Последний бокал осени

— Сегодня наш город перестал быть безопасным. Задержана моя подруга Джесс — та самая, которая кормит всех в долг и смеётся громче остальных. Теперь она в камере. А погибла Виктория Эшфорд, женщина, которую здесь знал каждый. Многие её не любили, но она была частью нашего города, и теперь её нет. Я хочу сказать вот что: мы найдём правду. Не потому, что мы детективы. Мы всего лишь библиотекарь и винодел, две пенсионерки. Но город своих не бросает. Даже если сейчас под словом «город» скрываются две женщины, один кот и двести слушателей подкаста. Пусть нас немного, этого должно хватить. Нам больше не на кого рассчитывать, кроме друг друга.

Элеанор выключила диктофон и осталась сидеть в темноте. Оказалось, Барнаби не спал: лежал рядом и слушал. Теперь он медленно моргнул. Обычно это означало «посмотрим», но сегодня в его взгляде было что-то мягче и теплее, почти согласие: ладно, я с вами, будет как будет, а мы вместе.

Коты не говорят лишнего. В этом Барнаби напоминал Маргот: коротко, точно и по делу. Для этой ночи, для дрожащего голоса и для начала большого трудного дела такого ответа было достаточно.

Глава 6. «Горькая нота»

Слухи в Золотой Бухте распространялись со скоростью сплетни, помноженной на скуку, — то есть почти мгновенно. Чай не успевал остыть, а Барнаби — добраться до миски, хотя в этом виде состязаний равных ему не было. К утру после убийства город уже знал всё. Вернее, думал, что знает: Элеанор непременно указала бы на разницу, но слушать её сейчас никто бы не стал. Людям требовались ответы, желательно немедленно, тогда как правда нуждалась в выдержке, словно хорошее вино. Слухи больше походили на пиво: быстро бродили и ударяли в голову. Пока город предпочитал пиво.

За один поход в булочную Маргот узнала столько, что хлеб можно было считать бесплатным приложением к новостям. Она шла по привычному маршруту, в привычное время, и всё же это утро было другим — первым после тоста, после слова «горчит», после смерти у пресса. Только хлеб на полках оставался прежним. В нём было что-то утешительное: люди менялись, город уже не был таким, как вчера, а хлеб ещё можно было считать вне подозрений. Хотя в детективах, кажется, случалось и с хлебом… Маргот решительно оборвала эту мысль. Хоть что-нибудь следовало оставить в покое.

Миссис Пайк, предпочитавшая романы о героинях «старше пятидесяти и не дурах», накануне получила у Элеанор новинку и читала до утра. Недосып ничуть не мешал ей чувствовать себя знатоком уголовных дел. Увидев Маргот, она понизила голос до шёпота, который прекрасно слышала вся очередь:

— Виктория уволила Джоша Барретта в то самое утро. При всех, у пресса! Поймала на краже: он у неё вино таскал, представляете? Парень и без того был на грани, а тут такое унижение. Уволила — и через час сама… Ну, вы понимаете. Совпадение? В детективах совпадений не бывает, мне Элеанор объясняла в подкасте!

— Подкаст у неё про книги, — напомнила Маргот. — Жизнь обычно сложнее. Иногда совпадения так и остаются совпадениями, а иногда…

— А иногда — нет! — торжествующе подхватила миссис Пайк. — Вот именно, запомните это. Хлеб вам с собой? Пожалуйста, до свидания! И ещё помните: садовника не было в книге. Проверяйте садовников!

Сам булочник оторвался от печи, чтобы внести свою лепту. Он тоже зашептал, ничуть не уступая миссис Пайк в дальности распространения звука:

— А нашу Линду видели с Викторией накануне, у мэрии. Как же они ругались! Таких слов не то что напечатать — в протокол внести неловко. Я мимо шёл, совершенно случайно, вы не подумайте. Только и слышал: деньги, бассейн… да, в общем, всё сразу. Но ссора была, это точно.

Аптекарь протёр очки, что обычно предвещало особенно достоверные сведения. По осведомлённости он занимал в городе второе место после библиотекаря — этот титул ему присвоили общим голосованием три года назад. Первое за Элеанор закрепили пожизненно, без конкурса.

Маргот слушала его с вежливой улыбкой и думала о том, что слухи похожи на дрожжевое тесто, оставленное в тепле без присмотра. Сначала они тихо поднимаются на чужих словах, потом лезут через край и пачкают всё вокруг, а в конце всё равно оседают, потому что в них слишком много воздуха и мало веса. Правда же вела себя как хорошее тесто на опаре, которому нужно время и терпеливые руки. Она решила, что дома обязательно замесит что-нибудь простое и понятное, чтобы вернуть рукам привычное занятие, а мыслям дать время подняться как следует.

— Хлое Пак Виктория грозила судом, — сообщил он. — Письменно, через адвоката, из-за обзора. Девочка написала, что обращение с людьми там дрянное. Написала правду, но вы же знаете Викторию: критики она никому не прощала. А Хлоя стояла у пресса с камерой и всё снимала. Я ничего не утверждаю, только констатирую. Как фармацевт: точно и дозированно.

Соседка по очереди дождалась паузы и выдала самое страшное. О привидениях говорили бы с меньшим удовольствием:

— Дэниел-то, флорист, отраву выращивает! Туту эту. Я сама видела у него в питомнике: ягоды как бусинки, красота жуткая, а съешь — и конец. И черенки у него срезали неделю назад, ночью. Говорят, как раз для… ну, для того самого. А я у него розы покупала! Представляете, розы!

Маргот купила два хлеба — один домой, второй от нервов, — вежливо поблагодарила всех и вышла с полным списком подозреваемых и почти пустой головой. Джош: кража и публичное увольнение. Линда: ссора, деньги, бассейн. Хлоя: угроза суда, камера, пресс. Дэниел: туту и ночная кража черенков. Получалось четверо, если не считать кого-нибудь, кто пока вообще не попал в список. Эта мысль была неприятнее остальных, и Маргот отогнала её. Начать хотя бы с перечня, а уж превратить его в каталог поможет Элеанор. Порядок нужен именно тогда, когда страшно.

По дороге она думала о том, как странно устроены слухи в Золотой Бухте. Правде нужно время, чтобы настояться и осесть, а слуху достаточно сквозняка из приоткрытой двери булочной. Люди передавали друг другу не столько сведения, сколько тревогу, и каждый добавлял в неё щепотку собственного воображения, как хозяйка добавляет соль, не пробуя суп. Маргот не сердилась на соседей за это, потому что за болтовнёй видела растерянность и желание понять, как жить дальше, когда привычный порядок треснул. Соседский чат в телефоне звенел не умолкая, и она с усмешкой подумала, что сарафанное радио в Золотой Бухте давно работает быстрее оптоволокна, причём без всяких перебоев и тарифов. Она убрала звук, чтобы не отвлекаться, и решила, что вечером расскажет об этом Элеанор, потому что смеяться над собственными привычками было куда приятнее, чем пугаться их.

Днём, когда Маргот раскладывала покупки и безуспешно пыталась так же аккуратно разложить по полочкам подозреваемых, позвонил Хеми. Не дежурный по его поручению, а он сам. Личный звонок из полиции тревожил примерно так же, как личный визит стоматолога: трудно было представить, что он сулит что-нибудь приятное.

— Миссис Эллингтон, — начал Хеми таким официальным тоном, что она невольно выпрямилась. — Вчера у пресса вы говорили про горькую ноту. Мне нужно, чтобы вы повторили это для протокола, как эксперт. Сможете приехать сейчас? Я пришлю машину: так будет быстрее. И хотелось бы пока обойтись без лишнего внимания со стороны города.

— Приеду, — ответила Маргот, почувствовав, как сильнее стукнуло сердце.

После тридцати пяти лет практики её нёбо наконец получило официальное признание. Жаль только, что повод оказался таким.

— С секатором или без?

Хеми выдержал подозрительно долгую паузу.

— Пока без. Надеюсь, он нам вообще не понадобится.

Машина приехала через десять минут. Разумеется, её увидел весь город: полицейский автомобиль у погреба нельзя было оставить без внимания. Маргот почти не сомневалась, что к вечеру её уже «арестуют», к утру она «во всём сознается», а послезавтра об этом забудут ради следующей новости. На слухи и на забвение Золотая Бухта была одинаково скора. Медлила только правда, которой ещё предстояло настояться.

В участке её ждали Хеми, приготовленный протокол, опечатанный кубок и эксперт из Данидина, мистер Коул. Последний смотрел на неё с профессиональным снисхождением человека, которого давно ничем нельзя удивить, тем более провинциальной пенсионеркой, претендующей на специальные знания.

— Нюхайте, — предложил он, открывая контейнер так, словно показывал ребёнку занятный учебный опыт.

Маргот наклонилась, вдохнула запах и закрыла глаза. Немного помолчав, она заговорила медленно и точно:

— Прошлогоднее вино позднего сбора, с высоким содержанием сахара и полным телом. Под сладостью чувствуется растительная горечь, достаточно сильная, чтобы пробиться сквозь сахар. Это не брожение: оно дало бы другой тон, кислый. И не пробка — от неё пахло бы мокрым картоном, а здесь горькая трава. Должно быть ещё онемение на кончике языка, проверьте. По-моему, что-то добавили намеренно и недавно, не больше суток назад. Точнее скажет лаборатория.

Коул перестал смотреть на неё сверху вниз. Несколько секунд он молчал, а потом спросил уже совсем другим тоном:

— Три компонента букета, с закрытыми глазами, безошибочно… Где вы учились?

— На ферме в Отаго, у отца. А потом тридцать пять лет практиковалась. Практика, мистер Коул, пострашнее диплома: диплом можно повесить на стену, а её уже никуда не денешь. Она у тебя внутри.

Для протокола Маргот повторила главное: горечь под сладостью позднего сбора, не связанная ни с брожением, ни с пробкой; вероятная растительная добавка. Она поставила подпись и дату, с удовлетворением отметив, что здесь, по крайней мере, всё оформляли как положено.

— Туту? — негромко спросил Хеми.

Вопрос прозвучал почти случайно, но Маргот уже знала: этот детектив-сержант ничего не спрашивал наугад. Он был дотошным и честным — редкое сочетание, которое следовало ценить.

Она замерла, затем медленно повернулась к нему.

— Откуда вы знаете про туту?

Собственный голос показался ей слишком ровным. Вчера она уже говорила так с Дэниелом, расспрашивая про школу, про проект… Сейчас нельзя было отвлекаться на это воспоминание. Нужно было слушать Хеми.

— Дэниел Рейес выращивает его по договору с советом, для восстановления зарослей, — ответил он. — Неделю назад у него ночью срезали черенки. Заявление у меня на столе, с датой и номером. Вчера вы упомянули горькую ноту, сегодня говорите о растительном происхождении примеси. Это может быть туту, миссис Эллингтон?

В наступившей тишине было слышно, как Коул записывает. Потом и его ручка остановилась: оба мужчины ждали ответа.

— Может, — наконец сказала Маргот, осторожно подбирая слова. — Но мало знать, что растение ядовито. Его готовят определённым образом: вываривают, процеживают, подбирают концентрацию по горечи. При ошибке оно либо не подействует, либо добавку сразу заметят. Об этом знают немногие, а умеют ещё меньше. Мне отец показывал в Отаго, когда было девять лет. Сказал: «Красивая — и убьёт, не трогай». На всю жизнь запомнила. Кто ещё в городе это знает, я вам не скажу, потому что не знаю. Туту — возможно; кто готовил — пока неизвестно. Но я тоже хочу выяснить. Вместе с вами или раньше вас, уж как получится.

— Выясним, — сказал Хеми, а затем понизил голос. — Только вы понимаете, что теперь и сами попадаете в список? Вы знаете яд, у вас был доступ к фестивальному вину. При большом желании можно поискать и мотив. Я обязан всё проверить. Пожалуйста, без обид.

— Понимаю. Проверяйте, я буду только рада, потому что я этого не делала. Зато кто-то сделал, сержант. Этот человек ходит по моему городу, по моим улицам. Пил моё вино на дегустациях, улыбался мне, а потом налил горечь в сладкое и подал в серебряном кубке — «в знак примирения». Найдите его. Или её. Это требование жительницы, налогоплательщицы и пенсионерки с секатором.

Хеми впервые за всё время их знакомства по-настоящему улыбнулся.

— Понял. Будем искать вместе: вы разбираетесь в запахах, я проверяю остальное. И спасибо за честность, миссис Эллингтон. Она ценится даже в протоколах.

По дороге домой Маргот впервые за день стало страшно. Не за себя: за вычетом стоматологов и врачебных счетов, которых боятся все, она мало чего опасалась. Пугало другое. Её знания, привычная незаметность, погреб и город вдруг оказались рядом со словом «подозреваемая», записанным чёрным по белому. Из протокола это уже не вычеркнешь, как не сотрёшь татуировку. И какая же горькая правда ждала их впереди, если даже начало было таким?

Элеанор встретила её с двумя чашками чая и лицом человека, которому уже обо всём доложили. Город, конечно, опередил полицейскую машину, но подруге и доклад был не особенно нужен: она многое чувствовала на расстоянии. Выслушав Маргот без единого замечания — подвиг, достойный отдельной записи, — Элеанор спросила о самом главном:

— У тебя есть алиби?

— Я стояла у своего лотка, меня видели человек сто. Больше свидетелей, пожалуй, только у Линды на сцене. Мы с ней чемпионы по алиби, о котором прежде и не думали.

— Вот и хорошо. А желание защищать — это не мотив для убийства, Маргот. Это мотив жить. У тебя душа винодела: ты выращиваешь, а не уничтожаешь. Давай свой новый блокнот, сейчас всё разложим по полочкам. Пиши: «Маргот — алиби, сто человек. Мотив — жить». Подпись и дату тоже поставим: наш домашний протокол должен быть не хуже официального.

— По полочкам, — согласилась Маргот и улыбнулась.

Элеанор разлила чай по большим толстостенным чашкам, которые долго держали тепло, и кухня сразу наполнилась густым душистым паром. Чай был чёрный, с чабрецом и тёплой медовой нотой, а рядом на блюдце лежали овсяные печенья с кусочками тёмного шоколада, ещё слегка мягкие в середине. Маргот обхватила чашку обеими ладонями, вдохнула аромат и почувствовала, как напряжение понемногу отпускает плечи. Первый глоток оказался бархатным и согревающим, с лёгкой травяной горчинкой, которая так приятно оттенялась сладостью мёда. Она откусила печенье, рассыпчатое и маслянистое, и подумала, что такие минуты держат человека не хуже перил на крутой лестнице. Пока чай не остыл, можно было просто сидеть рядом с подругой и верить, что порядок вернётся, пусть и не сразу.

Чай, подруга и эти простые слова — «мотив жить» — вернули ей почву под ногами. Всё-таки библиотекари умели обращаться со словами: точно и смело, как она сама с секатором. Учиться этому можно было всю жизнь, и хорошо, что жизнь ещё продолжалась.

Вечером Хеми отпустил Джесс под подписку, до выяснения обстоятельств. Хронология не сходилась: в нужное время она находилась в кофейне, что подтверждали свидетели, касса и чеки. Не совпадали и отпечатки. На кубке обнаружили следы Виктории и ещё чьи-то, пока неопознанные. Хеми ограничился словом «работаем», и Маргот поняла, что ждут лабораторию.

Джесс вышла из участка помятая, злая и голодная. Она так крепко обняла подруг, что у Элеанор затрещали рёбра, а потом объявила на всю улицу, чтобы слышали и полиция, и город, и сама судьба:

— Утром открываю кофейню! Кто не придёт, тот не друг. Все поняли? А теперь домой, к плите: я сутки не ела. Тюремная еда… да какая там еда! Жить хочу, и есть тоже!

Город пришёл целиком. Очередь тянулась до угла, кофейня едва вмещала всех желающих, а «долговая книга» пополнялась новыми крестами: в этот день ели все, даже те, кому нечем было заплатить. Над тарелками вытирали глаза и снова принимались за еду. Джесс плакала над плитой и уверяла, что виноват лук. Никто с ней не спорил, хотя все знали, что лук здесь ни при чём. Иногда молчание передаёт правду лучше слов; это был именно такой день — день возвращения к своим.

Ночью Маргот стояла у окна и смотрела на тёмные виноградники. Кто-то в её городе знал туту так же, как она. Возможно, тоже вырос на ферме, с детства запомнил предупреждение и сохранил это знание в руках. Но кто? Дэниел рассказывал о растении, однако рассказ ещё не означал, что он готовил яд. Перед глазами вставали пересчитанные горшки, квитанция, его честный испуганный взгляд. Ей не верилось, что это он. Сама она знала достаточно, но у неё было алиби и, как сказала Элеанор, мотив жить. Значит, оставался кто-то ещё, незаметный, как она сама, только сумевший обратить свою незаметность во зло.

Кто-то ночью профессионально срезал черенки и не оставил следов — вероятно, работал в перчатках. Если так, он подготовился заранее, задолго до того, как горечь оказалась в вине. А затем подал серебряный кубок с улыбкой и словами «в знак примирения». С кем предлагалось примириться? С прошлым, с совестью, с тридцатью прожитыми годами?

Маргот тряхнула головой. На сегодня хватит; завтра они снова сядут с Элеанор над блокнотом и будут разбираться вместе. В одиночку этого не выдержать, а выдержать придётся — ради города и тех, кто ещё верил друг другу.

Она достала отцовский секатор и некоторое время держала его в руках. Потёртый металл холодил ладонь, под пальцами чувствовались инициалы. Отец учил: «Режь смело, девочка», — и всю жизнь она так и делала. Теперь же, похоже, предстояло резать по живому: по дружбе, по привычной жизни города, по тому, что она прежде считала правдой. Секатор, надёжный и бессловесный, не мог ни возразить, ни утешить.

— Ничего, разберёмся, — сказала она темноте за окном и той, что поселилась внутри. — По полочкам и по косточкам, как Элеанор учит. Как отец учил. Не дождёшься, чтобы мы отступили.

Колено ныло к перемене погоды — или к переменам другого рода. Уточнять оно, как обычно, не собиралось.

Глава 7. «Вырезанная»

Библиотека Золотой Бухты пахла так, как и полагается библиотеке: пылью старых страниц, клеем починенных переплётов и чужими жизнями. Каждая книга, побывавшая в чьих-то руках, словно сохраняла частицу своего читателя. Элеанор любила этот запах больше морского воздуха, роз и даже свежего хлеба. Последнее она благоразумно скрывала от Джесс: дружба с женщиной, которая печёт лучший хлеб в регионе, требует известных жертв.

В девять утра Элеанор, как всегда, открыла книжный. Зазвенел колокольчик, Барнаби изобразил пробуждение по случаю начала рабочего дня. Все понимали, что на самом деле он проснулся в ожидании вечернего тунца, но ритуал был соблюдён. Покупателей почти не оказалось: город ещё приходил в себя. После убийства люди непременно потянутся к книгам за утешением, только сначала им были нужны кофейня, тепло и другие люди. Книги требовали тишины, а её пока заглушали слухи, страх и вопросы без ответов.

Элеанор вытерла пыль, полила Гертруду, записала выпуск подкаста и отправилась туда, где тишина имелась в избытке: в библиотечный подвал, к газетным подшивкам, хранившим полвека городской памяти.