Город Гоблинов. Гром II

Лев вышел первым, придержав створку щитом, чтобы не задеть Киру. У порога он привычно перехватил топор у самого конца рукояти — и сам себя остановил. Посмотрел на проход, вспомнил вчерашний столб и передвинул руку выше, ближе к обуху.

Ничего не сказал. Просто передвинул.

Мы вышли, и калитка закрылась.

Улица поднималась медленно.

Сначала шли кучно, потом растянулись: я впереди, Кира слева и на полшага сзади, Лев за ней со щитом на ремне, Степан замыкающим, с верёвкой через плечо. Савель ковылял в середине и всё время трогал стену ладонью, будто проверял, не подменили ли её за ночь.

Никто не спрашивал, зачем мы идём, и мне это нравилось. Вчера пришлось бы объяснять — и Льву, и Степану, и, может быть, самому себе. Сегодня мы просто шли делать то, что решили вчера, и весь разговор сводился к тому, кто где встанет.

Один раз, на середине подъёма, Лев всё-таки не выдержал.

— А если он там не один такой? — спросил он через плечо у Степана. — Ну, в смысле, если у них там ещё двое таких, как тот, у которого палаш?

— Тогда Гром провозится дольше, — сказал Степан.

— А если пятеро?

— Тогда провозимся все.

Лев подумал над этим шагов двадцать и больше не спрашивал.

Я его понимал. Он позавчера впервые видел, как я выхожу из-за камня в чужой шкуре, и до сих пор не решил, что об этом думать. Мне в его годы тоже всё время казалось, что если посчитать заранее, станет легче.

Не становится. Считать надо то, что видишь.

Улица здесь шла между двумя глухими стенами, и утренний ветер тянул снизу, от воды, вместе с запахом гари и соли. Под ногами была старая колея, стёртая когда-то тележными колёсами до гладкого камня, и по ней было скользко.

— Не по колее, — сказал я вполголоса. — Сбоку.

Все перешли на край.

У сушильных рам Борис со своими отделился.

Он сразу поставил человека на верхнюю точку — туда, откуда было лучше всего видно главный вход в храм.

— Не туда, — сказал Степан.

Борис повернулся.

— Мне что, не видно?

— Тебе видно. И тебя видно. — Степан подошёл и показал рукой вдоль улицы. — Оттуда, снизу, от рынка, он как на ладони. Он у тебя первый и ляжет.

Борис посмотрел вдоль улицы сам. Прищурился. Потом перевёл взгляд туда, куда показывал Степан. В просвет между двумя рамами, где столбы стояли гуще, а человек, сидящий за ними, видел дорогу, но не был виден с неё.

— Пересядь, — сказал он своему.

Тот пересел.

Вот и всё, что осталось от спора про половину после рынка. Человек стоял там, где ему показал Степан, а Борис шёл дальше по своему участку и пересчитывал остальных.

Савеля я оставил у выступа.

— Обратно пойдёшь как вчера, — сказал я ему. — По правой стороне, мимо той мастерской не суйся.

— Я тут посижу.

— Сиди. Только не под самой оградой.

Он отошёл за камень, устроился и достал из-за пазухи кусок хлеба — припасённый, судя по всему, ещё с вечера как раз на такое сидение.

Кира шла рядом со мной последние двадцать шагов до укрытия.

На ходу она подняла мою левую руку, посмотрела на пряжку, тронула свободный хвост ремня и отпустила.

— Не затянул.

— Нарочно.

— А, — сказала она. — Хорошо.

Я в ответ поправил у неё на боку ножны кинжала — они висели чуть назад, и при рывке она достала бы его на движение позже. Она подождала, пока я закончу, и сама подвигала рукоятью, проверяя.

Маску я не надевал. Рано было: снизу шли люди, и им незачем было видеть то, что я собирался показать другим.

Из-за выступа было видно, как всегда, много.

Двое часовых на верхней площадке главной лестницы. Пустая нижняя половина. Дверь внизу слева, узкий проход, прорезь с прутом.

И по дороге от рынка поднимались люди.

Их вёл Харен.

Я узнал его сразу. Сегодня меча при нём не было. Был чистый ворот, аккуратно подстриженная борода и та манера идти впереди чужой группы, при которой человек ни разу не оглядывается, потому что уверен: сзади всё в порядке.

За ним шли шестеро.

Взрослые. Двое из них — с рынка: одного я точно видел позавчера у навесов, он тогда оттаскивал свой ящик с прохода. Один нёс за спиной собственный мешок. Другой держал женщину под локоть, и она шла с ним, а не от него.

Это были не пленники. Ни верёвок, ни цепей; охранник шёл сбоку, пока не вмешиваясь.

Двое шли впереди почти вровень с Хареном и о чём-то его спрашивали, и он отвечал на ходу, не поворачивая головы. Один смеялся.

Я смотрел на них и понимал, зачем они идут.

Им предложили то же самое, что позавчера предложили мне. Силу — за то, чтобы сказать «да». Разница была только в том, что мне предлагали за мой же меч, а им — просто так, авансом. Потому, что их выкинуло в город, где каждый второй встречный сильнее них, и им нужно было хоть что-нибудь, сегодня, а не через неделю.

Я не мог сказать, что они дураки. Я стоял тут с полным резервом маны, с мастерством в кулаках и с чужим божественным клинком в кармане — и отказался. Они стояли с пустыми руками.

— Это те, о ком ты говорил? — шепнула Кира.

— Это те, кого ведут посвящаться.

— Они сами идут.

— Пока сами.

У первой ступени последний из шестерых отстал.

Он не побежал и не стал спорить. Он просто остановился, посмотрел вверх, на храмовую дверь, и не пошёл дальше. Так останавливаются те, кто до этой минуты шёл сам, — и вдруг увидел, куда именно пришёл.

Харен обернулся. Показал рукой на дверь и сказал что-то короткое.

Человек не двинулся.

Тогда охранник, шедший сбоку, шагнул к нему и ткнул древком между лопаток.

Не ударил. Толкнул — коротко, деловито, как толкают скотину, которая встала в проходе.

Человек качнулся вперёд и пошёл.

Я смотрел на это и понимал: ждать, как собирались, уже нельзя.

Если ждать, как собирались, — эти шестеро войдут внутрь. И тогда они окажутся между мной и теми, кого мне придётся бить, и между Кирой и дверью, которую ей надо держать. Внутри, в чужом помещении, где я не знаю ни стен, ни проходов.

Я повернулся ко Льву:

— Видишь их?

— Вижу.

— Вот они. Когда дверь откроется и охрана повернётся туда — покажи им выход.

Он кивнул и уже двинулся было, но я придержал его за край щита.

— Покажи. Не тащи. — Я подождал, пока он посмотрит на меня. — Вон тот, которого древком пихнули, он пойдёт. А который с женщиной под руку — может и не пойти, потому что он сюда шёл за наградой. Не хватай его.

— А если он потом…

— Потом — его дело.

Лев поджал губы, но согласился. Он отступил за щит Степана, освобождая Кире путь понизу.

Харен и его шестеро поднялись до половины лестницы.

Я посмотрел на Киру.

— Пора.

Она только поправила куртку на плечах, проверила ладонью, где кинжал, и пошла вниз, вдоль стены, тем же путём, что вчера.

Степан двинулся за ней, отставая на десять шагов.

Я смотрел, как она идёт.

Она шла ровно и не оглядывалась — по низу, вдоль основания ограды, в сплошной полосе тени. Кира ни разу не подняла голову, чтобы проверить, смотрят ли на неё с верхней площадки. Это было правильно. Поднятое лицо видно издалека, а тёмная согнутая спина у стены — нет.

У прохода она задержалась. Посмотрела на дверь — закрыта. Прошла дальше, к тому месту, где вчера пробовала камень ногой.

Поставила ногу на нижний выступ. Он держал.

Поднялась.

И встала в нишу между косяком и выступом стены — боком, вжавшись так, что снаружи осталось одно её плечо.

Засов она не тронула.

Мы это вчера проговорили дважды: открывать надо тогда, когда Степан уже готов войти, иначе тот, кто изнутри, просто задвинет всё обратно, а Кира останется на камне с зажатой рукой и с распахнутой на неё дверью.

Степан подошёл по низу и встал под стеной, в трёх шагах от её выступа, плечом к камню. Щит он держал перед собой, но не поднимал: поднятый круг железа видно дальше, чем человека.

Кира подняла свободную ладонь.

Я увидел её — плечо и белую кисть в тени у стены, и то, как ладонь один раз повернулась.

Дошла.

Я отошёл за угол, туда, где меня не было видно ни снизу, ни с лестницы, и вынул маску.

Она легла уже знакомо и сразу стянула лицо. Стало жарко и тесно, звуки сделались чуть глуше, будто уши закрыли ладонями. Я сжал и разжал кулаки, проверяя ремни. Ремни держали, хвосты свободно свисали из-под пряжек.

Форму я не включал. До первого врага было ещё двадцать шагов открытого камня, а пятьсот единиц маны — слишком дорогая вещь, чтобы жечь их ради того, чтобы страшнее выглядеть на подходе. Кулак я тоже не зажигал. Пусть пока видят только человека. Пятьсот я потрачу, когда им уже будет некуда смотреть, кроме как на меня.

Лев за моей спиной перехватил топор.

— Готов. — Он дождался моего кивка и спустился по проходу за Степаном.

Я в последний раз прошёл всё по порядку, как проходил перед каждым выходом на бой ещё там, на Земле, когда за брезентом гудели и Руслан в сотый раз повторял мне, кого сегодня надо положить.

Ноги. Стоят. Сапоги не скользят.

Руки. Перчатки на месте, ремни с запасом.

Карманы. Нож справа. Меч и кристалл слева, под клапаном. Четырнадцать карт.

Мана. Семьсот.

Люди.

Степан внизу стоял у стены и ждал — плечом к камню, щит опущен, лицо повёрнуто к двери.

Лев был за ним, в десяти шагах, и смотрел не на дверь, а на лестницу, где шестеро поднимались за Хареном.

Борис сидел со своими у сушильных рам, в просвете между столбами, и держал дорогу снизу.

Савель грыз свой хлеб за выступом и не лез никуда.

Кира была на своём камне, вжавшись в нишу, и её рука лежала в двух ладонях от засова.

Все заняли вчерашние места. Теперь ждали моего выхода.

Я вышел из-за угла и пошёл вверх, к главной лестнице.

Шёл не быстро. Мне не нужно было подкрадываться — мне нужно было, чтобы меня увидели, и увидели раньше, чем кто-нибудь наверху посмотрит вниз и влево.

Камень под подошвами был холодный. Ветер тянул снизу и упирался в спину.

На восьмом шаге один из часовых начал поворачивать голову.

Глава 4

Часовой довернул голову и уставился на маску. Я сделал девятый шаг, не ускоряясь. Пусть смотрит на меня.

Слева за оградой скрипнуло железо. Кира потянула рукоять через служебное окно. Я не оборачивался: её ладонь уже видел, Степан стоял у створки, дальше им нужно было несколько секунд без чужих глаз.

— Стой! — Часовой опустил древко поперёк верхней ступени.

Я шёл к нему и на ходу разбирал двор. Четыре тяжёлые колонны слева держали крытую галерею; у первой лежал обломок капители, по пояс высотой. Справа над каменной оградой выступали две стрелковые площадки. На ближней гоблин поворачивал лук вслед за мной. Двор оставался в тени, зато на оружии у ограды уже блестело утреннее солнце.

Боковая створка в дальнем левом углу пошла наружу. Кира отступила за полотно, Степан протиснулся со щитом и занял нишу у косяка. Я увидел белое плечо в щели. Успели.

Посреди двора, ближе к внутренней арке, стояли люди.

Шестеро взрослых, все земные, все в той же серо-бурой ткани, что и я в первый день. Пришли они по двое, кучно, как ходят те, кому уже сказали, где стоять. Один держался за лямку собственного мешка так, будто без мешка сейчас упадёт. Второй, ближний ко мне, только что оглянулся через плечо — на охранника с древком, который шёл за ними.

Их я видел только что на подходе, когда они поднимались вслед за Хареном.

Никаких цепей на них не было и сейчас. Двое из шести, судя по лицам, вообще пришли сюда сами и ещё не поняли, что с ними происходит что-то плохое.

И среди них стоял Харен.

Сейчас он стоял вполоборота и объяснял что-то стрелку на правой площадке. Один из шестёрки шагнул к лестнице. Харен, даже не прервав разговора, ухватил его за ухо и вернул на место. Человек согнулся, подстраиваясь под вывернутую голову. Харен отпустил только тогда, когда тот встал обратно в ряд.

Я поднялся на первую ступень и достал карту:

— За этим звал?

Голос под маской шёл глуше, но во дворе было тихо, и он дошёл. Люди повернулись первыми — они всегда поворачиваются первыми. Потом повернулся охранник с древком. Потом Харен.

Он посмотрел не на меня. Он посмотрел на то, что я держал.

На таком расстоянии рисунок он бы не разобрал. Я вызвал клинок из карты и поднял поперёк груди: позолоченная гарда, выломанный зубец, знакомая Харену длина и изгиб. Подержал один вдох и убрал обратно. Он видел этот меч в своих руках позавчера. Теперь узнал в моих.

Лицо у него не дрогнуло и не вытянулось. Оно просто перестало быть занятым разговором со стрелком.

— Закрыть боковую! — сказал он.

Он не заорал. Сказал ровно и быстро — как человек, привыкший, что его слышат с первого раза, и уже понявший, что дверь сейчас важнее меня.

Я убрал карту в карман и застегнул клапан.

Послушник — молодой, без оружия, в тёмной рубахе до колена, побежал через двор к левому углу. Он бежал хорошо, налегке, и добежал бы шагов за восемь.

На шестом он налетел на щит.

Степан вышел в проём ровно настолько, чтобы занять его плечом и краем щита, и стоял, упёршись в косяк. Послушник ударился в железную оковку, отлетел на задницу и сел. Он посмотрел на щит снизу вверх — довольно долго, секунды две, и попятился на руках.

Харен обернулся на этот звук. И вот теперь я увидел, как у него изменилось лицо. Не от страха, а от того особого раздражения, которое бывает у человека, когда он в третий раз тянет на себя дверь, а её держат снаружи.

— Там тоже заперто, — сказал я и пошёл вверх по лестнице.

Двенадцать шагов у меня было. На девятом они начали сходиться.

Их было шестнадцать: двенадцать обычных гоблинов и четверо тех, что покрупнее, в наручах и со щитами, — этих я про себя сразу отделил, потому что они двигались по-другому.

Шесть копий пошли на меня прямо, растягиваясь в линию поперёк верха лестницы. Четверо с короткими тесаками держались за ними. Двое стрелков остались на правых площадках, и один уже опустил лук, выбирая, куда стрелять — в меня или вниз, по людям.

А четвёрка в наручах не пошла вперёд вообще. Они сдвинулись вправо, к ограде, и встали так, чтобы, когда я поднимусь на ровное, у меня за правым плечом были они, а перед лицом — шесть наконечников.

Это было умно. Так и нужно было делать.

Я не пошёл на ровное.

Вместо последней ступени я шагнул влево, к первой колонне, и оказался за обломком капители.

Три ближних копья ткнули туда, где я только что был. Одно зацепило край камня и соскользнуло. Второе прошло поверху.

Третье легло на плиту рядом с обломком, и я наступил на древко.

Гоблин дёрнул к себе — я стоял на копье всем весом, и дёрнул он себя. Его развернуло, он подставил плечо, и я вышел из-за камня и ударил.

Накладка перчатки вошла ему под ухо. Кость там тонкая. Он пошёл вбок, не успев выпустить своё копьё, и я, уже не глядя, вбил в висок другую.

Он ещё секунду стоял, потом сложился.

Я получил двенадцать очков, и строка была короткая, привычная — я её почти не читал. Я слушал, что делается справа.

Справа четвёрка не двинулась.

— Держи край! — крикнул кто-то из них своим.

Я нырнул обратно за камень, потому что второе копьё уже шло.

За колоннами, слева, Лев поднял руку и махнул людям:

— Сюда! Вниз, по левой!

Он не стал объяснять им, кто он и зачем. Он показал направление и встал так, чтобы им было видно его топор.

Люди сначала не двинулись. Это всегда так: те, кого построили, не расходятся от одного слова. Потом тот, который держался за лямку, отпустил её и пошёл. И тогда пошли остальные.

Охранник с древком развернулся им в спину, и Лев шагнул навстречу — не рубя, просто занимая проход телом и железом. Охранник остановился. Шестеро прошли за колоннами и ссыпались вниз по левому краю лестницы; один по дороге потерял сапог и не стал возвращаться.

За капителью мне дали три вдоха.

Я их потратил.

Первое: снял перчатки.

Это неудобно делать быстро, и я это делал не быстро — я расстегнул обе застёжки, стянул одну, потом вторую, и положил обе на выступ камня, накладками вверх, чтобы потом сразу взять правильно.

Второе: форма.

Пятьсот маны ушло разом, будто из бочки выбило пробку. Сначала холод по рукам, от кистей к плечам, потом по спине, потом всё вместе — и я стал больше.

Не выше. Шире и толще: поверх меня легла своя кожа, серо-стальная, гладкая, чуть жёстче на суставах. Через неё я чувствовал плиту под ногой, чувствовал камень боком — но чувствовал, как через плотную одежду.

Третье: перчатки обратно.

Ремни я вчера распустил до конца, и теперь они сели поверх новых кистей почти в упор. Свободные концы остались короткими, на палец. Я перехватил правую, потянул, проверил, что накладки не съезжают по костяшкам, и сжал кулак.

Держало.

Через двор, из щели у боковой двери, на меня смотрела Кира.

Отсюда она видела только мою спину и плечо, выходящее из-за колонны, — и это плечо стало другим. Она видела форму позавчера на рынке, и я знал, что она всё равно ищет глазами не плечо, а руку.

Я поднял левую и коротко, дважды, повёл ладонью вниз.

Держать проход.

Она убрала лицо от щели.

Копьё ударило в камень у моего бедра, и я вышел из-за капители.

В форме всё делается иначе — не быстрее, а с другим запасом. Первый из четвёрки в наручах встретил меня как надо: коротким шагом, накрывшись щитом, с ударом сверху вниз по наружному плечу.

Он попал.

По оболочке прошла борозда — я услышал этот звук изнутри, будто лезвием провели по толстой коже. Плечо дёрнуло. Но рука осталась рукой, и я вошёл под неё, как вошёл бы и без формы, — только теперь мне не нужно было гадать, что будет, если он всё-таки достанет.

Я вбил перчатку ему в бок, под нижнее ребро, и, когда его сложило, добил в затылок.

Он весил немало, но это был уже вес мешка, а не противника.

Второй заходил справа и держал щит слишком высоко. Я взял его за верхний край и потянул через себя — не поднял его в воздух, я его развернул. Он шагнул, чтобы не упасть, — и встал ровно перед своими: двое с копьями оказались у него за спиной, и он им эти копья закрыл.

Пока он выпрямлялся, я выбил ему колено ногой и закончил перчаткой.

Третий оказался лучше первых двух. Он не полез на меня фронтом. Он дождался, пока я освобожусь, и коротко ткнул под бок — не размахом, а тычком, как тычут те, кто дерётся не первый год.

Я закрыл линию локтем.

Лезвие прошло по оболочке предплечья и содрало полосу. Я почувствовал, как слой в этом месте стал тоньше, и запомнил: в это место ещё раз получать нельзя.

Он отдёрнул руку для второго тычка, и на этом движении подбородок у него оказался открыт.

Я вбил перчатку под челюсть. Он рухнул на спину, ещё цепляясь за рукоять; второй удар в висок разжал пальцы.

— Наверх! Наверх его! — крикнул четвёртый и не пошёл.

С галереи, слева, раздался железный стук.

— Шестой!

Степан стоял в щели, и щит у него ходил ходуном: двое с тесаками, те самые, которых командир отправил в обход по галерее, добрались до боковой двери и били по щиту с двух сторон. Он не кричал, чтобы его спасали. Он крикнул, чтобы я знал, где они.

Я развернулся и пошёл вдоль колонн.

В галерее под сводом было тесно. Тесно — это ко мне: там, где нельзя развернуть тесак на полную, короткая дистанция моя.

Первый услышал шаги и повернулся. Я поймал его руку у запястья и ударил в лицо — раз, второй раз уже мимо лица, в шею, потому что первый удар развернул ему голову.

Второй успел ударить. По правому предплечью. В то же место.

Оболочка в этом месте разошлась, и я почувствовал под ней кожу — свою, живую, с давлением железа на ней. Не порез. Давление.

Я не стал разбираться, что там осталось. Я сделал шаг вперёд, внутрь его замаха, поймал его плечом в грудь и от стены галереи добил перчаткой сверху.

Степан отнял щит от косяка.

— Целы, — сказал он мне, не спрашивая, а докладывая. Потом заглянул в щель. — Она на месте.

Из двора донёсся крик четвёртого — того, что остался в наручах, и топот.

Я вышел из галереи между второй и третьей колоннами.

Двор к этому времени изменился. Пятеро с копьями, которые вначале растягивались поперёк верха лестницы, теперь стояли не поперёк, а вдоль. Они сместились к внутренней арке, туда, куда только что ушёл Харен, и держали древки не на меня, а поперёк собственного отхода. Двое с тесаками стояли ближе ко мне и ещё не решили.

Пока они смотрели на меня, я посчитал: пять, два, четвёртый в наручах у ограды, двое наверху с луками.

Один из пятерых крикнул что-то — не мне, своим.

И трое побежали.

Не все сразу и не в одну сторону: двое бросили копья на плиты и рванули к арке налегке, третий побежал со своим, держа его наперевес, и потому бежал медленнее.

Третьего я взял.

Он был между мной и аркой, и он оглянулся на бегу — то самое движение, которое стоит бегущему полшага. Я догнал его на этих полшагах, поймал за древко сзади, у самых его кистей, и дёрнул на себя.

Он сел.

Я ударил его сверху вниз, в затылок, и пошёл дальше, не глядя, как он валится.

Двое, что бросили копья, бежали налегке и были уже у самой арки.

Я пошёл за ними.

Бегать в оболочке тяжелее, чем без неё, но и шаг в ней длиннее, и в этих пятнадцати шагах я их достал — не обоих сразу, а по очереди, потому что в проём они полезли вдвоём и там столкнулись плечами.

Первого я взял за ворот и выдернул назад, во двор, на свет. Он развернулся уже в воздухе и попробовал закрыться локтем. Я ударил поверх локтя.

Второй в это время протиснулся внутрь и сделал по коридору ещё три шага.

Я вошёл за ним.

В арке было темно после двора, и я остановился на этих трёх шагах — не из-за него: его я достал сразу, поймал за плечо, вбил лицом в стену и добил перчаткой в затылок.

Я остановился из-за того, что услышал впереди.

Далеко в коридоре, шагах в тридцати, в темноте кто-то был. Не один. Железо там не лязгало и не бежало — оно стояло ровно и чуть позвякивало в такт чужому дыханию.

Я отступил во двор.

Двое последних копейщиков не побежали.

Эти были из тех, кто на сборе стоит в середине и делает всё правильно. Они начали отходить спиной вперёд, оба, держа наконечники на меня и сохраняя между собой шаг.

Отступать спиной по чужому двору, где только что положили десяток, — плохое занятие.

Левый наступил пяткой на руку мёртвого в наручах, качнулся и на секунду опустил остриё.

Я вошёл в этот разрыв.

Правый ткнул, как и должен был, но я уже проходил вдоль его древка — не отбивая, а по внешней стороне, и вбил перчатку левому под челюсть, снизу.

Его развернуло на напарника.

Правый попятился, вынужденно вынимая своё копьё из-под падающего, и вот тут я взял его за древко у наконечника и потянул. Он держал крепко. На этом я его и подтащил к себе — на полтора шага, ровно столько, сколько нужно, и закончил в висок.

Оставались двое с тесаками.

Они стояли у второй колонны, заслоняя дорогу к правой ограде. Пока я разбирался с копьями, оба смещались следом, но войти одновременно со своими не решались.

Первый пошёл на меня сам.

Он шёл хорошо — коротким шагом, с тесаком у бедра, и ударил снизу в живот, под нижний край оболочки.

Он почти попал.

Я убрал бедро и принял лезвие на наружную сторону предплечья, на целое место. Железо соскользнуло. Я перехватил его руку выше локтя, развернул к себе спиной и ударил в основание черепа.

Он умер у меня в захвате, и я его выпустил.

Второй не пошёл.

Он отбросил тесак и побежал к правой ограде — не к арке, а туда, где под площадкой стрелка можно было пролезть в узкую щель между оградой и стеной.

Он до неё добежал и в неё полез.

Я взял его за щиколотку и вытащил обратно.

Вышло некрасиво и недолго. Он попробовал брыкаться, попал мне по оболочке пяткой, и я, не давая ему перевернуться, придавил коленом и ударил перчаткой в основание черепа. Он обмяк, лицо уткнулось в плиту.

Последним оставался четвёртый в наручах. Он дождался, пока я выпрямлюсь над тем, кого вытащил из щели у ограды, и ударил в спину — грамотно, без крика.

Я услышал шаг.

Развернулся не на удар, а от удара: сместился влево, и его железо прошло по касательной вдоль оболочки на спине, сняв ещё одну полосу. Потом я взял его за наруч, потянул на себя и ударил в горло.

Он был тяжелее всех. Он даже успел схватиться за мою руку — обеими, как тонущий.

Второй удар я нанёс, когда он ещё держал.

Стрелки сошли с площадок.

Они правильно сообразили, что сверху уже нечего делать: двор был пуст, я стоял посередине, а до внутренней арки им было бежать по открытому. Один пошёл по ограде вниз, второй — прямо через плиты.