. Нивхскому. Давно заброшенному: дома сгнили, крыши провалились, но земля ещё хранила память о тех, кто здесь жил. Кех остановился и сел на поваленное дерево. Достал трубку, закурил.

— Здесь буду тебя учить, — сказал он. — Здесь место сильное. Камуи рядом.

Мария (MatkachiCape) села напротив. Смотрела на него.

— Чему учить?

— Слушать. — Кех затянулся, выпустил дым. — Ты уже слышишь реку. Но это мало. Ты должна слышать всё. Ветер. Камень. Дерево. Зверя. И не только слышать — говорить с ними. Просить. Благодарить. Это и есть камлание.

— Я не шаманка.

— Ты камуй. Это больше. Шаман — посредник. Ты — сама суть. Но ты не умеешь этим пользоваться. Как ребёнок, который родился с крыльями, но не знает, что можно летать.

Он встал. Подошёл к ней. Взял её руку — сухую, тёплую, как камень на солнце. Посмотрел на ладонь.

— Ты чувствуешь? — спросил он.

— Что?

— Инау. Оно в тебе. Не в кармане, в тебе. Оно связано с тобой как кровь с сердцем.

Мария (MatkachiCape) закрыла глаза. Она действительно чувствовала — что-то тёплое, живое, пульсирующее где-то внутри. Не в груди. Глубже.

— Что мне делать? — спросила она.

— Слушай. Закрой глаза. Дыши. Позови.

— Кого?

— Себя.

Она сидела на земле, ноги скрещены, руки на коленях. Глаза закрыты. Кех сидел рядом — на корточках, смотрел. Не мешал.

Мария (MatkachiCape) дышала. Медленно. Глубоко. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Она слышала, как шумит тайга: ветер в ветвях, птицы, где-то далеко — река. Потом звуки начали стихать. Один за другим. Как будто кто-то выключал их. Остался только один — тихий, ровный, как дыхание. Её собственное дыхание. Или чьё-то ещё.

Она открыла глаза.

Но не увидела тайги. Не увидела Кеха. Не увидела неба. Она стояла в темноте. В чёрной, густой, как вода, темноте. И в этой темноте что-то двигалось. Медленно. Огромное. Она не видела — чувствовала. Оно смотрело на неё.

— Ты пришла, — сказал голос. Женский. Тихий. Знакомый.

Мария (MatkachiCape) обернулась. Перед ней стояла женщина. Молодая и красивая с длинными тёмными волосами, с лицом, которое она видела только во снах. Мать. Анна (Айна).

— Мама, — прошептала Мария (MatkachiCape).

Женщина улыбнулась. Она была такой, какой Мария (MatkachiCape) её помнила — или думала, что помнила. Мягкая, тёплая, с глазами цвета речного песка.

— Ты выросла, — сказала Анна. — Красивая. Как я.

— Я не помню тебя, — сказала Мария (MatkachiCape). — Только голос. И руки.

— Это потому, что я ушла слишком рано. Но я всегда была рядом. В реке. В ветре. В твоих снах.

— Где я?

— В Нижнем мире. Ты вошла сюда через инау. Первый раз. Это опасно. Но ты должна была.

— Зачем?

Анна подошла ближе. Взяла её за руку. Её пальцы были холодными — как вода в реке.

— Слушай, — сказала она. — У тебя мало времени. Чёрный камуй просыпается. Я чувствую его, он голоден и хочет выйти.

— Как его остановить?

— Собрать все инау. Все двенадцать. Настроить тонкори и закрыть дверь.

— Я не знаю, где они.

— Я покажу. — Анна подняла руку. В темноте вспыхнули огни. Двенадцать точек - они висели в воздухе, как звёзды. — Это места. Запоминай. Первое — Ныш, ты нашла. Второе — Ноглики, ты нашла. Третье — Александровск. Ты найдёшь. Но это не инау. Это бубен. Твой бубен. Он откроет тебе дверь дальше.

— А остальные?

— Будут открываться по одному. Ты не можешь найти все сразу. Так задумано. Каждый раз — одно. Иначе ты не выдержишь.

— Чего не выдержу?

— Силы. Инау — это не просто палочки. Это ключи. Каждый открывает что-то в тебе. Если открыть всё сразу — ты перестанешь быть человеком. Станешь камуем. Навсегда.

Мария (MatkachiCape) замолчала. Она смотрела на огни — двенадцать точек, висящих в темноте. Они были красивые и пугающие.

— А если я не хочу? — спросила она. — Если я не хочу быть камуем?

Анна смотрела на неё очень долго. Потом сказала:

— Тогда ты умрёшь. И все, кого ты любишь, умрут. Это не выбор, дочка. Это судьба.

Она отпустила её руку. Отступила на шаг. Темнота вокруг начала сгущаться.

— Иди, — сказала Анна. — Ищи бубен. В Александровске. У скал Три Брата. Там тебя ждут.

— Кто?

— Те, кто помнит. Те, кто верит. Те, кто ждёт.

Мама исчезла. Темнота сомкнулась. Мария (MatkachiCape) почувствовала, как падает. Вниз. В холод. В пустоту.

Мария (MatkachiCape) открыла глаза.

Кех сидел рядом. Смотрел на неё. В его глазах было что-то — не страх. Уважение.

— Ты видела, — сказал он. Не спросил.

— Да.

— Мать?

— Да.

Кех кивнул и встал. Помог ей подняться. Мария (MatkachiCape) была слабой — ноги дрожали, руки тряслись. Но внутри — там, где раньше была пустота, — теперь что-то горело. Тёплое. Живое. Инау.

— Ты прошла, — сказал Кех. — Первый раз. Теперь ты знаешь дорогу. Дальше будет легче.

— Куда легче? — спросила Мария (MatkachiCape). — Я не понимаю. Я не знаю, что делать.

— Иди в Александровск. Найди бубен. Он откроет тебе третью дверь. А потом — на юг.

— В Южно-Сахалинск?

— Да. Там всё решится.

Он повернулся и пошёл в тайгу. Мария (MatkachiCape) смотрела ему вслед. Потом крикнула:

— Кех!

Он остановился и обернулся.

— Спасибо.

Кех кивнул и исчез среди деревьев.

В тот же день Иван Сысуев сидел в своём кабинете в Ногликском ОВД.

Он вернулся из Ныша уставшим — дорога вымотала, а дело не двигалось. Тело Логинова отправили в морг. Экспертиза показала: смерть от утопления, но вода не из реки Ныш. Значит, убили в другом месте. Привезли. Зачем? Кто?

На столе лежали фотографии. Узор на спине, спираль, зигзаг. Иван смотрел на них и думал, он не верил в духов - он верил в факты. Но факты были странные, слишком странные для обычного убийства.

Иван вспоминал вчерашний случай, когда сержант доложил о странном звонке из областного города.

Иван встал и подошёл к окну. За окном темнело. Небо было серым, низким. Он смотрел на улицу — на дома, на людей, на машины и думал.

Кто-то в Южно-Сахалинске знал о теле раньше, чем он успел доложить. Кто-то следил за ним или за Логиновым. А возможно за тем, что Логинов искал.

Капитан вернулся к столу, достал блокнот. Записал: «Звонок из Южного. Интерес к делу Логинова. Не представились. Наблюдают».

Потом посмотрел на фотографии. На узор. На спираль. На зигзаг.

Он не знал, что это значит, но чувствовал: это только начало.

А в это время — за тысячи километров от Ноглик, в Саппоро, на острове Хоккайдо, — в старом доме на окраине города сидели трое мужчин. Дом стоял в квартале, где ещё до войны селились выходцы с Сахалина — те, кто уехал с Карафуто после 1945 года, но так и не смог забыть запах северного моря. Здесь пахло старой древесиной, сушёной рыбой и табаком. Здесь говорили на смеси японского и русского, и никто не удивлялся.

Первый — Ямамото. Высокий, седой, с лицом, похожим на старую карту — испещрённым морщинами, обветренным, но всё ещё крепким. Ему было семьдесят два года. Он родился на Южном Сахалине, в городе Тойохара — том самом, который после 1945 года станет Южно-Сахалинском. Его отец служил в жандармерии Карафуто — японского губернаторства, существовавшего на юге Сахалина с 1905 по 1945 год. Губернаторство было создано 31 марта 1907 года на территории южнее 50-й параллели. После поражения Японии в войне на Тихом океане в сентябре 1945 года Карафуто перестало существовать как провинция Японской империи. Но для семьи Ямамото война не закончилась.

Его дед — один из основателей «Киовакай» — «Общество согласия» или «Общество содружества» — оно было создано на Южном Сахалине в 1938 году. Официально оно называлась «Обществом воспитания верности» и ставила целью «борьбу с национальной разрозненностью» и «воспитание в людях верности Маньчжоу-го». Фактически «Общество согласия» было инструментом японского командования для контроля над эмигрантскими организациями и подавления патриотических настроений. Участники «Киовакай» пропагандировали создание так называемой «Великой Японии» и «нового порядка в Азии». С 1943 года организацию на Южном Сахалине возглавлял губернатор префектуры Карафуто Тосио Оцу — последний губернатор Карафуто, занимавший эту должность с 1 июля 1943 по 25 августа 1945 года. Его деятельность контролировалась японской жандармерией и полицией.

Тосио Оцу родился 26 октября 1893 года в деревне Ямато префектуры Фукуока. Он окончил факультет правоведения, работал в Министерстве внутренних дел, в 1942 году был назначен губернатором префектуры Сайтама, а в июле 1943 года стал губернатором Карафуто. Он руководил обороной и эвакуацией Карафуто совместно с командованием 88-й пехотной дивизии. После капитуляции Японии, с 1945 по 1947 год, он оставался губернатором Карафуто — уже под контролем советской военной администрации, управляя японским населением от её имени. Он умер 27 декабря 1958 года в Токио.

Но для «Карафуто-Кай» — тайного общества, о котором не писали в газетах, — Тосио Оцу был не просто чиновником. Он был символом. Он был человеком, который не признал капитуляцию. Он был тем, кто собрал вокруг себя тех, кто остался.

Второй — Танака. Молодой, тридцать лет, в дорогом костюме. Правая рука Ямамото. Он говорил по-русски с акцентом и жил в Южно-Сахалинске. Он курировал «Союз арестантов» а так же передавал указания. Танака был тем, кто связывал прошлое с настоящим.

Третий — связной. Его имени не называли. Он приехал из Владивостока и привез письмо. Ямамото взял конверт, вскрыл и прочитал сообщение.

— Она нашла первое инау, — сказал он. — И второе. Она идёт в Александровск - за бубном.

Танака кивнул.

— Что делать?

— Ничего. Пока ничего, пусть идёт. Бубен — это не инау. Это ключ к следующему и она откроет дверь сама. Мы будем ждать.

— А если она не захочет?

Ямамото улыбнулся. Одними губами. Невесело.

— Тогда мы поможем ей захотеть. У нас есть люди, у нас есть деньги, а главное у нас есть время. Мы ждали сорок лет. Подождём ещё.

Он посмотрел в окно - за окном шёл дождь, серый, мелкий, как в Саппоро в октябре.

— Чёрный камуй ждёт, — сказал Ямамото. — И мы ждём. Кто-то из нас дождётся первым.

Тайное общество «Карафуто-Кай» не было создана в один день. Оно родилась из поражения — из пепла «Киовакай», из обломков губернаторства, из молчания тех, кто не хотел смириться.

В августе 1945 года Советский Союз вернул Южный Сахалин. Японское губернаторство Карафуто было ликвидировано. Японцев вывезли. Корейцев, которых японцы привезли на работу, оставили. Айнов, которых осталось совсем мало, не считали ни те, ни другие. Советские органы выявили всего сто семьдесят айнов во время выдачи временных удостоверений японскому населению.

Но были те, кто помнил. Офицеры жандармерии, чиновники губернаторства, полицейские, члены «Киовакай», которые не успели уехать или не захотели. Они не сдались, они ушли в подполье и создали «Карафуто-Кай» — «Общество Карафуто». Тайное общество. Общество тех, кто ждал.

Первым главой «Карафуто-Кай» стал человек, чьё имя не сохранилось в документах. Известно только его прозвище — «Старик». Он был офицером жандармерии и служил под началом Тосио Оцу. Он был одним из тех, кто руководил эвакуацией японского населения с Южного Сахалина в 1945–1948 годах. Он видел, как умирают люди, как тонут корабли, как дети теряются в толпе и он поклялся, что однажды вернётся. Он поклялся, что Карафуто снова станет японским.

«Старик» умер в 1972 году. Но «Карафуто-Кай» не умерла. Она передавалась из рук в руки — от отца к сыну, от учителя к ученику. Она жила в Саппоро, в Токио, в Осаке. Она жила среди тех, кто помнил Сахалин. Среди тех, кто хранил старые фотографии, среди тех, кто пел песни на айнском языке — языке, который почти никто уже не понимал.

К 1980 году «Карафуто-Кай» насчитывала около двухсот человек. Это были не только японцы, это были корейцы, оставшиеся на Сахалине, это были русские, которые женились на японках, это были метисы — дети смешанных браков, которые не знали, кто они - все они были связаны одним — памятью и общей целью.

«Карафуто-Кай» не была похожа на обычную преступную группировку, она не делила территории, не собирала дань, не воевала с другими бандами, - она ждала и в этом ожидании была её сила.

Ямамото — глава. Он не приказывал - он говорил, его слово было законом. Босс жил в Саппоро, в старом доме, который когда-то принадлежал его деду. Ямамото не появлялся на публике, не давал интервью, не фотографировался - его знали только те, кто должен был знать.

Танака — правая рука. Он был связным между Японией и Сахалином - жил в Южно-Сахалинске и курировал недавно созданную в Комсомольске на Амуре преступную организацию «Союз арестантов». Танака передавал указания, он не был японцем в глазах братвы — он был «инвестором». Он не был русским в глазах японцев — он был «своим», он был никем и это делало его опасным.

Связные — их было около двадцати. Они жили в разных городах Сахалина — в Южно-Сахалинске, в Холмске, в Корсакове, в Александровске, в Ногликах, в Охе. Они работали в портах, в рыбной промышленности, в администрациях. Они не были бандитами. Они были наблюдателями. Они смотрели. Они слушали. Они запоминали. И раз в месяц они отправляли отчёты — через рыбаков, через моряков, через туристов — в Саппоро.

«Старики» — так называли тех, кто помнил войну. Их осталось совсем мало — человек десять. Они не участвовали в делах, они были памятью и рассказывали истории. Они учили молодых, объясняли, почему Карафуто должен вернуться. Старики говорили о Чёрном камуе и о тонекори, они говорили о двенадцати инау. Старики верили, что однажды найдётся тот, кто соберёт их все и тогда Карафуто вернётся

У «Карафуто-Кай» было три цели. Первая — вернуть Карафуто. Не военным путём,не политическим а, Экономическим: через нефть, через газ, через рыбные квоты, через контракты которые в будущем будут подписываться с японскими компаниями, через людей, которые будут сидеть в администрациях и решать, кому достанется шельф. А ветер перемен уже начинал собираться в ураган и скоро со всей своей мощью обрушится на СССР

Вторая — найти тонекори. Айнский инструмент с шестью струнами. Ключ к Нижнему миру. Ключ к Чёрному камую. «Старики» говорили, что тонекори спрятано на Сахалине, что оно ждёт того, кто сможет его найти. Что тот, кто найдёт тонекори, сможет управлять камуями. А тот, кто управляет камуями, управляет островом.

Третья — собрать двенадцать инау. Двенадцать ключей. Двенадцать дверей. Двенадцать шагов к пробуждению Чёрного камуя. «Карафуто-Кай» не хотела будить Чёрного камуя. Она хотела использовать его. «Карафуто-Кай» хотела заключить с ним сделку и хотела предложить ему остров — в обмен на власть.

«Карафуто-Кай» не убивала. Почти. Она покупала. Организация покупала чиновников, покупала полицейских, покупала судей, покупала журналистов - покупала всех, кто мог быть полезен.

Она внедрялась: её люди работали в администрации, рыбной инспекции, нефтяных компаниях, портах, милиции. Они не были начальниками они были помощниками, секретарями, водителями - они знали всё и они молчали.

Члены тайного общества не спешили и не рисковали они готовилась, собирали информацию. Они искала инау, искали тонекори, искали ту, которая сможет их найти. Ту, в чьих глазах отражается луна. Ту, которая родилась между мирами. Ту, которую айны звали MatkachiCape.

«Карафуто-Кай» не создавала «Союз арестантов». Она использовала его, организация видела в уголовниках инструмент, инструмент для контроля над островом. Инструмент для сбора информации, инструмент для давления на чиновников.

Авторитеты «Союза арестантов» не знал о тайном обществе «Карафуто-Кай», они знали только Танаку — «инвестора», «бизнесмена», «человека из Японии». Авторитеты видел только деньги — которые приходили через японские компании. Они видел только оружие — которое привозили через порты. Лидеры «Союза арестантов» не знали, что он пешки. Олег Демин основатель преступного сообщества думал, что он на вершине пищевой цепочки, что он правит островом. Демин не понимал, что островом правят - те, кто ждёт, те, кто помнит, те, кто не сдался…

Ямамото встал и подошёл к окну. За окном шёл дождь. Серый, мелкий, как в Саппоро в октябре.

— Чёрный камуй ждёт, — сказал он. — И мы ждём. Кто-то из нас дождётся первым.

Он повернулся к Танаке.

— Она идёт в Александровск. Пусть идёт. Бубен — это ключ. Но не тот, который она ищет. Она откроет дверь сама. И тогда мы войдём.

Танака кивнул.

— А если она не захочет?

— Захочет, — сказал Ямамото. — Все хотят. Рано или поздно. Все хотят вернуться домой. Даже те, кто не знает, где их дом.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПО СЛЕДУ

Иван Сысуев вернулся в Ноглики к вечеру, когда солнце уже скатилось за сопки и над посёлком повисли сумерки — серые, сырые, пропитанные запахом моря и дыма. Он ехал молча, глядя на дорогу, которая тянулась вдоль реки Тымь — широкой, тёмной, спокойной, как и всё здесь, на Севере. Мысли его были тяжёлыми и липкими, как осенняя грязь на сапогах. Тело Логинова, узор на спине, старуха-шаманка, девушка со странными глазами — всё это не укладывалось в привычную картину преступления. Убийство из-за денег? Ревность? Месть? Нет. Слишком странно, слишком не по-людски, слишком по-другому.

Он припарковал «уазик» у здания ОВД — приземистого, двухэтажного, из серого кирпича, с облупившейся краской на окнах. В кабинете его ждал сержант — тот самый молодой, круглолицый, с веснушками, — и ещё один человек, которого Иван не ожидал увидеть.

— Товарищ капитан, — сказал сержант, поднимаясь. — Тут это... Из Южного приехали.

Человек сидел на стуле у окна. Он был в штатском — серый плащ, тёмные брюки, кожаные туфли, — и выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала «Огонёк». Молодой, лет тридцати, с гладко выбритым лицом и внимательными, чуть насмешливыми глазами. Он не встал, когда Иван вошёл, только кивнул — коротко, как будто делал одолжение.

— Сысуев? — спросил он. Голос был ровный, без интонаций, как у человека, привыкшего задавать вопросы и привыкшего получать на них ответы.

— Да, — сказал Иван. — А вы кто будете?

— Меня зовут Виктор Павлович Крылов. Областное управление. — Он достал из внутреннего кармана плаща красную книжечку и раскрыл её. — Я веду дело Логинова. С сегодняшнего дня.

Иван почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Он не любил, когда у него отбирали дела. Особенно так — без предупреждения, без объяснений, без уважения.

— Дело Логинова — моё, — сказал он. — Я его начал. Я нашёл тело. Я веду расследование.

Крылов улыбнулся, одними губами. Невесело.

— Уже не ведёте, приказ сверху. — Он сложил удостоверение и убрал её обратно. — Вы передадите мне все материалы. Сегодня.

— Почему?

— Потому что это дело — не вашего уровня. — Крылов встал. Он был выше Ивана на полголовы, и это раздражало. — Логинов работал на японскую компанию. Его смерть может иметь... международные последствия. Вы понимаете, о чём я?

Иван не понимал. Но чувствовал: что-то здесь не так. Слишком быстро. Слишком гладко. Слишком много людей в Южно-Сахалинске знают о теле, которое ещё не успело остыть.

— Хорошо, — сказал он. — Материалы в сейфе. Забирайте.

Крылов кивнул и вышел. Сержант посмотрел на Ивана с сочувствием.

— Товарищ капитан...

— Иди, — сказал Иван. — Мне надо подумать.

Иван остался один. Сел за стол и достал блокнот. Посмотрел на записи: «Инау. Священные палочки. Айнские». «Фучи убита. Мария исчезла». «Звонок из Южного. Дописал в блокнот: «Интерес к делу Логинова», Крылов, областное управление. Забрал дело».

Сысуев закрыл блокнот и закурил. Посмотрел в окно - темнело. Небо было серым, низким, как перед дождём.

Иван не верил в совпадения, а здесь их было слишком много. Слишком много людей хотели, чтобы он бросил это дело, слишком много людей знали о нём больше, чем он сам.

Утром Иван поехал в Ныш к Ковалёву. Село встретило его тишиной. Той самой тишиной, которая бывает только на Севере — глубокой, плотной, как вода в омуте. Собаки не лаяли, дети не играли - только дым из труб поднимался в серое небо — медленно, лениво, как будто сам воздух был слишком тяжёлым, чтобы двигаться.

Ковалёв был дома. Он сидел на крыльце, курил и смотрел на реку. Увидев Ивана, он не удивился, только вздохнул — тяжело, как человек, который знал, что этот разговор состоится, и не хотел его.

— Здорово, Иван, — сказал он. — Опять ты.

— Опять я, — сказал Иван. — Поговорить надо.

— О чём?

— О Логинове. О том, что он искал, о том, кто его убил.

Ковалёв поморщился. Он затушил сигарету о перила, встал и пошёл в дом. Иван — за ним. В доме было тепло и пахло щами — кислыми, густыми, как в детстве. На столе стояла бутылка водки, наполовину пустая. Ковалёв налил себе, выпил, не предложив Ивану.

— Ты знаешь, что он искал? — спросил Иван.

— Я тебе уже говорил. Палочки. Какие-то там инау.

— А что ещё?

Ковалёв молчал. Он смотрел в стол. Долго. Потом сказал:

— Он искал не только палочки. Он искал... книгу.

— Какую книгу?

— Не знаю. Старую, очень старую - с рисунками.

Иван насторожился.

— Где он её искал?

— Везде, в библиотеке, у стариков. Он ходил по домам и спрашивал, показывал фотографию.

— Какую фотографию?

Ковалёв встал и подошёл к комоду — старому, тёмному, с резными ручками. Открыв ящик достал оттуда фотографию — чёрно-белую, потрёпанную, с загнутыми углами.

— Вот, — сказал он. — Он оставил. Сказал: «Если найдёшь — сообщи». А я не знал, кому сообщать: Ты уехал, старуха померла, девка сгинула.

Иван взял фотографию, на ней был изображён лист бумаги — старый, пожелтевший, с выцветшими чернилами. На листе были нарисованы символы: Спираль. Зигзаг. Круг с крестом внутри. И ещё что-то — похожее на дерево, но не дерево. Что-то живое, что-то страшное.

— Это айнские символы, — сказал Иван. Он не знал точно, но чувствовал: это они.

— Может, и айнские, — сказал Ковалёв. — Я не знаю. Я в этом не разбираюсь.

Иван перевернул фотографию. На обороте было что-то написано — мелким, бисерным почерком. Он прищурился; «Книга Айойны. Тонкори. Двенадцать инау. Найти до пробуждения».

— Кто это написал? — спросил Иван.

— Логинов. Он всегда что-то писал, в блокноте. - Я не читал.

Иван спрятал фотографию в карман.

— Ты знаешь, кто его убил?

Ковалёв смотрел на него. Долго. Внимательно. Как будто решал — говорить или нет.

— Нет, — сказал он наконец. — Но я знаю, что он боялся.

— Кого?

— Не знаю, но он боялся. Он говорил: «Они следят». «Они не хотят, чтобы я нашёл». «Они убьют меня».

— Кто — они?

Ковалёв покачал головой.

— Не знаю, он не говорил. Может, не знал сам, а может, боялся назвать.

Иван встал. Поблагодарил хозяина и вышел на улицу. Сел в машину и достал фотографию, внимательно посмотрел на символы: на спираль, на зигзаг, на круг с крестом.

Сыскарь не знал, что это значит, но чувствовал: это — ключ, ключ к чему-то большему, чем убийство одного человека.

Сен не любил вспоминать колонию. Но иногда — особенно по ночам, когда не спалось, — прошлое возвращалось. Как вода в затопленном подвале: медленно, неумолимо, холодно.

Первый срок он получил в 1977 году. Ему было девятнадцать. Молодой, глупый, злой на весь мир. Он ввязался в драку у клуба — обычную, пьяную, бессмысленную. Но кто-то достал нож. Кто-то получил удар. И Сен — единственный, кого запомнили, — пошёл под суд. Два года. Условно? Нет. Реально. Колония под Южно-Сахалинском - «Однёрка», так называли её все — и те, кто сидел, и те, кто охранял. Официально — ИТК-1. Неофициально — «однёрка». Просто, коротко, понятно.

Однёрка была не Зоной, она была школой. Школой жизни, которую Сен не мог пройти на воле. Здесь он научился молчать, научился слушать, научился понимать, кто есть кто: блатные, мужики, обиженные, петухи, козлы — все они были здесь. Все они жили по своим законам. И Сен — полукровка, сын японского офицера и нивхской женщины, — должен был найти своё место.

Он нашёл. При блатных, не сразу — постепенно. Сначала он был никем - «Шестёркой». Выполнял мелкие поручения: принести, отнести, предупредить. Он не жаловался. Не задавал вопросов, не лез, куда не просят. Он смотрел и запоминал. И авторитеты — те, кто держал ЗОНУ, — заметили его. Тихий. Умный. Не болтливый.