Город Гоблинов. Гром II

Когда он поднялся, я уже был рядом.

Он рванул из-за пояса нож левой рукой. Я отбил кисть в стену, прижал её и подсёк ему ногу. Нож выпал под щит Степану. Гоблин зашипел, попытался укусить меня за предплечье; я развернул его лицом к стене и заломил руку.

— Денис! Меч возьми. К калитке — только на больную не прыгай.

Степан подхватил гоблина с другой стороны. Мы довели его до проёма, удерживая руки. Денис уже сидел на придвинутом табурете; Кира стояла рядом с кинжалом. Гоблин рванулся на него, и я вжал его плечо в косяк.

— Под ребро. Обеими руками держи.

Денис не попал с первого движения — остриё скользнуло по ремню. Он перехватил рукоять, упёрся здоровой ногой и вогнал клинок. Я удерживал противника, пока тот не обмяк, не касаясь меча перчатками. Только тогда мы со Степаном опустили тело.

Внимание! Получено 7 Очков Системы.

Внимание! Получено 7 Очков Системы.

Внимание! Получено 7 Очков Системы.

Уровень: 11 (119/220 Очков Системы).

Мне — двадцать одно. Денис смотрел в своё окно и тяжело дышал.

— Четыре, — сказал он. — Получил.

Он вытер ладонь о штанину и снова ухватился за рукоять; Кира помогла извлечь меч, придерживая его руки.

— Уже твои. — Я отодвинул тело от порога. — Дальше будем добирать. Не сиди с одним ударом: со Львом движение отработаете, только колено не крути.

Он кивнул, не поднимая глаз. Четыре ОС ногу не вылечили и бойцом его не сделали. Но теперь он не только ждал, когда остальные вернутся.

Я выдохнул и расправил пальцы. На перчатке темнела чужая кровь; обе руки слушались, ноги стояли крепко. Кира стояла возле Дениса, придерживая его за плечо. Я кивнул ей: всё. Четверо уже никуда не войдут.

Степан вернулся к повороту за выпавшим ножом. Принёс, вытер и отдал Денису вместе с ремнём.

— Не успел далеко. Хорошо, что обойти послал.

Я вытер перчатку о рубаху убитого и отступил, освобождая проход.

Кира вышла из калитки. Она держала кинжал, но не опускала руку, а несла его вдоль бедра, как человек, который не собирается им пользоваться, но и убирать не спешит.

Она подошла к старшему и присела. Кончиком щепки, подобранной тут же у стены, подцепила из-за его пояса кожаную полоску и подала мне, не касаясь пальцами.

— На всякий случай.

Я взял. Полоска была кожаная, мягкая, на ней тиснением — тот же знак с открытым проходом, и три строки — не такие царапины, как в ларце Резчика. Эти Язык Системы мне не переводил.

Бляху я поднял сам. Она была медная, тяжелее, чем выглядела, с вырезом посередине.

Потом я прошёл по всем четверым.

Это заняло меньше времени, чем сам бой. Пояса, за пазухой, голенища. У старшего — тряпица с сушёным мясом и три мелкие монеты. У второго — ничего, кроме собственного копья. У третьего нож и обрывок ремешка. У четвёртого пусто.

Ни одной карты.

Я постоял над последним, проверяя, не подвернулось ли что под тело, и не нашёл. Так бывает чаще, чем хочется: не с каждого что-нибудь остаётся, и никакого правила на этот счёт я за все дни не вывел. На рынке я поднял пять карт, а здесь с четверых — ни одной.

Оружие их я тоже оставил лежать. Короткие клинки были обычные, ковка грубая, у одного щербатое лезвие; за такое в этом городе не дадут даже кружку воды.

За спиной хлопнула дверь мастерской.

Савель вышел на шум, на ходу вытирая руки о штаны, увидел четыре тела и остановился. Потом посмотрел на бляху у меня в руке.

Он подошёл ближе. Прищурился — он всегда щурился на мелкое и отодвигал его от лица на вытянутую руку.

— Дай.

Я дал.

Савель повернул бляху к свету, провёл большим пальцем по вырезу, и лицо у него стало другое — не удивлённое, а вспоминающее.

— Не надпись, — сказал он. — Вырез.

— Что?

— Вырез такой. — Он показал пальцем. — У них у всех такие, у кого пропуск в служебную часть. Я эту форму видел. Вот такую же, с дыркой посередине и уголками.

— Где?

— У боковой двери. Со стороны водостока. — Он вернул мне бляху. — Я там четыре дня работал, когда у них слив забило. Наружу выходил один с корзиной, у него на поясе висело вот это.

Я закрыл бляху в кулаке.

Стена храма с той стороны, куда никто не смотрит, потому что все смотрят на главную лестницу. Дверь, к которой ходят с корзинами. Человек с пропуском, который открывает её изнутри и который однажды при Савеле вышел наружу.

— Покажешь откуда, — сказал я.

Савель посмотрел на тела и поджал губы.

— Внутрь я не ходил, — сказал он сразу, чтобы не ждать, пока я спрошу. — Что там за дверью — не знаю. Я снаружи стоял, у стока.

— Покажешь, где стоял. Внутрь сейчас не полезем.

Тела мы оттащили в сторону, за поворот, к стене выгоревшего дома, где проход расширялся и где их не пришлось бы переступать каждому, кто выйдет из калитки.

Четвёртого несли мы со Степаном: он взял за ноги, я за плечи, и мы пронесли его двадцать шагов и положили у обгоревшей стены.

— Утром закопаем, — сказал Степан.

— Или их заберут.

— Или заберут.

Во дворе тревоги так и не подняли. Орден задвинул засов, посмотрел через щель, что снаружи чисто, и вернулся к своим бочкам. Двое его работников отнесли в мастерскую воду. Лада не выходила вовсе — у неё на доске лежал человек с рынка, и он был ей интереснее, чем четыре гоблина.

Записку я оставил Денису.

— Убери куда-нибудь, — сказал я, кладя её на лавку рядом с ним. — Только не в общую кучу.

Он развернул, посмотрел на строки, потом на знак.

— Я это не прочитаю.

— Я тоже. Пусть лежит здесь. Со мной ей ходить незачем.

Он сунул полоску под доску, на которой держал инструмент, и придавил точильным камнем.

Бляху я убрал в карман. За крышами уже краснело, и разглядывать незнакомую дверь в сумерках я не собирался.

— На свету покажешь, — сказал я Савелю. — С утра.

Он сразу кивнул. Пока я умывался у бочки, Кира отнесла Ладе чистую полосу и вышла, разминая затёкшие пальцы. Я подвинул ей миску, которую оставил Орден. Она села рядом на ступень и ела молча; через несколько минут положила ложку поперёк пустой миски и привалилась ко мне плечом.

Ночью я проснулся, когда раненый попросил пить. Лада подала ему кружку, дождалась, пока проглотит, и велела всем лежать тихо. Больше я до рассвета не просыпался.

Наутро, в шестой день, Лада позволила раненому приподняться на локте. Кира подала ему кружку и не сразу отпустила. Он обхватил кружку обеими руками.

— Держу, — выговорил он.

Она разжала пальцы, посмотрела на меня и улыбнулась — коротко, одними губами. Потом забрала сумку. Мы донесли его не зря. Савель ждал нас у калитки.

Наверх мы пошли не к рынку, который остался ниже мастерской, а по верхней улице: короткий проход, потом влево и вверх, мимо пустого ряда сушильных рам, где когда-то развешивали то ли сети, то ли шкуры, а теперь торчали только столбы с перекладинами и обрывками верёвок.

Савель шёл первым.

Он шёл как человек, который знает эту улицу ногами. На повороте он привычно взял ближе к левой стороне — туда, где раньше стояла какая-то мастерская с широким порогом, — и вдруг остановился.

— Не туда, — сказал он и перешёл на правую сторону.

— Что?

Он показал подбородком.

У порога был свежий след. Не один — натоптано, и в грязи у водостока отпечаталась подошва, и не одна. И дверь мастерской была прикрыта, но не заперта: на пробое висел не замок, а обрывок верёвки.

— Раньше тут пусто было, — сказал Савель. — Я тут ходил на неделе.

Мы обошли по другой стороне и дальше держались правой стены.

Кира шла между нами и всё время смотрела не вперёд, а вбок и вверх — на окна, на проломы, на крыши. Я ей этого не говорил. Она сама так стала ходить где-то на третий день.

Перед изгибом храмовой ограды Савель свернул к низкому каменному выступу — остатку не то стены, не то фундамента, торчащему из склона на высоту по грудь.

— Отсюда. — Савель провёл ладонью по камню и нашёл зарубку крест-накрест. — Моя. Здесь инструмент оставлял, под дерюгой. Чтобы вверх-вниз не таскать.

Я посмотрел на место под зарубкой.

Там не было ни дерюги, ни мусора. Там был чистый утоптанный пятачок, а у самой стены — две вмятины в земле, круглые, глубокие, с наклоном.

— Лестницу ставили. — Я показал на них.

Савель присел, потрогал края и убрал руку.

— Свежие. Значит, ходят сюда.

— Кира, со мной. — Я присел за выступом. Савель хотел двинуться следом, но я показал ему на дорогу. — Останься тут. Если снизу пойдут — свистни.

Он устроился у камня, откуда видел поворот.

Из-за выступа было видно много.

Храмовая ограда шла по склону, и главная лестница поднималась в стороне, восточнее, широкая и открытая — та самая, по которой я вчера гнал Харена. Часовых там сейчас стояло двое, и они смотрели вниз, на дорогу от рынка.

А ниже и левее, там, куда никто из них не смотрел, стена спускалась к узкому наружному проходу. Он шёл вдоль неё под уклон и выводил к каменному стоку — тому самому, у которого Савель четыре дня сидел с забитым сливом.

И в стене, на уровне этого прохода, была дверь.

Небольшая. Одностворчатая. Рядом с ней, в полутора локтях справа и чуть выше — окно. Не окно даже, а прорезь в камне в две ладони шириной, забранная поперечным прутом.

Мы просидели за выступом долго.

Часовые на главной лестнице пару раз переступили с ноги на ногу, снизу, с моря, тянуло ветром. Потом дверь открылась.

Открылась она наружу — полотно пошло от стены на проход. Человек, вышедший из неё, был не гоблин, а местный, немолодой, в переднике, и нёс пустую корзину.

Он вышел, сделал два шага — и полотно за ним двинулось само. Ветер снизу, с моря, поймал его и потянул дальше, к стене, и дверь пошла открываться шире.

Мужик выругался, вернулся на полшага и придержал полотно коленом. Придержал, переставил корзину в другую руку и толкнул дверь на место.

Изнутри что-то стукнуло.

Кира тронула меня за рукав.

— Смотри на прорезь.

За поперечным прутом мелькнула рука человека, оставшегося внутри. Он потянул короткую рукоять вниз, и из двери донёсся скрежет: засов лёг в гнездо. Рукоять осталась видна в нижнем углу окна, всего в ладони от наружного края.

Я подался вперёд. Окно, похоже, для того и прорезали: глянул, кто пришёл, — и открыл, не спускаясь к двери. А снаружи к нему вели два выступа старой кладки. Узкие, высокие — но Кире хватило бы.

— Ты видела, куда он дотянулся? — спросил я.

— Вниз и влево. — Кира показала пальцем по воздуху, повторяя движение. — Вот так. Там что-то вроде ручки. Короткой.

— Достанешь?

Она посмотрела на прорезь, на стену под ней, и стала считать.

Я тоже посчитал.

От прохода до окна было высоко: с земли не дотянуться, надо лезть. Но под самой прорезью в кладке шёл выступ в полкирпича, а ниже, на два локтя — второй, шире. Камень старый, углы сбиты. Две ступеньки для того, у кого хватит ловкости.

Я тоже влезу, но в нишу с плечами и перчатками придётся втискиваться. Кира ниже и уже; она сможет прижаться к камню, не выставляя локоть из-за косяка.

— Достану, — сказала Кира.

— Иди посмотри. Руку в окно не суй. Дверь не трогай. Просто дойди и вернись.

— А если выйдут?

— Тогда назад по проходу и вниз. Отсюда я тебя увижу.

Она пошла.

Пошла понизу, вдоль самого основания стены, где тень лежала сплошной полосой и где её не было видно ни с лестницы, ни с ограды, и остановилась под окном. Я смотрел, как она трогает ногой нижний выступ — не наступая всем весом, а пробуя, держит ли, — потом поднимается на него, вытягивается и достаёт рукой до края прорези.

Достала.

Ниша между дверным косяком и выступом стены приняла её целиком: она встала туда боком, и снаружи осталось только плечо и локоть, а из-за распахнутой двери её не увидел бы и тот, кто вышел бы наружу с корзиной.

Кира постояла там, повернула голову, посмотрела вверх — проверяя, что оттуда её не видно, и спустилась.

Вернулась она тем же путём, и ни один камень под ней не поехал.

— Держит. — Кира села рядом за выступом и стряхнула песок с ладоней. — И ниша свободная. Откроют — полотно меня прикроет.

— А если он захлопнет, пока ты там?

— Он мне пальцы прижмёт, вот что. — Она посмотрела на свою руку. — Гром. Если ты вломишься на лестнице раньше, чем я дойду, они эту дверь запрут. Или захлопнут прямо мне на пальцах.

— Пока не увижу тебя на месте, к часовым не выйду. — Я показал на угол стены.

— Как ты увидишь?

— Оттуда. — Я показал на угол, откуда просматривалась узкая полоса прохода. — Ты покажешь руку.

Кира вытерла о штаны ладонь, которой держалась за камень, и показала мне её ещё раз.

— Тогда смотри внимательно. Дверь я тебе открою.

Глава 3

За оградой стукнуло дважды, и по верху прошли двое. С главной лестницы вниз спустился один из часовых, второй остался, и через некоторое время снизу поднялся третий и встал на освободившееся место.

Я отметил, что они меняются. Сколько между сменами — не отсчитывал: я видел это один раз, и один раз ничего не значит. Знать, что смена бывает, полезно. Рассчитывать, что она случится именно тогда, когда мне надо, — глупо.

Мы вернулись за Савелем и пошли вниз.

Во дворе Лев валял дурака.

Он взял свой щит — тот овальный, с царапиной у умбона, который мы вынесли со склада, — и пытался с ним пройти между лавкой и стеной, там, где проход был в человека шириной. Проходил он боком, и вместе со щитом у него выходило плохо.

Я подошёл к навесу.

— Иди сюда. И топор бери.

Он пришёл. Топор у него был хороший, на длинной рукояти, и он к нему привык за те дни, что мы вместе лазили по складам.

Я поставил Степана в проход — щитом наружу, а Льва запустил следом.

— Ты за ним. Ему в спину дышишь. Оттесняешь.

Лев сунулся, замахнулся широко — и рукоять вошла в столб навеса. Топор дёрнулся у него в руках, столб отозвался гулко, и Степан, не оборачиваясь, сказал:

— Спасибо.

— Ещё раз, — сказал я.

Второй раз он замахнулся короче, но встал слишком близко и перекрыл Степану ногу: тот не смог отступить, потому что назад упирался во Льва.

— Так тоже нет, — сказал Степан.

На третий раз я взял Льва за плечи и развернул.

— Ты не машешь. Ты входишь. Сначала плечо, потом железо. Вот, — я подвинул его на полшага вбок и назад, — отсюда ты его не запираешь. Он отходит — ты за ним. Он встал — ты рядом. Топор держи низко и веди снизу.

Лев попробовал. С четвёртого раза они со Степаном одолели проход вдвоём: щит впереди, топор снизу сбоку, и никто никому не наступил на пятку.

— Понял, — сказал Лев. Лицо у него было довольное.

— Не понял. Сделал один раз. — Я хлопнул его по щиту. — Но это уже что-то.

Я оставил Степана в проходе, а Льва отвёл на шаг назад.

— Вот так и войдёте. Кира откроет створку, ты, — я хлопнул Степана по плечу, — займёшь нишу изнутри. Не дашь закрыть. Я поднимусь по главной лестнице: пусть охрана смотрит на меня.

Лев перехватил топор, проверяя, хватает ли места.

— Мне за ним?

— Да. Если из храма начнут выходить люди, показываешь сюда. — Я прошёл мимо его щита к калитке. — Кто пойдёт — помоги. Кто останется — не тащи силой.

— А если кто растеряется? — Лев проводил меня взглядом и отступил, освобождая дорогу Степану.

— Окликни. За плечо разверни к выходу. Только не увязни с одним посреди прохода.

Борис пришёл на стук топора.

Он появился из-за угла, посмотрел, как Степан со Львом ходят по проходу, и сразу сказал:

— Внутрь моих не дам.

— Я внутрь и не зову.

Он этого не ждал и на секунду сбился.

— А куда?

Я показал на верхнюю улицу.

— Наружный поворот. Оттуда, с рынка, снизу, идёт дорога. Если по ней поднимутся, они выйдут нам в спину, когда мы будем на лестнице.

Борис подошёл к калитке и посмотрел вниз, прикидывая видимый участок дороги.

— Сколько стоять?

— Пока мы оттуда не выйдем.

— А доля?

— За участок. Если участок удержишь — доля.

— А если по нему никто не пойдёт?

— Тогда ты получишь долю за пустую улицу. Мне так даже лучше.

Борис хмыкнул, и это было первое, что у него сегодня прозвучало почти по-человечески.

Он повернулся к Степану:

— А ты с ними, значит.

— Я с ними, — сказал Степан.

— И своё не потеряешь?

— Своё я уже получил. Оно вон там лежит. — Степан ткнул большим пальцем в сторону колодезной стены. — При всех.

Борис позвал своих к навесу — разбирать, кто завтра останется с ним снаружи.

Савель принёс верёвку.

Не обрывок и не тонкую завязку с Кириной сумки, а настоящую рабочую бухту в палец толщиной, ровно смотанную.

— Бери, — сказал он. — Не знаю, зачем тебе, но у вас там стена.

Верёвку взял Степан и повесил себе через плечо, под щит.

Денис перебрал мою сумку и вытащил лямку.

— Вот тут по шву пошло, — сказал он, показывая. — Сшита наспех, у таких всегда так. Подвяжешь — всё равно оборвётся.

— Меняй.

Денис срезал разошедшуюся лямку, приложил к ней приготовленную кожаную полосу и попросил оставить сумку до утра.

За полосами и маслом пришлось идти к одному из людей Ордена — тому самому, у которого Лада берёт ткань. Он выложил передо мной на лавку то, что было: свёрнутый запас чистых полос, короткий кожаный ремешок, моток фитиля и закрытый глиняный сосудик с маслом.

Я достал стопку чистых карт.

Их было шестнадцать — пять последних я поднял на рынке, остальные были с прежних боёв.

Я отдал две.

Он взял их не глядя, как берут привычную плату, сунул за пазуху и пододвинул ко мне своё.

— Кому нести? — спросила Кира.

— Тебе.

Она подставила сумку и уложила всё сама — полосы отдельно, масло вниз, фитиль в свёрток с полосами, чтобы не размотался.

Четырнадцать.

К вечеру двор затих.

Я сел под навесом и оттянул ворот куртки: за день под ремнями натёрло плечо. Лада на ходу глянула, не содрал ли я кожу, и отправилась к раненому — с ним работы хватало.

Кира села рядом и взялась за мой рукав: обшлаг был грязный, с присохшей чужой кровью.

— Дай сюда.

Она подтянула к себе мой рукав вместе с рукой, потёрла обшлаг между ладонями, поняла, что так не выйдет, и отпустила.

— Утром отмочу. Сейчас всё равно ни воды тёплой, ни толку.

Потом откинулась спиной к столбу навеса и вытянула ноги.

Двор шумел уже вполсилы. Кто-то мыл посуду у бочки, кто-то ругался из-за места у стены. Раненого с рынка унесли внутрь, и Лада, судя по голосу, до сих пор была им недовольна.

Я снял куртку и набросил ей на плечи.

Кира подтянула ворот к шее и спрятала ладони под полы. Садясь ближе, упёрлась бедром в моё бедро и осталась так, хотя на лавке хватало места. Я обнял её за плечи. Она повернулась, поймала мой взгляд и медленно устроилась удобнее, уже всем боком ко мне.

Мы посидели так.

Потом я достал маску.

Она лежала у меня в отдельном кармане, свёрнутая, — тонкая, зеленоватая, на ощупь как кожа, которую слишком долго держали в руках. Кира выпрямилась и протянула к ней руку, но на полпути передумала и вместо этого положила ладонь мне на щёку.

— Сначала этого покажи, — сказала она. — Перед тем как спрячешь.

Я повернул голову к её пальцам и поцеловал ладонь. Она не отняла руки. Большой палец скользнул по моей щеке к уголку рта, и я на секунду забыл о маске, которую держал.

Она усмехнулась, но руку не убрала.

— Я не благословляю.

— А я не спрашивал.

Я потянул её к себе. Кира подалась, положила голову мне на плечо и спрятала холодные пальцы в моей ладони. Я растёр их большим пальцем; она устроилась удобнее и потянула куртку на нас обоих. С утра мы успели обойти храм и приготовить весь заход, а теперь впервые за день я перестал высматривать места, куда когда-нибудь шагну.

Когда я потянулся за маской, Кира придержала меня за ворот, подняла голову и сама коротко поцеловала. Отпустила не сразу.

— Теперь показывай.

Я развернул маску перед ней.

— Надену на подходе. За углом, где меня не видно снизу.

— А снимешь?

— За дверью. Когда закроемся. — Я посмотрел ей в глаза. — Сначала позову: «Дверь». Ты — «На себя». Потом сниму.

Она провела пальцем по краю маски и отпустила её.

Я примерил её тут же, при ней, отойдя на два шага в тень.

Кожа легла на лицо и стянула его к скулам, стало жарко, и Кира, стоявшая передо мной, невольно отвела взгляд — не от страха, а оттого, что смотреть в чужое лицо, зная, что оно моё, оказалось неприятно.

— Дверь, — сказал я своим голосом.

— На себя. — Она посмотрела опять: в лицо, потом выше, туда, где стоит имя. — А над тобой опять «Безликий убийца №6». Как в первый раз.

— Значит, при чужих я Шестой. Степану со Львом скажу утром.

— Вот, — сказала она. — Так лучше.

Я снял маску, и она снова затвердела в руках, и я убрал её в отдельный карман, у самой руки, чтобы не путать ночью со свёрнутой тканью.

Последним я проверил кристалл.

Вынул, поднёс к лампе, вызвал описание.

Кристалл маны. 500/500.

Полный. Он лежал у меня с той ночи, как мы взяли склад, и я не потратил из него ни единицы — ни на тренировку, ни на то, чтобы покрасоваться перед Кирой во дворе.

Кира взглянула на камень и кивнула, и я завернул его обратно в мягкую тряпку и убрал во внутренний карман.

Потом мы поели то, что осталось от общего котла, с хлебом, и легли.

Кира устроилась на своём месте у стены, я на своём, рядом, и последнее, что я услышал перед сном, был голос Дениса. Он на полдвора объяснял кому-то, что с его коленом лестница — это не преграда, а личный враг.

Проснулся я от того, что Кира затягивала ремень.

Было ещё серо. В дальнем конце двора кто-то раздувал угли, и по стене ходили красноватые отсветы. Моя куртка висела на краю лавки: обшлаг Кира успела отскрести, пока я спал, и он был ещё сырой и светлее остальной ткани. Кира сидела рядом, продевала конец ремня в пряжку и смотрела на меня.

— Ну что, страшный, — сказала она. — Показывай дорогу.

Я сел и первым делом открыл своё.

Мана: 700/700.

Полная. После позавчерашней проверки меча Идентификацией запас уже восстановился без кристалла. Вчера на разведке магию я не тратил.

Дальше я проверил руки.

Перчатки лежали на лавке, под курткой. Я надел их и затянул ремни по кисти, как всегда, а потом ослабил и перевязал иначе: узел не в конец, а с запасом, чтобы свободный хвост оставался длинным и выходил из-под пряжки.

Позавчера на рынке я проделал это второпях, за каменной тумбой, когда на меня уже шли. Псевдоплоть не растягивает кожу и не подгоняет чужое железо под себя: она просто становится вторым слоем, и рука в ней толще. Если бы я затянул ремни намертво, я бы их не расстегнул и не надел перчатки поверх формы — а перчатки мне нужны именно поверх, потому что бьют они, а не серая оболочка.

Я проверил дважды: снял, ослабил, надел, затянул. Хвосты выходили свободно.

Потом перебрал карманы.

Правый нагрудный — карта ножа. Левый внутренний — карта Меча Порогов и кристалл, завёрнутый в тряпку. Отдельный карман у самой руки — маска. Четырнадцать чистых карт одной стопкой, перетянутой ремешком.

Лада вышла из мастерской, когда я перебирал карманы, и остановилась рядом, вытирая руки.

Я поднял голову:

— Ну?

— Не горит, — сказала она. — Ночью потел, под утро перестал. Пил сам.

— Значит, донесли.

— Значит, донесли. — Она сунула тряпку за пояс. — Полос у меня теперь на двоих. Если приведёшь третьего, будешь рвать свою рубаху.

— Я вчера две карты за них отдал.

— Вот и хорошо. Значит, понимаешь, во что это встаёт.

Она ушла обратно, и в дверях столкнулась с Кирой, которая несла воду, и обе разошлись боком, не сказав друг другу ни слова. Кира придержала ей дверь локтем и прошла с кружкой к раненому.

Денис доковылял ко мне с готовой лямкой.

— Держи. Дошил.

Он поставил готовую сумку на лавку. Я взялся за новую лямку и потянул. Держала.

— Ты сам-то куда? — спросил я.

Он посмотрел на своё колено с таким выражением, будто колено ему только что нахамило.

— Я никуда. Я буду сидеть тут и злиться. — Он хлопнул ладонью по сумке. — Вернётесь — покажешь, что ещё у тебя отвалилось.

— Пока только чувство меры.

— Оно у тебя первым и отвалилось.

Орден открывал калитку сам.

Он не спрашивал, куда мы идём. Он вообще с той минуты, как мы вернулись с рынка с ранеными и мешками, стал задавать меньше вопросов и больше смотреть.

— Вернётесь к полудню? — спросил он.

— Не знаю.

— Тогда до темноты держу на засове, — сказал он. — После темноты стучите как условились.