Последний бокал осени

Мира Хартвелл

Последний бокал осени

Последний бокал осени

Мира Хартвелл

В прибрежном городке Золотая Бухта, в винном регионе Новой Зеландии, наступает южная осень. Идёт сбор винограда, жители готовятся к ежегодному фестивалю урожая — и никто не ждёт убийства.

Элеанор Хейс, пятидесятивосьмилетняя библиотекарь в отставке, держит единственный в городе книжный магазин и ведёт местный true-crime подкаст. Её подруге Маргот Эллингтон шестьдесят три; в прошлом она винодел, а по собственному признанию — обладательница лучшего нёба в регионе и худшего характера. Когда на церемонии первого пресса погибает владелица конкурирующего винного погреба, а полиция задерживает их лучшую подругу, двум пенсионеркам приходится стать сыщицами: одной — с диктофоном, другой — с секатором. Им помогают сердитый кот Барнаби, исключительно морально, фуд-блогер с камерой и весь город. Мешает, как водится, убийца, который ходит рядом и улыбается.

Это честная головоломка в духе золотого века детектива: все улики показаны читателю, и убийцу можно угадать раньше героинь. Если, конечно, сможете.

«Урожай и вино» — первая книга серии уютных детективов: без крови и жестокости, с юмором, вином и южной осенью. А ещё с правдой, которая горчит, как туту под сладостью позднего сбора.

Введение

Добро пожаловать в Золотую Бухту — маленький прибрежный городок в винном регионе Новой Зеландии, где пахнет солью, спелым виноградом и свежей выпечкой, а главная новость недели — чей пирог победил на ярмарке.

Здесь живут две лучшие подруги: Элеанор Хейс, бывшая библиотекарь, хозяйка книжного магазина «Вторая глава» и ведущая местечкового true-crime подкаста, и Маргот Эллингтон, винодел с лучшим нёбом в регионе и худшим характером. С ними — сердитый кот Барнаби, который спит на детективах и считает это работой.

Когда на церемонии первого пресса, прямо во время фестиваля урожая, погибает владелица соседнего винного погреба, подруги берутся за расследование: одна — с диктофоном, другая — с секатором. Им помогают весь город, термос мичмана Билла и шесть осенних рецептов, которые вы найдёте в приложении.

Это честная головоломка в духе золотого века детектива: все улики показаны читателю, и убийцу можно угадать раньше героинь. Читайте не спеша, наливайте себе чаю — и добро пожаловать за общий стол.

Глава 1. «Вторая глава»

Утро в Золотой Бухте пахло солью, мокрой листвой и — совсем чуть-чуть — чужим счастьем. Элеанор Хейс стояла на пороге книжного «Вторая глава» с кружкой чая, успевшего остыть ровно настолько, чтобы стать идеальным, и смотрела, как просыпается гавань.

Порядок здесь не менялся: первыми подавали голос чайки, потом появлялся Билл Маккензи со своим термосом, а за ним уже подтягивался остальной город. Билл поднял флаг — медленно и обстоятельно, как делал всё на свете, — и помахал Элеанор. Она отсалютовала ему кружкой. Без этого обмена приветствиями утро не считалось начавшимся.

«Вторая глава» занимала первый этаж старого дома с эркером. Именно здесь тридцать лет назад Элеанор впервые поцеловалась с Томом: за стеллажом краеведения, между «Историей виноделия» и «Птицами побережья». Три года назад она выкупила дом у старого мистера Абернети вместе с полками, запахом и котом. Бесплатно прилагался только кот; всё остальное досталось в рассрочку, которую Элеанор выплатила прошлой весной и отметила бутылкой из погреба Маргот. Бутылка была превосходной, чего о рассрочке сказать не получалось. Зато теперь всё осталось позади, а магазин, его запах и кот принадлежали ей.

Внутри пахло так, как должны пахнуть все книжные мира: бумагой, пылью и чужими жизнями. Элеанор прошла между стеллажами, мысленно здороваясь с книгами, словно с постоянными читателями. Впрочем, книги и были её самыми постоянными посетителями. На полке местных авторов пылились три поэтических сборника и одна очень смелая кулинарная книга — та, казалось, пылилась с вызовом. Самой потёртой и любимой оставалась полка детективов. Агата Кристи стояла здесь в трёх изданиях, в том числе в том самом, с пометками Тома на полях.

Её муж преподавал историю. Шесть лет назад у него остановилось сердце на их любимой прибрежной тропе. Элеанор достала «Восточный экспресс» и открыла на заложенной странице. На полях его почерком было выведено карандашом: «Эл, убийца врёт читателю! Это нечестно! Обсудим за ужином».

Она улыбнулась: они действительно обсудили. Тридцать лет за ужинами говорили о книгах, учениках, городе и вине Маргот, а потом совместные ужины кончились. Остались карандашные пометки и кружка с отбитой ручкой, из которой Том пил какао. Теперь Элеанор наливала в неё чай. Кружка не возражала — кружки вообще существа понимающие.

На кухне её уже ждали вчерашние сконы собственного изготовления — румяные, с трещинками на боках, внутри ещё хранившие тепло сливочного масла. Элеанор разломила один пополам: корочка тихо хрустнула, мякиш пах ванилью и лимонной цедрой, а кусочек с клубничным джемом Джесс таял во рту так, что хотелось зажмуриться. Чай она заваривала не спеша, как учили в библиотеке тихих утр: сначала прогреть чайник, потом дать листу раскрыться, потом первый глоток — терпкий, с молоком и лёгкой сладостью. Это был её утренний ритуал, маленький договор с днём, что всё пойдёт по порядку.

Элеанор часто думала, что маленький город держится не на уставах и расписаниях, а на вот таких тихих договорах. Люди здесь знали, кто как пьёт чай и кто приносит кому хлеб, когда болеет. Соседство в Золотой Бухте было не громким словом из брошюры, а привычкой замечать: не горит ли окно дольше обычного, не стоит ли корзинка у двери слишком долго. Забота здесь не требовала повода, она просто жила между людьми, как соль в воздухе с гавани.

Телефон тихо тренькнул: чат улицы проснулся раньше хозяев. Кто-то искал пропавшую перчатку, кто-то отдавал лишние лимоны, а Билл Маккензи прислал фотографию флага с подписью «поднят, стоит ровно». Элеанор улыбнулась и поставила чашке лайк-флажку, хотя умная колонка на полке снова приняла её «спасибо» за команду и бодро сообщила прогноз погоды. Пришлось поблагодарить и колонку, чтобы никому не было обидно.

— Барнаби, — сказала она в глубину магазина, возвращая томик на полку, — если ты снова спишь на детективах, я внесу тебя в каталог под рубрикой «стихийное бедствие».

Ответом было презрительное молчание, означавшее на кошачьем языке: «Слышу, не одобряю». Полосатый Барнаби, девяти лет от роду и весом в двенадцать фунтов чистого достоинства, возлежал на стопке Агаты Кристи, словно монарх в изгнании на временно предоставленном троне. Он приоткрыл один глаз, оценил обстановку и снова его закрыл. Династия продолжила отдых.

Девять лет назад его нашли во время шторма у дверей книжного, тогда ещё принадлежавшего Абернети: крошечный котёнок дрожал от холода. Купив магазин «с котом в придачу», Элеанор ни разу об этом не пожалела. Почти ни разу: когда Барнаби съел закладку из настоящего коллекционного первого издания, предназначенного для витрины, она жалела примерно час, а потом простила. Котам, как и читателям, прощают всё — без них слишком пусто.

В свои пятьдесят восемь Элеанор знала о людях две вещи. Во-первых, люди похожи на книги, но дело вовсе не в обложке. Смотреть надо на штамп возврата: куда книгу приносят снова и снова, там живёт её настоящий читатель. Во-вторых, за тридцать лет библиотечной работы она узнала, что читает весь город, а значит, понимала, чем он живёт.

Миссис Пайк выбирала только романы, где героини старше пятидесяти «и не дуры». Старый Харди трижды перечитывал справочник по узлам. Джош Барретт в четырнадцать лет брал книги про моторы и возвращал их с масляными пятнами. А Дайана Флетчер, тихая партнёрша Виктории Эшфорд по поместью, читала о виноделии и всегда сдавала книги в срок, оставляя между страниц закладку-лепесток.

Люди возвращаются туда, где их ждут. Элеанор проверяла это каждый день и пока не нашла повода усомниться.

Утренние дела шли своим чередом. Она стёрла пыль с полок, разобрала часть почты: счета, издательский каталог, открытку от сына Питера из Веллингтона. «Мам, у нас дождь, скучаю, звони», — писал он. На фотографии внук стоял в луже, которая была больше него самого, а счастье на его лице — больше лужи. Затем пришла очередь герани на окне. Герань звали Гертрудой; она была старше Барнаби и обладала ещё более скверным характером.

Телефон зазвонил, когда Элеанор закончила полив. Это была Маргот — как всегда, без предупреждения, как и положено лучшим подругам.

— Эл! Ты видела программу? Фестиваль уже завтра, а я не готова. Вино готово, со мной сложнее. Приезжай после обеда пробовать... то есть дегустировать. Работать, в общем! И только без Барнаби. После того, что он устроил в прошлый раз, даже не думай его брать. Поняла?

— После обеда, без кота и с блокнотом, — ответила Элеанор, улыбаясь. — Всё поняла, включая то, чего ты не сказала. Особенно это.

— Вот и хорошо. Тогда отбой, всем работать. Город пусть ждёт праздника, вино — выдерживается, а мы займёмся подготовкой. У нас тоже есть порядок и протокол, хоть и винодельческий.

Элеанор положила трубку, всё ещё улыбаясь. В шестьдесят три Маргот оставалась настоящим ураганом — с вином, секатором и твёрдым убеждением, что всему на свете найдётся применение. С ней можно было спорить, на неё можно было сердиться, но представить без неё жизнь Элеанор уже не могла. Хотелось верить, что эта дружба навсегда. Пока утро было тёплым и всё шло хорошо, верить было легко.

Голос миссис Пайк, как обычно, опередил дверной колокольчик.

— Элеанор, дорогуша! — Она вплыла в магазин с авоськой и списком. — Мне нужен новый детектив. Чтобы героиня была за пятьдесят и не дура. А убийцу чтобы можно было угадать, не как в прошлый раз: им оказался садовник, которого вообще в книге не было!

— Садовник был на сорок второй странице, с лейкой, — мягко возразила Элеанор, доставая новинку. — Вы просто его не заметили. На то и расчёт, иначе было бы неинтересно.

— Лейка — не улика!

Тем не менее миссис Пайк взяла книгу и ещё две «за компанию». Ушла она довольная, пообещав к выходным «разобрать садовника».

Элеанор налила себе второй чай — уже не утренний, а рабочий, с молоком и ложечкой мёда с рынка. Мёд пах разнотравьем Золотой Бухты и таял в чашке золотистой спиралью, а рядом на блюдце лежал вчерашний скон, который она макнула в чай, чтобы он стал мягче и сговорчивее. Так учили её читательницы старшего возраста: всё твёрдое в жизни лучше размачивать теплом и терпением. Она подумала, что библиотека приучила её к главному: люди раскрываются медленно, как хорошая книга, и торопить их — значит пропустить самое важное. Спешка хороша для мессенджеров, где чат улицы уже обсуждал, кто какие флажки повесил криво, а для людей нужно время и чай.

В тетради заказов появилась запись: «Пайк — детективы с героинями 50+, без садовников-невидимок». Привычка осталась библиотечная: тридцать лет город умещался для Элеанор в читательских формулярах, и она до сих пор невольно составляла их на каждого.

За окнами вовсю готовились к фестивалю. Джесс О’Коннор пронеслась мимо с подносом пирогов — первой, пробной партией для дегустационной комиссии. Запах яблок и корицы добрался даже в книжный, принеся с собой обещание простого домашнего счастья. Мальчишки Уилсон репетировали парад с новенькими яркими флажками и, размахивая от души, едва не снесли вывеску булочной. Булочница их простила: перед праздником детям полагалась особая скидка на разрушения.

У гавани Шеймус О’Коннор настраивал гитару, устроившись на скамейке. Он старался играть тихо, чтобы никто не слышал репетиции. Слышали все и дружно делали вид, что не замечают: Шеймус стеснялся выступать уже сорок лет, и город берёг его застенчивость, как всё привычное и своё.

Колокольчик над дверью снова подал голос, но сдался на полутоне: дверь снаружи удерживали локтем, коленом и стопкой глянцевых программок.

— Дайана! Давайте сюда, ради всего святого, — сказала Элеанор, поспешив на помощь.

Дайана Флетчер внесла с собой запах утреннего холода и типографской краски. Ей было пятьдесят девять, и сегодня, как часто бывало перед праздниками, усталость делала её чуть старше. Программы с золотой гроздью на обложке перекочевали на прилавок. Элеанор раскрыла одну: речи, пресса, хор, тост — всё ожидаемо. В разделе «Церемония первого пресса» значилось: «Кубок подаёт Д. Флетчер». За тридцать лет эта строчка почти не менялась.

— Мы с Викторией всё проверили, — сказала Дайана. На слове «мы» она слегка повысила голос, и Элеанор автоматически это отметила: так говорят, когда опасаются, что им не поверят. — Порядок церемонии, речи, пресса... Завтра открытие. Вы ведь придёте?

— Куда я денусь? Кто-то должен записать, как мэр произносит слово «дегустационная».

Дайана засмеялась — устало, но искренне. У неё всегда был вид человека, который спит на час меньше необходимого, а работает на два часа больше. Элеанор без спроса налила ей чаю: в Золотой Бухте это был местный язык заботы. Потом достала вчерашние сконы собственного изготовления, твёрдостью напоминавшие камни. Дайана взяла один и даже не поморщилась. На такое способен только терпеливый человек и настоящий друг.

— Как идёт подготовка? — спросила Элеанор.

— Виктория хочет, чтобы всё было... — Дайана помедлила, подбирая слово. — Безупречно. Первый пресс, речь, тост. У нас лучший регион, и завтра все должны это запомнить. Вчера репетировали, так она меня трижды поправила: где стоять, когда подавать кубок, как улыбаться.

— А вы что на это говорите?

Пауза затянулась едва заметно, но Элеанор успела её почувствовать.

— А я подаю кубки, — ответила Дайана с тёплой, усталой улыбкой. — Занимаюсь этим тридцать лет, так что получается у меня отлично.

— У вас много чего отлично получается. Ваши вина, между прочим, лучшие в регионе. Все знают, даже Виктория. Она-то особенно: иначе не держалась бы за вас столько лет.

Дайана долго и внимательно смотрела на неё. В её глазах что-то вспыхнуло и тут же погасло, словно фонарик с садящейся батарейкой.

— Спасибо, что заметили, — тихо сказала она. — Меня обычно не замечают. Я ведь тень поместья, как шутит Виктория. Это она в шутку, конечно.

В глубине магазина чихнул Барнаби — то ли от типографской краски, то ли от пафоса, то ли от слова «тень». Коты умеют чувствовать такие вещи.

Проводив Дайану, Элеанор осталась у прилавка. «Тень поместья» — хороша шутка для женщины, чьи вина все пьют и хвалят. Тридцать лет стоять рядом и подавать кубки, пока замечают другого человека... Элеанор налила вторую кружку чая, уже не ритуальную, а задумчивую. Неужели никто до неё не сказал Дайане вслух того, что она сейчас произнесла так легко?

В обычном рабочем блокноте появилась запись: «Д. Ф.: “тень поместья” — шутка В. Вина её. Не замечают». Блокнота для расследования у Элеанор ещё не было, как не было и самого расследования. Зато привычка собирать наблюдения давно существовала.

Она вернулась к незавершённым делам: дочитала почту, проверила землю у Гертруды — та недовольно шевельнула листьями — и ответила Питеру: «У нас солнце, скучаю, сама позвоню. Целуй лужу». Оставалось записать трёхминутный тизер подкаста.

«Одно маленькое убийство за раз» — название придумала Маргот, и Элеанор до сих пор не решила, гордиться им или краснеть. Подкаст слушали двести человек, считай весь город. В прошлом выпуске она двадцать минут рассуждала о том, почему убийца в «Убийстве в Восточном экспрессе» нечестно обошёлся с читателем, вспомнила Тома, и голос её дрогнул. Никто потом не сказал ни слова, а Джесс прислала пирог. Таким был этот город.

Слушатели требовали выпуск с Барнаби, сам Барнаби требовал тунца. Тунец ему доставался по пятницам: Билл приносил из гавани. Город кормил кота, а кот в благодарность позволял городу существовать.

— Сегодня мы говорим о фестивалях, — начала Элеанор, поглядывая на Барнаби. — Почему в детективах всё важное случается на праздниках? Потому что весь город собирается в одном месте. Все надевают маски, и у всех эти маски чуть-чуть сползают. Завтра открывается фестиваль урожая Золотой Бухты. Приходите, слушайте и наблюдайте. И помните: в хорошем детективе убийцей часто оказывается тот, кому вы успели посочувствовать. Это не цинизм, друзья мои, а предупреждение. Сочувствуйте, но наблюдайте; любите, но замечайте. Как библиотекари. Как мы с вами.

Барнаби открыл оба глаза и коротко прошипел прямо в микрофон.

— Это была общая мысль, не про кого-то конкретно, — строго сказала Элеанор, останавливая запись. — А шипение я вырежу. Хотя поклонники требуют... Ладно, оставлю. Но тунец всё равно только по пятницам, шантаж не пройдёт.

Кот медленно моргнул, словно предлагая ещё посмотреть, кто тут кого шантажирует.

За окном Билл Маккензи проверял канаты у поднятого флага. Чайки кричали о своём, а над виноградниками висел особенный свет южной осени — низкий, медовый, прощальный. Шёл март, собирали виноград. Наступило время, когда год подводит итоги и разливает их по бочкам.

Элеанор допила остывший, теперь уже совершенно идеальный чай, закрыла тетрадь заказов и погладила Гертруду, которая сделала вид, что терпит эту вольность. Пора было окончательно переходить от утренних дел к торговле: первые посетительницы, как обычно, не стали дожидаться формального открытия.

Завтра начинался фестиваль, а сегодня было обыкновенное тёплое утро — из тех, что в детективах задним числом оказываются последними спокойными. Элеанор этого не знала. Она радовалась свету, чаю и городу, вспоминала, как Дайана съела каменный скон, не поморщившись. Хороший, терпеливый человек, которого слишком долго не замечали. Сегодня хотя бы кто-то сказал ей вслух, что это не так.

Глава 2. Дегустационная

Маргот Эллингтон верила в три вещи: в хорошую бочку, в плохую погоду как оправдание хорошего вина и в то, что люди говорят правду лишь тогда, когда думают, будто их никто не слушает.

Поэтому дегустационная «Погреба Эллингтон» была лучшим местом для подслушивания во всей Золотой Бухте. Посетители пили вино, расслаблялись и выбалтывали такое, о чём потом жалели до следующего урожая. Маргот стояла за стойкой, кивала, подливала и всё запоминала. В шестьдесят три её принимали за милую старушку с вином, а лучшего прикрытия нельзя было и желать. Элеанор называла это невидимостью. Маргот фыркала, хотя в глубине души соглашалась — как и со многим другим из того, что говорила подруга. Признаваться вслух она не собиралась: должны же у человека оставаться принципы.

Погреб просыпался раньше города. В семь Маргот уже спустилась к бочкам с фонариком, блокнотом и ноющим коленом, которое к фестивалю непременно начинало капризничать, словно тоже готовилось. Три года назад она упала с лестницы во время сбора, и с тех пор колено предсказывало погоду лучше метеослужбы. Сегодня оно обещало перемену.

— Поняла тебя, — сказала Маргот, постучав по нему пальцем. — Посмотрим, что ты угадало на этот раз.

Седьмая бочка, та самая, нервная, дышала ровно. Маргот приложила ухо к клёпке и послушала. Привычка сохранилась с молодости: смеяться над ней разрешалось, но способ работал. Она кивнула, сняла пробу фестивального вина, которое завтра должно было пойти на столы, покрутила бокал, понюхала и пригубила. Подержав вино во рту, профессионально и без сожаления выплюнула его в плевательницу. Оно было хорошим, честным и вполне готовым. В журнале появилась дважды подчёркнутая запись: «№ 7 — готова. Не трогать. Нервная».

Вино пахло поздним летом Золотой Бухты: спелым абрикосом, липовым мёдом и тёплой корочкой свежего хлеба из соседней пекарни. Первый глоток ложился на язык шелковисто, с мягкой сладостью, за которой тянулась долгая сухая нотка, как послевкусие хорошего разговора. Маргот подержала его подольше, чувствуя, как раскрываются оттенки айвы и лимонной цедры, и довольно хмыкнула. К такому вину просился кусочек выдержанного сыра и тонкий ломтик яблочного пирога, чтобы сладость встретилась со сладостью и обе стали ещё лучше.

Маргот давно поняла, что возраст — это как выдержка в хорошей бочке: резкие углы уходят, а характер остаётся. Молодые торопятся доказать, что они уже готовы, а зрелые знают, что готовность приходит тихо и её нельзя поторопить. Дружба, как и вино, тоже требует времени и терпения, Зато потом достаточно одного взгляда, чтобы понять друг друга без слов. Элеанор понимала её именно так, и за это Маргот прощала подруге даже каменные сконы.

— Тётя Маргот, улыбнитесь для заставки! — Хлоя уже целилась камерой, а туристы из Окленда рядом целились смартфонами во всё подряд. — Скажите «сыр»!

— Скажу «не трогай седьмую», — проворчала Маргот, но послушно повернулась правильной стороной. Туристы снимали даже кран бочки, словно он мог станцевать, а один попросил сфотографироваться «с настоящей винодельней». Маргот подумала, что в две тысячи двадцать шестом году люди сначала снимают вино, потом пьют, а потом спрашивают в комментариях, какое оно было на вкус.

Под дегустационными журналами в ящике стола лежали счета от врача. Маргот достала их, посмотрела и убрала обратно, а затем передумала и засунула глубже, под журнал за 2019 год. Там их точно никто не найдёт, включая её саму. Колено и счета не подлежали обсуждению, особенно с Элеанор: та немедленно организовала бы врачей, обследования и режим. Маргот же хотела не режима, а фестиваля. И ещё ей нужно было обрезать розы, которые ждать не собирались.

— Тётя Маргот! Свет у вас — отвал башки! — Хлоя Пак ввалилась в погреб с камерой, штативом и рюкзаком, в котором, судя по грохоту, перевозила остальное имущество. — Можно поснимать бочки для заставки? Всего тридцать секунд!

— Снимай, только седьмую не трогай. Она нервная.

Хлоя рассмеялась и полезла со штативом между рядами. Ей было двадцать девять; у её блога «Вкус Золотой Бухты» насчитывалось десять тысяч подписчиков, а страха перед техникой, людьми и сроками сдачи работы не имелось вовсе. Маргот примерно поровну завидовала ей и гордилась ею. Завидовала молодости, лёгкости, тому, как камера становилась продолжением руки. Гордилась тем, что всего три года назад эта девочка приехала в город с одним рюкзаком и идеей, а теперь у неё были собственный блог, имя и характер. Последнее особенно важно: всё остальное приложится.

— А правда, что Виктория Эшфорд грозилась подать на вас в суд? — спросила Хлоя, выставляя кадр.

— На меня нет, а на тебя да, — ответила Маргот, протирая бокал. Это занятие успокаивало и помогало думать, а заодно говорить. — Я слышала, как и весь город. Виктория не умеет угрожать тихо: ей нужно, чтобы боялись сразу все.

— Ещё не отозвала угрозу? Жаль, хотя обзор всё равно выйдет. Вино у неё хорошее, а обращение с людьми дрянь. Я ведь могу так сказать? Это моё мнение как блогера.

— Говори, но после фестиваля. Не порти людям прессу. Ей, как вину, надо выстояться, а праздник уже завтра. Терпение, девочка, полезно и в виноделии, и в обзорах.

Маргот достала из-под стойки тарелку с козьим сыром и виноградом позднего сбора: ягоды лопались во рту сладким соком, сыр был нежным и сливочным, с лёгкой кислинкой, а корочка пахла погребом и орехами. Хлоя схватила виноградину и зажмурилась от удовольствия, а Маргот налила себе глоток воды, чтобы очистить нёбо, как учила молодых виноделов. Она часто думала, что соседство в Золотой Бухте похоже на дегустацию: каждый приносит свой вкус, и только вместе получается букет. Один человек — как отдельный глоток, а город — как полное послевкусие, долгое и тёплое.

— Я терплю, — заверила Хлоя, наводя камеру на кран бочки. — Тётя Маргот, а вы её боитесь? Викторию?

Маргот помолчала, взялась за следующий бокал и только потом ответила с обычной своей прямотой:

— Нет, иногда мне её жалко. Построила империю, а живёт в ней одна. Муж умер, вместо подруг остались подчинённые. Вина отличные, только пить их не с кем. Власть как пробка: снаружи всё цело, зато внутри ничто не дышит. Но жалеть её не значит позволять ей давить город. Можно человеку сочувствовать и всё равно не отступать. Учись совмещать, пригодится.

Хлоя посмотрела на неё внимательно и серьёзно, а затем кивнула, забыв о камере. Такие минуты Маргот ценила выше дегустационных медалей: молодые слушали её, а не снимали.

В дверях появился Дэниел Рейес с охапкой поздних роз и хризантем для праздничного украшения дегустационной. Тихий и неизменно вежливый, он вызывал желание обнять его — осторожно, чтобы не спугнуть. Цветы держал так, как другие держат детей: бережно, с нежностью и гордостью.

— Поставьте у входа, в высокие вазы, — распорядилась Маргот. — И вот что, Дэниел: ваши туту ещё на месте?