Город Гоблинов. Гром II

Второму Лев попал в ногу.

Он не убил его. Он подобрал с нижней ступени чьё-то брошенное копьё и швырнул от бедра, неловко, плашмя, и попал древком по голени. Гоблин споткнулся, сел и стал подниматься.

— Твой! — крикнул Лев.

Я дошёл до него в четыре шага, сбил выставленный лук и ударил перчаткой в голову.

Первого взял у самой ограды, когда он перекидывал ногу. Стащил за пояс обратно и добил на плитах, не отрывая перчатки, пока не пришла строка ОС.

Система свела весь двор в одну сводку, и её я наконец прочитал.

Внимание! Получено 384 Очка Системы.

Внимание! Вы достигли двенадцатого уровня!

Внимание! Вы достигли тринадцатого уровня!

Уровень: 13 (43/260 Очков Системы).

Получено 4 свободных очка параметров.

Во дворе стало слышно, как дышат. Я — под маской, громко. Степан — в щели у двери. Лев — внизу, у колонн, где он опустил руки и стоял, глядя на мощёный двор, усеянный теми, кто пять минут назад собирался прижать меня к ограде.

Кира открыла створку шире.

— Идёт! — сказала она.

Харен, проскользнув обратно из арки вдоль дальней стены, рванул к боковой двери.

Он выбрал правильно и поздно. Правильно — потому что во внутреннюю арку я мог за ним пойти, а через служебный ход, мимо Киры, вниз, к рынку, я бы его уже не догнал. Поздно — потому что я успел развернуться, а он был всё ещё в двадцати шагах от двери.

И потому что дверь была не его.

Он добежал. Он был не медленный человек, этот Харен, и он вцепился в открытый край створки правой рукой, чтобы рвануть её на себя и протиснуться.

Кира потянула створку на закрытие.

Она не пыталась захлопнуть её ему по пальцам, она вообще не делала ничего красивого — она просто повисла на своей стороне всем весом и потащила полотно к косяку.

Рукав ушёл в щель и там остался.

Харен дёрнул. Створка была тяжёлая, и Кира держала её не руками, а телом, упираясь пяткой в порог. Он дёрнул второй раз, зацепившись плечом за косяк, и ткань поехала по шву.

— Пусти! — сказал он ей.

И это было, наверное, самое глупое, что он мог сказать.

Он рванул в третий раз. Рукав лопнул. Харен вывалился назад, во двор, с голым предплечьем до локтя и с полосой тёмной ткани, оставшейся зажатой в щели между створкой и косяком.

На этой полосе, у самого края, блестел кусок его храмового знака.

Он не стал ничего подбирать. Он развернулся, увидел, что от меня его отделяют пятнадцать шагов пустого двора, и побежал к внутренней арке.

— Там тоже дверь закроешь? — крикнул я ему вслед.

Он не ответил. Он бежал так, как бегают мужчины под сорок, которые давно не бегали: локти прижаты, голова вперёд, и всё равно быстро.

Внизу, у колонн, Лев засмеялся — коротко, на выдохе, потому что дышать ему было ещё нечем.

Кира высунулась в щель и посмотрела на меня через весь двор. Отсюда я не видел её лица, только пятно и волосы.

— Цел? — спросила она.

— Цел.

Я подошёл к створке и вытащил из щели зажатую ленту. Ткань была плотная, добротная, знак на ней держался на двух нитках. Я сунул её в карман, к пустышкам. На что сгодится кусок чужого знака, разберусь потом.

Степан отступил, освобождая мне проход, и снова занял нишу.

— Наружная лестница? — спросил он.

— Стой здесь. Не пускай никого ни туда, ни оттуда.

Я повернулся к внутренней арке.

Она была шагах в двадцати: высокий проём, за ним темнее, чем во дворе, потому что там начинался коридор между колоннами. Харен уже нырнул туда и там, внутри, что-то кому-то сказал.

Ему ответили.

Оттуда, из темноты под сводом, донёсся звук, который я услышал ещё до того, как увидел их: короткое звяканье железа о железо, в один такт.

Восемь раз.

Из арки вышли восемь хобгоблинов.

Они были не выше тех, кого я только что разложил по двору, и щиты у них были меньше, и оружие короче. Но шли они одинаково — парами, плечо к плечу, и первый, выходя, сдвинул с дороги пробегавшего мимо Харена, даже не посмотрев, кого сдвигает.

Потом он встал поперёк прохода.

Глава 5

— Не наступай на карту, — сказал я Льву.

Он стоял в трёх шагах от меня, у колонны, и под подошвой у него блестела металлическая пластинка. Он отдёрнул ногу, посмотрел вниз и присел.

Восьмёрка в арке не двигалась.

Это было самое неприятное в них — не то, как они вышли, а то, что, выйдя, они остановились и стали ждать, пока я подойду. Никто из них не сделал лишнего шага, чтобы первым воткнуть в меня железо. Они перекрыли проём и стояли.

Мне это было на руку: пока они стоят, люди успеют уйти.

— Степан на месте? — спросил Лев, поднимаясь с картой.

— На месте.

За моей спиной Степан упирал край щита в правый косяк боковой двери, а Кира отступила за полотно, придерживая его изнутри. Через открытую створку тянуло холодным воздухом нижнего прохода.

Люди уходили.

Шестеро, которых Лев погнал по левой стороне, спустились до поворота и там сбились в кучу — их видно было с верхних ступеней, шесть спин и одна босая нога. Потом от них отделился один и пошёл обратно вверх.

Он дошёл до меня и схватил за запястье.

— Спасибо, — сказал он. — Слушай, спасибо, я думал…

У него были влажные пальцы, и он держал крепко. Он сжимал мою перчатку — не мою руку, а перчатку, накладку над костяшками, на которой было мокро и красно, и, судя по всему, понял это только сейчас.

Он разжал пальцы.

— Там вниз, — сказал я и повернул его за плечо к лестнице. — Иди.

— Я не про сегодня даже, — сказал он, не двигаясь. — Мне вчера сказали, что, если я не пойду, меня всё равно приведут. Я и пошёл. А вон Тошка вообще сам…

— Иди, — повторил я. — Внизу у поворота люди с палками, они свои. Скажешь, от Шестого.

Он пошёл.

Лев подхватил его под локоть и повёл. Через десяток шагов он вернулся один.

— Ушли, — сказал он. — Борис их у поворота примет. — Он глянул на двор, на разбросанные древки, на четверых в наручах, лежавших в разных его концах. — Слушай. Их же шестнадцать было.

— Было.

— Я считал, — сказал он. Он не хвастался за меня и не восхищался; он именно считал, стоя внизу у колонны, пока держал проход людям, и теперь ему надо было куда-то деть это число. — Я в свой первый день от двоих на стену лез. От двоих, Шестой.

— Карты, — сказал я.

Он моргнул, полез в карман и вытащил три пустышки, отдал мне разом, стопкой. Я убрал их к своим, в тот карман, где их было четырнадцать, и застегнул клапан.

Теперь семнадцать.

Двор был мой. Люди ушли, дверь держала Кира, и шестнадцать противников лежали там, где рассчитывали положить меня. Я вытер перчатки о сорванный с копейщика плащ и пошёл к арке.

Я стоял за каменным косяком арки, сбоку, там, где меня не доставало ни одно из восьми коротких лезвий, и позволил себе десять секунд.

Четыре свободных очка висели у меня в углу зрения с того момента, как я закончил стрелка у ограды. Всё время, пока Лев уводил людей, а я собирал карты, я их не трогал: очки не прибавляют силы, пока ты не остановишься и не положишь их куда следует, а останавливаться посреди двора я не собирался.

Сейчас за мной никого не было, передо мной был камень, а восьмёрка стояла и ждала.

Три очка я положил в силу. По одному, пережидая короткую ломоту, чувствуя, как становлюсь с каждым разом немного больше. Желудок взвыл от голода; я пообещал ему еды. Потом.

Двенадцать стало пятнадцать. Потолок я выкупил ещё в тот вечер, когда мы вернулись со склада, за сотню очков, сидя у стены в мастерской, и с тех пор всё, что в него шло, шло по одному. Второй диапазон Силы кончался на пятнадцати — сейчас он заполнился до края разом.

Это не то, что чувствуешь мышцами. Мышцы у меня были те же самые. Но когда я сжал перчатку, кулак сжался не так, как он сжимался минуту назад, — плотнее, до конца, будто в ладонь наконец влезло то, что раньше не влезало.

Четвёртое очко я положил в мудрость.

Семь стало восемь. Потолок резерва поднялся, и на этом всё: в самом резерве от этого не прибавилось ни капли. Двести маны, как было.

Двести. На кулак хватит, но каждый усиленный удар отнимет ещё ману. Форму заново мне на это не поднять: создание стоит пятьсот. Значит, пока придётся обходиться той оболочкой, что на мне.

Я оглядел себя.

Борозда на левом плече — от первого в наручах. Полоса на правом предплечье — от третьего. Ещё одна на спине, которую я не видел, но чувствовал по тому, как холодит. И сквозная дыра на правом предплечье, где второй тесачник в галерее продавил слой до кожи.

Пока держало.

От боковой двери меня позвали.

— Шестой!

Кира не высовывалась дальше косяка. Она стояла в проёме, придерживая полотно, и голос у неё через двор шёл тонко.

— Стой где стоишь, — сказал я.

— Сколько их?

— Восемь. Степан у тебя?

— Тут.

— Пусть придёт, когда я войду в арку. Дверь не бросай.

Она не ответила «хорошо» и не стала спрашивать, зачем. Она втянулась обратно за створку, и через секунду в щели показалась оковка щита: Степан занял её место сам, не дожидаясь, пока я объясню дважды.

Я выглянул из-за косяка.

Они всё ещё стояли — и один, крайний справа, поймал мой взгляд и не отвёл своего.

— Ну, — сказал я и вышел в арку.

Они меня впустили.

Вот это надо было понять сразу, а я понял на третьем шаге. Они не сомкнулись, когда я вошёл в проём. Они дали мне пройти арку и выйти в узкий двор за ней. И только тогда начали сходиться — четырьмя парами, полукругом, со всех сторон.

Двор был вытянутый, шагов тридцать в длину и десять в ширину, с колоннами по обеим сторонам. Посередине лежал низкий каменный бортик с песком — в таком гасят светильники, высотой мне до середины голени. В дальнем торце были три ступени и дверь.

Харен стоял на верхней ступени и смотрел, как я вхожу.

— Он один, — сказал он вниз, тем, кто расходился по двору. — У него нет ни лука, ни копья. Не подпускайте.

Это был правильный совет, и они его не слушали — не потому, что не уважали, а потому, что им его уже дали до него и получше.

Они разошлись четырьмя парами: две пары вперёд, по обеим сторонам песочного бортика, одна — правее, вдоль колонн, и последняя осталась на полпути к ступеням.

Я посмотрел, как они встают, и мне это не понравилось.

Восемь бойцов, которые бросаются на одного, — это восемь, которые мешают друг другу. Восемь, которые встают по двое, — это четыре маленьких боя, и во всех четырёх против двух моих рук будет четыре чужих.

— По очереди его, по очереди! — крикнул Харен.

Никто не ответил ему и на это.

У того, кто вёл вторую пару, на правом боку висела узкая кожаная сумка, и клапан у неё был отстёгнут.

Он тронул её на ходу — быстро, двумя пальцами, как трогают то, что должно быть на месте.

Из-под клапана при этом движении выглянуло белое.

Я знал, как это выглядит. У меня такое лежало во внутреннем кармане с той ночи, когда я провернул латунный ключ в ларце на складе Резчика. Ждало, завёрнутое в тряпку, и сегодня утром я вынимал его и смотрел, не потускнело ли.

Он поправил клапан и больше к сумке не потянулся.

Я запомнил его.

Первая пара сошлась со мной у первой колонны.

Один из них накрылся щитом и встал. Второй ударил из-за его плеча, поверх, коротким прямым — не в голову, а в бедро, туда, где я переступал.

Я привычно вошёл в левый край.

И сразу получил справа.

Второй уже ждал этого: как только я открыл бок, чтобы достать первого, он вложил своё лезвие ровно в складку между пластами оболочки. Оболочка приняла, полоса на боку разошлась, и я почувствовал под ней прижатое к ребру железо.

Больно не было. Пока.

Я отступил.

Это редко бывает приятно — отступить на два шага в первые же секунды, но когда восьмеро работают парами, между приятным и нужным не выбирают.

Я отошёл к песочному бортику.

Он был низкий, никчёмный, перешагнуть его мог любой. И именно это мне и было нужно: когда они пошли за мной, ближняя пара разделилась вокруг угла бортика — один с одной стороны, другой с другой.

Одну секунду они не видели друг друга.

Я ударил ногой по опорному бедру того, что слева. Не приёмом — просто ногой, всей массой, которой у меня в этой оболочке было больше, чем обычно. Его снесло на бортик, он сел в песок задницей, и щит у него ушёл вверх и в сторону.

Я добил его перчаткой в открытое.

Второй обошёл угол и увидел напарника уже в песке. Он был хороший боец. Он не стал орать. Он ударил туда, где я должен был выпрямляться.

Я не выпрямился. Я вошёл снизу, из положения, из которого меня не ждали, и вбил ему кулак под подбородок так, что он ушёл спиной в колонну.

От колонны я его и добил.

Внимание! Получено 140 Очков Системы.

Уровень: 13 (183/260 Очков Системы).

— Варт, справа! — крикнул третий.

Тот, кого позвали, вошёл совсем не так, как остальные.

Справа заходить надо широко: обойти бортик, обойти меня и войти с той стороны, где я разворачиваюсь медленнее. Так и обходят. У Варта был косой шрам от виска к губе, светлый на чёрной коже, и он вместо обхода пошёл прямо — через песок, наискось, туда, где я стоял, сократив всю дистанцию тремя шагами.

Он вошёл ко мне вплотную.

Я не успел встретить его как положено — он был уже внутри, и его короткое остриё уже шло в соединение плеча, туда, где оболочка тонкая от природы.

Оно вошло.

Я почувствовал это по-настоящему: не давление, а вход, и потом — как он поворачивает кисть.

Я прижал его руку левым локтем.

Не выдёргивая из себя, а прижав к собственному боку, чтобы он не мог довернуть. Он рванул. У него была сильная рука. У меня в тот момент было пятнадцать силы и ещё одна сверху от формы, и я его руку удержал.

Пятьдесят маны ушли в правый кулак.

Кулак маны — не огонь и не молния, что бы там ни думали те, кто видит его в первый раз. Это просто плотный слой поверх накладок, и он делает с телом то же, что делает кувалда с тем, с чем обычно управляется молоток.

Я ударил его правой в бок. Ещё десять маны ушли в удар.

Внутри у него что-то поддалось сразу, целым куском. Он согнулся и всё ещё держал своё остриё в моём плече, и я добил его второй перчаткой в затылок, обычной, без всего.

Он умер у меня под локтем. Я вынул остриё из пробитого края оболочки; кожу оно достало, но неглубоко. Отступил за бортик. Покрытие на правой руке держалось; новый удар придётся выбирать, а не молотить по щитам до пустого резерва.

Мана: 140/800.

Под плечом стало мокро. Неглубокий порез щипал, но рука работала, и я снова поднял локоть, закрывая этот край.

Я посмотрел на него.

Шрам был старый и хорошо заживший — такой остаётся, когда рубленую рану стянули как попало, и живёшь с этим годами.

Варт.

Я запомнил и лицо, и имя, и то, каким образом он ко мне подошёл. За сегодняшнее утро он был первым, кто сделал со мной то, чего я не ждал.

Пятеро остальных перестали ждать.

Они тоже поняли, что подходить по двое — теперь дорого. Двое пошли зажимать меня к бортику, один двинулся в обход левой колонны, а последние двое встали на полпути к трём ступеням и с места не сошли.

Эти двое были опаснее всех, потому что они не дрались. Они перекрывали дверь.

Я сместился к левой колонне.

Не так, чтобы спрятать за камнем спину, а так, чтобы за камнем осталась левая рука — та, которой я возьму кристалл. Правая была под покрытием.

— Не пускай, — сказал я Степану.

Он пришёл из-за арки, как мы договорились ещё во дворе, и теперь стоял между обходящим и мной, приняв на верхний край щита сначала один удар, потом второй.

Он не побеждал. Он пятился на полшага и держал.

— Сейчас заберу, — сказал я и достал кристалл.

Он лежал у меня во внутреннем кармане, в тряпке, четвёртый день. Размером с половину куриного яйца, тёплый, мутновато-белый, и внутри у него всё время что-то очень медленно текло.

Я приподнял нижний край маски за колонной, раскусил кристалл и проглотил — тип восполнения, показанный Идентификацией ещё на складе, иначе и не работал. Лицо оставалось повёрнуто к камню. Тепло разошлось из живота; я следил за краем Степанова щита, пока резерв наполнялся. Только когда осколки растворились и все пятьсот вошли, я вернул маску на место и вышел.

Мана: 640/800.

Оболочку я не обновил — она бы съела ещё пятьсот, а держалась пока и так.

Я вышел из-за колонны не в середину пятёрки.

Я вышел на того, кто давил Степана.

Он был развёрнут к щиту всем корпусом и не успел даже начать поворот. Я ударил левой под руку, правой в челюсть. Голова мотнулась, и я добил его левой в открывшийся висок. Усиленный удар забрал десять; осталось шестьсот тридцать.

Степан отступил за колонну. Щит у него был надрублен сверху дважды, но рука, которая его держала, была цела.

— Дальше без меня. — Степан встряхнул щитом, сбрасывая щепу. — Я к двери.

— Держись у арки. Киру отсюда видно.

Оставшихся было четверо: двое, которые гнали меня к бортику, и двое у ступеней.

Ведущим из первых двух был тот, с сумкой. Я узнал его по клапану ещё до того, как разглядел лицо.

Щит он держал хорошо и низко. Я сделал вид, что снова зайду слева, — и он поверил: чуть опустил щит, готовя мне встречу в корпус.

Я зацепил верхний край его щита предплечьем и потянул вниз.

И ударил левой перчаткой в открывшееся лицо.

Он выдержал. Голова у него мотнулась, он сделал шаг назад и снова накрылся — и вот на этом я понял, что обычной серией я его буду вскрывать долго, а долго у меня нет, потому что второй уже заходит.

Я довернул правое плечо. На этой руке покрытие ещё держалось.

Усиленный удар пришёлся в верхний край щита. За тяжёлый толчок ушло двадцать маны; доску дёрнуло вниз вместе с рукой. Хобгоблин попытался удержать её, но локоть подвернулся, и лицо осталось открытым.

Я добил его правой в голову — ещё десять.

Мана: 600/800.

Второй из пары попытался уйти вбок, увидев, как лёг ведущий, и я не дал ему уйти вбок. Я пошёл за ним вдоль бортика, поймал за плечо и развернул на себя.

Он ударил снизу, почти вслепую. Попал в ту же полосу на боку, что и первая пара, и на этот раз пробил.

Кровь я почувствовал не сразу, а через два движения — как тепло, идущее вниз по рёбрам под оболочкой.

Я перехватил его вооружённую руку левой и ударил правой в голову — ещё десять. Когда пальцы на рукояти разжались, отпустил.

Последние двое пятились к ступеням.

Они не бросали дверь. Они пятились так, чтобы остаться между мной и ею, и один из них поднимался спиной вперёд. А это нельзя делать на незнакомых ступенях, даже если ты стоял у них весь день.

Он нащупал пяткой вторую ступень и на секунду встал неровно.

Я подскочил снизу, толкнул его плечом в напарника и, пока второй удерживал равновесие, ударил первого правой под челюсть — и снова десять. Он сполз со ступени, больше не поднимая головы.

Второй развернулся и бросился к двери.

Она захлопнулась перед его лицом.

Я видел, как из-за створки на мгновение показалась рука Харена, и слышал, как с той стороны пошёл засов — не до конца, потому что доска у гнезда была старая, а торопился он сильно.

Оставшийся стукнулся в закрытую дверь ладонями.

Он обернулся ко мне, выставляя оружие, но я уже был рядом. Правой прижал его запястье к косяку, левой дважды ударил в голову. Он осел у порога; тратить ману на него не пришлось.

Внимание! Получено 420 Очков Системы.

Внимание! Вы достигли четырнадцатого уровня!

Внимание! Вы достигли пятнадцатого уровня!

Уровень: 15 (63/300 Очков Системы).

Получено 4 свободных очка параметров.

Я упёрся ладонью в створку и нажал. Она подалась на палец и стала: засов лежал в гнезде наполовину, дерево у края трещало, но держало.

Я снял ладонь и отступил на полшага за косяк.

— Держи просвет, — сказал я Степану.

Он поднялся по ступеням и поставил щит так, чтобы закрыть щель между дверью и косяком. Оттуда, изнутри, в эту щель уже совали что-то длинное.

Я стоял за камнем и распределял.

Два очка — в мудрость. Восемь стало десять.

От боли я вжался затылком в камень. Я перестал слышать слова Степана — только удары по щиту, один за другим. Пальцы разжались; я прижал ладонь к стене, чтобы не сползти, и переждал, стиснув зубы. Когда двор снова собрался перед глазами, Степан уже держал щит обеими руками. Я тронул его плечо: стою, сейчас помогу.

Потолок резерва встал на тысяче, и в тот же момент Система показала то, чего на прежних пределах не показывала: два варианта бонуса — штатный или случайный.

Я выбрал штатный.

Истинный взор. Ранг E.

В глазах не изменилось ничего. Я и не ждал, что изменится: чтобы он заработал, его надо включить, а включать незнакомую вещь перед незнакомой дверью — последнее дело. Я оставил его лежать, где лежит.

Ещё два очка — в силу оболочки.

У формы свой счёт, отдельный от моего. То, что я в неё вкладываю, остаётся в ней и усиливает нынешнюю оболочку, а потом сохранится для следующей. Плечи и спина стали чуть тяжелее, будто на меня накинули мокрую куртку — и через два вдоха это ощущение ушло, а тяжесть осталась внутри.

— Шестой, — сказал Лев.

Он пришёл с той стороны двора, обходя тела, и в руке у него была узкая кожаная сумка с ремешком.

— С этого. — Он показал подбородком на того, кому я вывернул руку со щитом. — На поясе висело. Я ещё когда они выходили заметил: он его трогал.

— Я тоже заметил.

— Ну так чего молчал? — сказал Лев и осёкся, сообразив, в какой именно момент я мог бы ему об этом сказать.

Я взял сумку и раскрыл.

Внутри, в кольце из простёганной кожи, лежал кристалл — такой же, как мой, может, чуть длиннее.

Я вызвал обычную справку и сопоставил кристалл с тем, который уже проверял Идентификацией на складе. Та же форма, тот же тип восполнения; справка показывала заряд. Тратить сейчас ману на повторную проверку знакомого предмета я не стал — она требовалась для шага.

Кристалл маны. 500/500.

— Степан, ещё немного, — сказал я.

— Стою, — отозвался он из-за щита. В щель ему сунули железо, и он принял его на оковку.

Я отвернулся к камню, приподнял край маски и раскусил второй кристалл. Он оказался твёрже первого, хрустнул на зубах. Я проглотил осколки и вернул маску на лицо. Степан держал просвет, а я ждал, пока тепло поднимется из живота.

Мана: 700/1000.

Мана: 900/1000.

Мана: 1000/1000.

До кристалла в резерве было пятьсот восемьдесят. Четыреста двадцать долили его до края; ещё восемьдесят остались в нерастворившемся осколке.

Потом закрыл глаза на один вдох.

Тысяча.

Я стоял у чужой двери, за чужим камнем, с разодранным боком, в чужом теле поверх своего, и первый раз за всю неделю у меня было столько маны, сколько стоит шаг.

Школа Короткого Шага. Блинк. Пять метров за тысячу маны.

Вчера это были слова, перед которыми я стоял с пустыми руками. Сейчас тысяча была моя.

Я вспомнил песчаный круг во дворе Ордена, черту, проведённую носком сапога, и Степана со щитом посередине круга, и как я обходил его пешком и вставал на выбранное место, проверяя, встанут ли ноги. И как Кира сказала, что предупреждать надо, а то она сама меня туда стукнет.

— Ему я не скажу, — сказал я вслух.

— Чего? — переспросил Степан.

— Отойди от двери.

Он убрал щит и сошёл на ступень ниже.

Я вернулся к створке, упёрся в неё плечом и надавил всем, что у меня теперь было.

Доска у гнезда лопнула вдоль. Засов вышел из своего паза вместе со щепой, и дверь пошла внутрь.

И в ту же секунду в щель, сверху вниз, ударило тяжёлое.

Щепа брызнула мне в маску. Я не отступил — повернул плечо, пропуская лезвие вдоль, и вошёл следом за откатившейся створкой.

Зал был длинный и светлый снизу.

Свет шёл от свечных рядов вдоль правой стены — низкие металлические стойки, на каждой по десятку огней, и от них на плитах лежали длинные полосы. Выше этих полос свет не доставал: потолок висел в темноте, и где-то там, под ним, были узкие окна, из которых на пол падало ещё три косых столба, серых от пыли.

Пахло воском и чем-то сладким, вроде подгоревшего масла.

Слева, ближе к дальнему столбу, была ещё одна дверь, узкая, со стороны служебного выхода. Может, за ней кладовая и лестница вниз. Савель видел только наружную дверь, через которую выносили корзины; что внутри, он не знал.

Посреди зала стояли два толстых столба. Они держали балки и стояли неудобно: между ними и стенами оставалось шагов по пять, а между ними самими — шагов восемь.

В торце было возвышение в три ступени. На нём — каменный стол, а за столом стойка для оружия, пустая.