Последний бокал осени

— Вчера пересчитал, все на месте. После той кражи каждый вечер считаю, совет требует отчёт.

Расставляя цветы, Дэниел преображался. Движения становились уверенными, руки работали точно. Робкий с людьми, с растениями он был настоящим мастером.

— Отчитываюсь каждый вечер, — добавил он. — Пересчитываю, будто молитву читаю.

— И правильно требуют. Яд и в питомнике остаётся ядом, а молитва в теплице ничуть не хуже любой другой. Считайте дальше: бумага помнит то, что люди забывают. Заявление подано, пересчёты ведутся, с вашей стороны всё чисто. Пусть это знают.

Дэниел улыбнулся — редкой, сдержанной улыбкой.

— Спасибо, миссис Эллингтон. Мне сейчас важно, что вы верите. Город шепчется про отраву, про меня, а я ведь выращиваю для совета, для восстановления зарослей. Документы есть, всё есть, но всё равно шепчутся.

— Пусть, значит, пока дышат. Ваши документы громче любого шёпота. Держитесь, Дэниел. А цветы, как всегда, прекрасные.

Неделю назад кто-то ночью срезал черенки туту в его питомнике «Папоротник и лепесток». Ядовитое растение Дэниел выращивал по договору с советом для восстановления местных природных зарослей. Срезы были аккуратными, профессиональными — это потом отметил Хеми. Заявление о краже лежало в полиции, с датой и номером, как положено. Город успел пошептаться и почти забыл об этом, но Маргот помнила.

Она вообще мало что забывала. Это было и благословением, и проклятием, и причиной, по которой её до сих пор приглашали во все дегустационные комиссии региона. В памяти винодела хранились урожаи, дожди, вкусы и лица, словно каждое воспоминание выдерживалось в отдельной бочке.

Туту — Coriaria — она знала с девяти лет. Отец показал ей на ферме в Отаго красивый куст с тёмными ягодами и предупредил: «Красивый, а убьёт. Не трогай». С тех пор прошло много десятилетий, но это детское знание вдруг стало тревожно важным. Маргот отогнала мысль: пока ничего не случилось. Знание могло полежать в памяти, как секатор в ящике, до той поры, когда понадобится.

За дальним столиком туристы из Окленда обсуждали, «какая милая старушка держит этот погребок». Говорили громко, без смущения, словно о предмете мебели. Маргот с радушной улыбкой подлила им ещё по полбокала, изображая полную глухоту, и услышала продолжение: они подумывали купить землю у гавани под некий «проект». Какой именно, не выяснилось — на подробностях пара перешла на шёпот. Однако землю у гавани успели упомянуть достаточно отчётливо.

Об этом следовало рассказать Линде: мэр должна знать, кто собирается скупать берег, с какой целью и за какую цену. Между дегустационными заметками Маргот мелко записала: «Окленд, пара, земля у гавани, “проект” — Линде». Блокнот завёлся у неё недавно, под влиянием Элеанор. Раньше она всё держала в голове, но память, как вино, с возрастом требовала ухода и уважительного обращения.

После обеда заглянула Дайана Флетчер — согласовать порядок церемонии первого пресса: кто где стоит, кто подаёт кубок и когда произносят тост. Под мышкой она держала программы, в руках список, за ухом карандаш. Собранная, усталая и напряжённая, она выглядела привычно для кануна фестиваля.

Маргот вдруг попыталась вспомнить, когда в последний раз видела Дайану без дела и без списка, пришедшую просто так. Не вспомнила. Возможно, такого вообще не бывало. Тридцать лет сплошных обязанностей, словно жить без поручения ей кто-то запретил.

— Виктория хочет сама поднять первый кубок, — сказала Дайана, сверяясь с бумагами. — Речь будет перед прессом, тост после. Я, как всегда, подам церемониальный серебряный кубок. Вино позднего сбора, из резервной бочки. Всё проверили дважды.

— Как всегда, — отозвалась Маргот и неожиданно для самой себя спросила: — Дайана, ты в порядке?

Та замерла на секунду; карандаш за ухом чуть дрогнул. Потом появилась знакомая усталая улыбка.

— Перед фестивалем всегда суета. Я пойду, мне ещё речи печатать: Виктория трижды правила. Где стоять, когда подавать, как улыбаться... Представляешь, Маргот? Мне пятьдесят девять, а я должна улыбаться по инструкции.

— Послушай, Дайана...

— Всё нормально.

Она уже направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась.

— Маргот, а твоё вино действительно хорошее. Лучшее в регионе. Я всегда так думала, только вслух не говорила. Надо было говорить. Прости меня.

Дайана ушла быстро, не оглядываясь. Маргот осталась за стойкой с бокалом, который так и не протёрла. Что это было — извинение, прощание или просто усталость? Она не знала, и это тревожило сильнее, чем хотелось признать. Так тревожат колено, счета в ящике и всё, что откладываешь на потом, пока оно вдруг не становится главным.

Она долго смотрела в окно на виноградники. Тридцать лет Дайана подаёт кубки и стоит рядом, пока награждают Викторию. Маргот знала цену такой жизни: однажды сама едва её не заплатила, когда Фрэнк решил продать землю застройщикам под коттеджи. «Прогресс», — говорил он. «Предательство», — отвечала она.

Пятнадцать лет назад они развелись. Фрэнку достались земля и новая жена, Маргот — погреб и секатор. Разница между ней и Дайаной заключалась в том, что Маргот вовремя сказала «нет». Дайана, похоже, за тридцать лет не произнесла этого слова ни разу. А теперь по городу ползли слухи о продаже, о конгломерате «Southern Vines». Маргот старалась их отгонять, но слухи похожи на дрожжи: бродят сами по себе, не остановишь.

Колено ныло, обещая то ли перемену погоды, то ли беду, но уточнять не желало.

— Молчи, — сказала Маргот, постучав по нему. — Без тебя тошно.

Она снова открыла ящик и заглянула под журнал за 2019 год, хотя прекрасно знала, что счета никуда не делись. От этого взгляда они меньше не стали. Маргот прикрыла их журналом и задвинула ящик: отложенные заботы хотя бы оставались вне поля зрения. Элеанор всё равно ничего не узнает, иначе вместо фестиваля придётся заниматься обследованиями. Счета пока потерпят, а розы — нет.

Она достала отцовский секатор с потёртой ручкой и инициалами на лезвии и вышла в сад. Лезвия щёлкали ровно и уверенно: руки помнили то, чему их научили много лет назад.

«Режь смело, девочка, — говорил отец. — Роза прощает смелость, но не прощает жалости».

Маргот резала смело, как привыкла жить, и не собиралась отказываться от этой привычки из-за колена, счетов или городских слухов.

До фестиваля оставался один день — до пресса, до тоста и до кубка, который подаст Дайана. Маргот обрезала последнюю розу и выпрямилась. Колено прострелило болью, она поморщилась и посмотрела на город: гавань, рынок, книжный за углом. Там Элеанор, наверное, записывает свой подкаст. Всё это было её домом, её семьёй, всей её жизнью.

— Держитесь, — сказала она то ли розам, то ли городу, то ли себе. — Завтра фестиваль, а сегодня мы занимаемся розами. Сначала одно, потом другое. Понятен порядок?

Розы молчали — в этом заключалась немалая часть их прелести и мудрости. Маргот кивнула им, как равным, и отправилась домой ужинать и спать. К завтрашнему дню следовало подготовиться: фестиваль был святым делом, особенно когда колено ныло и предчувствия не оставляли в покое.

Глава 3. Канун

Рынок накануне фестиваля гудел так, что Элеанор слышала его от дверей книжного. Она отправилась за яблоками с корзинкой на руке: собиралась печь изделия, которые упрямо называла сконсами. Маргот именовала их «каменными уликами» и отказывалась есть без чая, в котором можно было размочить выпечку.

Барнаби проводил хозяйку до порога. Дальше начиналась территория собак, чаек и прочих непредсказуемых существ, так что кот с достоинством вернулся на детективы. У каждого был свой пост: Элеанор предстоял рынок, ему — Агата Кристи.

Субботний рынок Золотой Бухты был явлением природы, таким же неизбежным, как прилив. Фермеры привозили ящики овощей, рыбаки — утренний улов. Билл, впрочем, не торговал, а «следил за порядком»: пил чай и отпускал замечания. Рядом с цветочными рядами Дэниела продавали сыры и мёд, повсюду лежали тыквы. Здесь, на юге, они скорее служили украшением, но традиция есть традиция: какой фестиваль без тыкв? Хотя Джесс и суп из них варила превосходный. Она вообще прекрасно готовила из чего угодно, в чём состояли и её дар, и её проклятие: кто хорошо готовит, тот кормит весь город, бесплатно или почти.

— Элеанор! Попробуй, только честно! — Джесс О’Коннор махала от своего лотка так, словно они не виделись год, а не накануне. — Новый рецепт, с секретом!

Лоток ломился от содового хлеба, пирогов, джемов и настоящих сконов — не в пример некоторым. Запах сам сворачивал к нему прохожих, приглашать никого не требовалось.

— Секреты в выпечке — единственные, которые я одобряю, — сказала Элеанор, попробовав угощение. — Превосходно, Джесс, совершенно честно.

Пирожок был ещё тёплый: тонкое слоёное тесто хрустело и осыпалось золотистыми крошками, а внутри пряталась яблочная начинка с корицей и каплей карамели, тягучая и ароматная. Следом Джесс сунула ей ломтик содового хлеба — с плотным душистым мякишем, с хрустящей корочкой, которую хотелось отламывать и есть просто так, без масла. А рядом в маленьких баночках светилось варенье, густое и рубиновое, и к каждой была аккуратно привязана этикетка с QR-кодом. Элеанор попробовала ложечку прямо с крышки и почувствовала лето: малину, солнце и тот особый вкус, ради которого зимой открываешь погребок.

Джесс кормила город так, как другие люди разговаривают: щедро, горячо и от всего сердца. Элеанор давно заметила, что забота в Золотой Бухте чаще всего пахнет свежим хлебом, а не произносится вслух. Человек может промолчать, отвести глаза, сделать вид, что всё в порядке, но руки всё равно завернут лишний пирожок «для дома». Маленький город умел лечить простыми вещами: тёплой едой, вовремя налитым чаем и тем, что тебя помнят по имени.

— А QR-код куда ведёт? — спросила Элеанор, разглядывая баночку.

— На страничку с онлайн-заказами, — гордо ответила Джесс. — Хлоя научила. Теперь мои джемы можно заказать, не вставая с дивана, представляешь? Правда, половина улицы всё равно приходит просто поболтать, заказывают глазами через прилавок. Говорят, через экран не пахнет.

Она взяла два хлеба: один можно было начать по дороге, второй предназначался для домашнего чая в обществе Барнаби. Хлеб кот не ел, питался тунцом и собственным достоинством, но это не повод нарушать традицию.

Пока Джесс заворачивала покупки, Элеанор понизила голос. У рынка было сто ушей, а у маленького города — тысяча.

— Виктория опять не заплатила?

Улыбка Джесс дрогнула, как пламя на сквозняке.

— Полгода, — ответила она, не отрывая взгляда от бумаги. — Полгода кейтеринга за мой счёт. Свадьбы, дни рождения, в прошлом месяце приём для винных критиков... А я молчу. Это ведь Виктория Эшфорд: скажешь слово, и ты уже не поставщик поместья, а никто. Мне ещё кредит выплачивать, тот самый, ковидный. Помнишь, брали, чтобы не закрыться? Тогда не закрылись, а теперь...

Она оборвала себя и улыбнулась широко, по-ирландски, на все тридцать два зуба.

— Ничего, переживём! Надо улыбаться. Хочешь свежего козьего сыра? Мармот... то есть Маргот вчера брала, хвалила. Сказала «съедобно», а это у неё высшая похвала, ты же знаешь.

— Знаю, — ответила Элеанор и купила сыр.

Дома его было достаточно, но здесь помогали именно так: покупали ненужный сыр. Это был второй местный язык заботы после чая, налитого без спроса.

Отойдя от лотка, Элеанор оглянулась. Джесс уже широко улыбалась следующему покупателю, только руки комкали край передника. Привычный библиотечный взгляд заметил это, и сердце сжалось. Полгода бесплатной работы из страха потерять заказчика. Виктория держала город не одним вином: её неплатежи становились чужими долгами, а долги — чужой зависимостью.

Элеанор мысленно сделала запись: «Джесс: шесть месяцев без оплаты. Молчит, боится потерять поместье». Расследования ещё не было, но привычка складывать сведения в систему уже работала.

Хлоя носилась по рынку с камерой, снимая «атмосферу кануна»: тыквы, виноградные гирлянды, Билла с термосом, детей, которые таскали виноград с украшений. Гирлянды редели, зато дети процветали. Отдельного внимания заслуживала Линда Кроуфорд, проверявшая сцену с видом генерала перед высадкой.

— Итак, сцена, пресса, хор! Хор налево! Нет, это направо, причём моё направо! Сцену выровняйте, флажки выше... Кто их повесил так криво?

Поверх куртки у Линды лежала праздничная мэрская цепь, придававшая ей одновременно торжественный и трогательный вид.

— Я! — отозвался кто-то из хора.

Все засмеялись, включая Линду, но она тут же снова нахмурилась. Мэр оставалась мэром даже на празднике, а скорее именно на празднике, когда порядок особенно нужен.

По рынку прошла Виктория Эшфорд. Она, как всегда, была в перчатках, которых не снимала даже в погребе, держалась с королевской осанкой и смотрела вокруг так, будто город принадлежал ей по праву рождения. Тишина расходилась от лотка к лотку, как бывает при появлении школьной директрисы или налогового инспектора. Виктория успешно совмещала оба впечатления.

Следом шла Дайана с тремя папками — человек, несущий на себе весь фестиваль и старательно изображающий, что ноша лёгкая.

— ...и речь я проверю лично, — говорила Виктория достаточно громко, чтобы все слышали, кто здесь принимает решения. — Дайана, ещё раз напоминаю: тост объявляю я, а ты подаёшь. Как всегда.

— Как всегда, — ровно ответила Дайана, словно произносила выученную за тридцать лет реплику.

— И ради бога, проверь цифры в приложении. — Виктория остановилась, взглянув на папку у неё в руках. — Я решила не включать пункт про бассейн. Мы не благотворительная организация.

У ближайших лотков замерли. Бассейн, в котором учились плавать целые поколения, совет собирался закрыть; для города это было больное место. Теперь из какого-то приложения исключили пункт о нём — с такой лёгкостью, будто речь шла о лишней запятой.

— «Я решила»? — очень тихо переспросила Дайана.

Её услышали только те, кто стоял ближе всего, в том числе Элеанор, раскладывавшая яблоки в двух шагах.

— Что? — бросила Виктория, уже двигаясь дальше и не оборачиваясь.

— Ничего. Я поняла, ты решила.

Элеанор замерла с яблоком в руке. «Я» вместо «мы» — маленькая словесная правка, похожая на первую трещину в дамбе. Дайана стояла с папками и смотрела вслед Виктории. На её лице не отражалось ничего, и эта пустота пугала сильнее слёз. То ли чувства иссякли, то ли их спрятали так глубоко, что лицо уже не могло выдать ни одного.

Виктория отправилась проверять и распоряжаться дальше. Дайана немного постояла, затем тоже пошла по своим делам, снова обычная и незаметная. Только папки сжимала так крепко, что побелели костяшки пальцев. Элеанор заметила и это, хотя предпочла бы не замечать.

Яблоки были красные, местные, пахли садом. Продавец, старый Джо — не Джош Барретт, а пенсионер, выращивавший яблоки для удовольствия, — добавил в корзину ещё два.

— На сконы, миссис Хейс. Хотя ваши сконы... ну, вы поняли. Яблоки хорошие, так что им всё простят.

Про выпечку Элеанор знал весь город и по мере сил деликатно молчал. Маргот молчать не умела, за что её, среди прочего, и любили.

— А вот и наша звезда подкаста! — Хлоя возникла с камерой внезапно, как это умеют журналисты. — Скажите что-нибудь умное про канун фестиваля. Желательно зловещее, подписчики такое обожают!

Элеанор посмотрела в объектив и выдержала паузу для убедительности.

— В детективах канун праздника — самое честное время. Все уже устали притворяться, но ещё не начали праздновать. Присматривайтесь, потому что завтра всё будет иначе. Запоминайте лица, а ещё лучше руки: они часто честнее лиц и помнят то, что лицо научилось скрывать.

— Зловеще! Подписчики съедят! Миссис Хейс, вы гений. Можно я завтра буду снимать всё: церемонию, тост, пресс? Для истории и для выпуска?

— Снимай каждую секунду. История любит, когда её сохраняют, а правда — когда её фиксируют. Кто знает, что потом пригодится.

Ни одна из них не догадывалась, насколько важным окажется этот совет.

К вечеру город гудел, как улей. Над площадью висели флажки и гирлянды, воздух пах жареным и сладким. Хор репетировал песню про лозу и солнце — мимо нот, зато от души.

Из «Медного чайника» тянуло свежей выпечкой Джесс: ванилью, корицей и тёплым хлебом, а на прилавке остывали пирожки с яблоком, от которых шёл такой дух, что прохожие останавливались сами собой. Элеанор купила один про запас и съела половину по дороге: начинка была горячей и душистой, а корочка крошилась именно так, как должна крошиться в канун праздника. Она подумала, что маленькие города держатся на людях, которые кормят друг друга без счёта и напоминаний. Джесс была из таких, и потому город уже шептался в чате улицы, кто завтра поможет ей с лотком. Умная колонка дома, конечно, промолчала бы, а живые соседи — никогда. У гавани Билл тщательно проверял канаты, словно от них зависела судьба города. Возможно, что-то важное и впрямь зависело от того, насколько исправно каждый делал своё небольшое дело.

В «Медном чайнике» не осталось свободных мест. Джесс металась между столиками, кормила гостей и улыбалась; руки по-прежнему время от времени комкали передник. Элеанор это видела. От профессиональной привычки замечать людей избавиться не получалось.

У штатива Хлои на рыночной площади тем временем случилась маленькая катастрофа. Ножка соскользнула на булыжнике, камера опасно накренилась, и оказавшийся рядом Дэниел Рейес поймал её одной рукой. В другой он держал хризантемы для завтрашнего украшения и не помял ни одного лепестка. Точность была почти ювелирной — руки садовода знали своё дело.

— Ой, — только и сказала Хлоя, замерев.

Камера была её работой, её жизнью, самой дорогой вещью, которую она имела. Только что она чуть не разбилась, а теперь лежала в чужой осторожной руке.

— Держите, — сказал Дэниел, бережно устанавливая её на место. — С ней надо осторожно, она хрупкая.

— Это самая дорогая вещь в моей жизни, — призналась Хлоя.

Голос чуть дрогнул, и Дэниел заметил это: садоводы внимательны ко всему живому.

— Тогда тем более. Хотите, покажу, как ставить, чтобы не падала? У меня в теплице вечный ветер, пришлось научиться всё надёжно крепить.

— Хочу, — слишком быстро ответила Хлоя и покраснела.

Потом рассердилась на себя за румянец и покраснела ещё сильнее. Выбраться из этого розового замкнутого круга было непросто. Она посмотрела на Дэниела, затем на камеру, потом снова на него.

Элеанор наблюдала с корзинкой яблок на руке. В детективе такая сцена, скорее всего, ничего бы не значила — просто фон, немного жизни между уликами. В самой жизни с пойманной камеры, осторожных рук и редкой улыбки иногда начинается всё. Она видела подобное и раньше: у неё самой с Томом всё зарождалось больше тридцати лет назад, возле стеллажа краеведения. У Маргот история с Фрэнком сложилась иначе и закончилась разводом, но не следует мерить новое начало чужим концом. Может быть, этим двоим повезёт. Город обычно не мешал любви, особенно тихой, особенно накануне праздника.

На Золотую Бухту опустилась тёплая ночь, пахнущая виноградом и дымом. Где-то допевал хор, где-то гремел последний ящик, Билл завершал дела в гавани. Город засыпал счастливым, ожидая праздника. Завтра Виктория Эшфорд поднимет первый кубок, который ей подаст Дайана Флетчер, как подавала тридцать лет. Завтра прозвучит тост за «прогресс», но об этом Элеанор пока не знала.

Она шла домой мимо тёмных витрин, под фонарями, слушая последние голоса хора. В корзинке лежали яблоки, ненужный сыр и совершенно необходимый хлеб. Барнаби ждал у двери с видом существа, милостиво разрешающего хозяйке жить в его доме. Рядом стояла пустая миска, и намёк был весьма весомым — все двенадцать фунтов.

— Завтра фестиваль, будет шумно и весело, — сообщила Элеанор, насыпая корм. — Ты остаёшься дома, это не обсуждается.

Барнаби медленно моргнул. Возможно, это означало: «Посмотрим». Возможно: «Давно я не был на фестивале». А может быть: «Корм насыпан, теперь можешь идти». С котами никогда не знаешь наверняка.

Глава 4. «Первый пресс»

День открытия фестиваля выдался таким, какие в Золотой Бухте называли витринными. Небо синело, словно на рекламном проспекте, воздух был прозрачным, а на лозах за городом тяжело висели тёмные гроздья.

Маргот Эллингтон проснулась в шесть, за час до будильника. Это было дурным знаком: раньше времени она просыпалась только перед сбором урожая или перед бедой. Сбор уже начался, но делать поспешные выводы насчёт оставшегося варианта она отказалась. Колено выводы сделало самостоятельно и ныло так, будто внутри ожидался шторм. Маргот села на кровати, прислушалась к нему, потом к тишине спальни.

— Ладно, я поняла. Будем наблюдать.

Колено как будто довольно щёлкнуло. Впрочем, с коленями, почти как с котами, ни в чём нельзя быть уверенной.

Утренние дела шли по праздничному расписанию. Душ пришлось принять быстро: долго стоять колено не любило. На завтрак были тост и вчерашний козий сыр от Элеанор, которая покупала ненужные продукты, чтобы раздать нужным людям. В погребе седьмая бочка дышала, нервничала и была готова к своему часу. Оставалось позвонить подруге.

— Ты встала?

— Уже давно. Как колено?

— Лучше молчи.

— Поняла, молчу. Тогда удачи.

— И тебе тоже.

Необычный день начинался обыкновенно. Видимо, перед важными событиями тоже нужна разминка — вроде глотка воды перед тостом.

Площадь готовили с шести, и Маргот пришла рано, чтобы помочь, посмотреть и просто быть рядом. Лотки вырастали как грибы: сыры, мёд, яркие хризантемы Дэниела, пироги Джесс, чей запах разносился над всей площадью. Джош Барретт молча таскал ящики для поместья Эшфорд. Вид у него был злой, словно утро уже успело чем-то обидеть. Маргот отметила, что парень на взводе. Виноделы замечают напряжение в людях так же быстро, как посторонний тон в бокале.

К десяти всё было готово: сцена, гирлянды, длинный дегустационный стол. В центре стоял старый дубовый пресс, украшенный виноградной лозой, а рядом — большой серебряный церемониальный кубок для первого вина нового урожая. Традиция была простой и красивой: хозяйка поместья произносила тост, отпивала первой, и фестиваль считался открытым.

У своего лотка Маргот расставляла бокалы и наблюдала за Дайаной Флетчер, которая уже в четвёртый раз переставляла кубки на столе, а затем возвращала на прежние места. Церемониальный — в центр, запасные рядом, программки веером. Руки двигались спокойно и точно, зато лицо не выражало ничего.

Маргот знала цену таким лицам. В годы развода у неё самой бывало такое: внутри всё горит, а снаружи необходимо держать форму. Хотелось подойти к Дайане, сказать что-нибудь простое и человеческое, однако Линда Кроуфорд уже поднялась на сцену с микрофоном, и удобная минута прошла. Тогда ещё никто не знал, как скоро Маргот пожалеет об упущенной возможности.

— Итак, сцена, пресса, хор! — Голос Линды заставил притихнуть даже чаек над гаванью. — Хор налево! Открываем восемнадцатый фестиваль урожая Золотой Бухты!

Мэрская цепь лежала поверх куртки, распоряжения звучали уверенно, и праздник начался по расписанию. Хор запел про лозу и солнце, привычно промахиваясь мимо нот и столь же привычно беря искренностью. Дети размахивали флажками. Хлоя Пак с камерой сновала между сценой, толпой и прессом, успевая снимать даже небо.

Джесс раздавала мини-пирожки «сначала на пробу, потом за деньги». Пробовали охотно все, платили кто как. Билл Маккензи стоял возле каната с термосом, точно почётный караул, и наливал чай замёрзшим. Желающие выстроились в очередь: утро было прохладным. Южная осень днём ещё обещала лето, зато по утрам честно напоминала, что тепло не навсегда.

Фестивальные столы ломились так, что глаза разбегались: круги сыра с медовой корочкой, тёплый хлеб с хрустом, плошки с айвовым джемом, мёд в сотах, от которого пахло цветами и солнцем. Из бумажных кульков шёл пар от жареных орехов в сахаре, рядом стояли бутылки с прошлогодним резервным — тёмным, густым, пахнущим сливой и корицей. Хлоя сновала с камерой и заодно успевала откусывать от пирожка так, чтобы не попасть в кадр, а туристы со смартфонами снимали всё подряд и спрашивали, где здесь ставится геолокация, чтобы «пахло вкуснее». Билл наливал свой крепкий чай с чабрецом, от которого теплели ладони и разговор шёл сам собой.

Маргот смотрела на это изобилие и думала, что праздник в маленьком городе — это способ сказать друг другу спасибо без торжественных речей. Люди приносят лучшее, что у них есть, и ставят на общий стол, и в этом нет хвастовства, только радость делиться. Золотая Бухта умела праздновать так, словно весь год работала именно ради этого утра, и, пожалуй, так оно и было. Общий стол делал соседей роднёй вернее любых слов, и даже споры откладывались до понедельника.