Флегма

Недавно за ужином, когда семья собралась за столом над боксом «три на четыре», Кира сказала о том, что хочет поехать в Капабланку, чтобы стать целителем. Брат с отцом не смогли удержаться от смеха, и этот звук, так редко слышимый в доме, быстро погасил внутренний пыл Киры. Ожидаемо. Эта идея лишь казалась ей удачной, но даже после того вечера навязчивая мысль продолжала жить в её голове.

Тем временем из раздевальной спустился Ян, и Кира смогла отвлечься. Её брат развязно встал рядом с отцом, положив руки в карманы брюк, и устремил смелый взгляд тёмных глаз на сестру.

Парень не показывал усталости, хотя его голову после смены одолевала жуткая боль. Руки Яна с выпирающими венами еле заметно подрагивали от остаточного напряжения, тёмная майка облегала жилистое худое тело и обнажала сильные плечи. Каждый день ему приходилось таскать тяжёлые мешки с кварцевым песком, поднимать большие листы стекла, долго размешивать горячую массу для заготовок в огромных чанах – руки всё время были заняты делом.

– А-а, вот и наш трудяга, – протянул с улыбкой Васильев, – Сегодня постарался на славу, сын.

Кира лишь приподняла бровь, не понимая, за какие такие заслуги её брат удостоился похвалы от отца.

– Благодаря ему закончили спецзаказ раньше срока. А ведь пришлось заменять Анохина и работать за двоих. Зато поезд уже мчит в Столицу, а нам обещают удвоить выплаты за эту поставку.

Ян усмехнулся.

– Учитесь, пока я жив.

Кира постаралась улыбнуться в ответ на хорошие новости, но голод понемногу давал о себе знать…

Всю жизнь Ян работал на фабрике вместе с отцом. В детстве они с Кирой были хорошими помощниками стекольщикам: носили инструменты, делали уборку, рисовали и расклеивали предупреждающие таблички, если старые приходили в негодность. В общем – делали всё, на что были способны детские руки. В четырнадцать Яну стали поручать более серьёзную работу, отец обучал его своему мастерству, рассказывал о технологии изготовления стекла, уделял много времени технике безопасности. В шестнадцать лет он работал не меньше остальных в бригаде. Разница в пять лет между братом и сестрой стала ощущаться сильнее. Кира оставалась лишь помощницей, пока в свои четырнадцать не отправилась в подмастерье к матери, которая занималась декорированием стеклянных изделий. Это занятие оказалось для Киры сложным и неинтересным, а выполняя лишь мелкие поручения, она не чувствовала себя полезной. Когда ей было шестнадцать, жители района при стекольной фабрике узнали, что на Периферии оказалась столичная целительница, которая с их помощью решила открыть Дом содержания. Казалось, что звёзды на небе наконец сошлись, и из далёкой Столицы к Кире пришло спасение. Нора согласилась взять её под крыло и обучать исцелению.

От Норы Кира и узнала, что в Капабланке есть университет, куда юноши и девушки могут поступить, если хотят связать свою жизнь с определённым родом занятий. Столичные дети с ранних лет обучаются в школах при Юнивере, а родители могут обеспечить им любое будущее – с помощью связей, денег и прочих методов. Нора говорит, что большинство детей, правда, не заканчивает даже школу – находят себя в чём-то более привлекательном и интересном. Но Кира отдала бы всё за такую возможность. Она жила среди людей, далёких от идеалов Капабланки, но довольных тем, что имеют. Другой жизни они просто не знают. В отличие от брата, Кире было трудно с этим мириться.

Ян присел на скамейку рядом с сестрой. Он протёр лоб рукой, откинув назад слегка влажные светлые волосы, и наклонился вперёд, опершись локтями о колени.

– Когда станешь целителем, придумай мне какую-нибудь таблетку, чтоб башка никогда не болела.

С тех пор брат не упускал случая подколоть Киру. Она лишь устало закатила глаза.

– У вас двоих что, солнечный удар? Всё об одном…

Увидев маму на лестнице, Кира на время отпустила сумбурные мысли. Вита Васильева, худая женщина с морщинками на добром лице, чуть слышной походкой подошла к семье. Она погладила Киру по волосам, таким же светлым и кудрявым, как у неё, легко коснулась плеча Яна, и он поднялся со скамейки, возглавив путь к выходу.

– Идём? – сказала Вита, заметив, что Кира медлит.

– Ага.

Она поднялась на ноги, забрав с собой коробку, и постаралась отмахнуться от усталости. Этот день должен был закончиться точно так же, как тысячи других прожитых дней.

Солнце стремительно садилось, поэтому дежурные автобусы быстро заполнились рабочими. Сменяясь по очереди каждый день, они сами возили друг друга от фабрики к дьюту. Васильевы сели в один из последних автобусов, поджидающих пассажиров, которые тесно набивались внутрь. Машины завелись и, поскрипывая, направились длинной сороконожкой к дьюту по пустынной дороге.

В автобусах были большие окна, позволявшие наблюдать пейзажи Периферии по пути к дому. На много километров вдаль растянулись серо-жёлтые равнины, поросшие сухой травой. Колоски ковыли золотились лучами уходящего солнца – на ветру они переливались то белым, то красным цветом. На дороге поднималась пыль, летящая с песчаных пустошей. Никто из рабочих не обращал внимания ни на переливы полей, ни на розовое небо, с которого медленно скатывался белый диск солнца.

Васильев был задумчив. По дороге он не прикрыл даже глаз. Кира тоже не смогла вздремнуть.

Ближе к дьюту вдоль дороги стали появляться высокие столбы фонарей, связанные между собой чёрными нитями проводов. Свет пробивался сквозь вечернюю мглу, не давая уставшим водителям затеряться. Скоро автобусы въехали в бетонную арку серого дьюта номер 95. Пятиэтажные коробки домов стояли кругом, образуя стену и большой двор внутри. Свет горел лишь в одном окне – на первом этаже дома, откуда через минуту появилась женщина, ведущая за собой семерых детей.

Это была сиделка Леер. Она следила за маленькими детьми, которые ещё не могли работать, пока их родители были на смене. Остановившись, автобусы быстро опустели, семьи воссоединились, и все разошлись по квартирам, чтобы насладиться приёмом пищи и набраться сил для завтрашнего рабочего дня.

Васильев с Яном пришли к столу позже. Ни Кира, ни её мама не догадывались, что задержало их – впрочем, в этом не было ничего необычного. В дьюте тоже было полно забот.

Кира быстро разделалась с ужином и уже хотела встать из-за стола, но отец вдруг остановил её.

– Погоди, присядь, – задумчиво сказал он, – У меня… идея.

Все члены семьи устремили взгляды на Васильева, но тот лишь вытер ладонью рот и молча вздохнул.

– Что за идея? – не выдержала Кира.

Васильев отодвинул свою тарелку прочь и сложил руки в замок. Больше медлить он не мог.

– Ты должна поехать в Столицу.

На минуту в квартире воцарилась тишина, и только слабое гудение лампочки нарушало её. Васильев переглянулся с сыном.

– Подожди, Илья, что это значит? – произнесла Вита.

– Не влезай, пусть сама примет решение.

Кира смерила взглядом каждого, молча пытаясь разобраться в том, что происходит. Мама была поражена новостью, а Ян лишь продолжал есть. Конечно, он всё уже знал, отец обсудил это с ним заранее. Ей было бы легче думать, что эти двое просто замыслили за её спиной какой-то бессмысленный розыгрыш, но, кажется, отец говорил серьёзно.

– Такие решения не принимают на полный желудок, – покачала головой Кира, списав это на резкий подъём чувств.

– Я всё обдумал. В день экзамена Ян поедет с тобой. Чеканок отложим с завтрашних выплат, хватит вам двоим на дорогу.

– И ты согласился? – выпалила Кира, глядя на брата.

Он пожал плечами, не выражая ни единой эмоции. Этого следовало ожидать.

– Вы спятили, – продолжала Кира, – Да вы же ненавидите Столицу… Мы просто останемся без денег…

– Послушай, Кира, если прорвёшься… если станешь целителем, кто знает, может, и правда сможешь спасти нас всех. Первый целитель родом с Периферии… Может, тебя им и не хватало, а? Ведь ты знаешь, зачем всё это… Эти белоносы никогда не поймут. Они и не посмотрят на нас. Для них мы как бельмо на глазу. Так докажи им, что мы ничем не хуже.

Кира не спускала глаз с отца, и чем дольше он говорил, тем сильнее разгоралась искра внутри неё.

– Это того стоит, – завершил он, – Решение за тобой.

Теперь все взгляды были устремлены на Киру. Её глаза заблестели от мысли, что всё, что говорит отец, может стать реальностью. Голова затуманилась то ли от хлынувшего в кровь аффектина, то ли от поднявшейся температуры, и она не понимала, что ей мешает прямо сейчас ответить «да». Но отец был прав, стоило попробовать, ведь это могло полностью изменить их жизнь.

– Но что, если не получится?

– Получится. Мы будем верить, – коротко сказала Васильева.

Кира улыбнулась, взглянув на мать. До этой секунды она не понимала, как сильно ей нужны были эти слова.

– У чеканки две стороны, сестричка, – вдруг добавил Ян, – В любом случае, поездка нам на пользу.

Он пожал плечами. Кира не верила, что эти слова и правда произнёс её брат. Ему самому с трудом верилось в то, что они решатся на этот шаг, но и он говорил серьёзно.

– Ты правда поедешь со мной?..

– Поеду, – снисходительно ответил Ян, – Хоть у меня нет никакого желания там быть. Что поделать… Нельзя же отпускать тебя в одиночку.

Выходит, все были согласны, а она всё не решалась. Кира почти получила желаемое, и всё же ощущала ком в горле. Казалось, будто она собирается бросить семью, потратив все деньги, предать традиции и пойти против всех правил. Над Кирой нависла ответственность, ведь если она не оправдает их ожиданий, если случится так, как она боится, и если Капабланка окажется такой, какой её представляет отец… Бесконечные «если» жужжали роем в её голове, но все эти предположения были бесполезны. Значение имело лишь здесь и сейчас. И Кира поверила, что мечта окажется сильнее предрассудков. И тогда её семья ни в чём не будет нуждаться.

– Ну и… когда же мы едем?

Глава 3

Белый фартук был снова на месте. Волосы собраны, засучены рукава. Вооружившись баночкой аффектина, Кира приступила к утреннему обходу. Сегодня ей нужно было проведать четырёх пациентов. После обхода Милосердные собирались в кабинете Норы, чтобы дать отчёт, и целительница назначала новые меры лечения при необходимости.

Долгое время Нора, открыв Дом содержания, занималась всеми делами в одиночку. Разумеется, пациентов тогда было меньше – весть об открытии разлетелась по Южной Периферии не сразу, многие боялись обращаться к столичной девице или вовсе не видели смысла в чужой помощи. Люди приходили с самыми разными запросами: боль в спине, мигрень, ожоги, ранения, кашель – с большинством проблем Нора справлялась, доставая лекарства из Столицы с помощью посредников, таких как Серхат, или назначая процедуры для выздоровления. Некоторые запросы и вовсе не требовали более, чем подручных средств и немного знаний об исцелении. Но такие пациенты у неё не задерживались.

Первые тяжёлые случаи принесли Норе не мало испытаний. Перелом или болезнь лёгких – и рабочим приходилось отказываться от работы, оставаться в Доме под присмотром целителя, думая, что всё для них теперь потеряно. Однако сколько бы её ни звали белоносиком, как бы ни сомневались в ней, Нора ставила пациентов на ноги спустя время и настаивала на том, чтобы те снова нашли работу. Среди тех, в кого Норе удалось заново вдохнуть жизнь, была и старшая Милосердная. Ханна всю жизнь работала на мельнице. В один из особенно холодных дней во время покоса она простудилась, заработав себе гулкий кашель. Ханна не скоро поняла, что дело вовсе не в мучной пыли, попадавшей в глотку. Сопровождающий её с того дня жар в теле невозможно было терпеть и дальше, и Ханна была вынуждена искать помощи в Доме содержания.

Там женщина наблюдала, как целительница управляется со всем сама. Даже ночью она слышала тихие шаги Норы в коридоре, спала на свежих простынях и просыпалась в прохладной палате, не замечая палящего солнца за окном. Оставалось догадываться, как Нора успевает ходить за всеми и как долго она сможет справляться с делами в одиночку.

На третьей неделе Ханне стало легче, после выздоровления пришла пора возвращаться на работу, однако навсегда покинуть Дом содержания она уже не смогла. Ханна узнала, что потеряла своё место на мельнице, и, недолго думая, решила остаться помощницей Норы, став её первой ученицей, несмотря на то что была вдвое старше целительницы.

Все Милосердные быстро принялись за дело. Ханна, дав задание самой юной из них, пятнадцатилетней Евочке, убежала по лестнице наверх к своим пациентам. Ева перебрала карточки в руках, выдав четыре из них Кире. Она работала здесь с недавних пор, последовав за Ханной, как только ей пришлось найти более серьёзную для подростка работу, чем помощница на мельнице.

– У нас новенький? – спросила Евочка, глядя на карту Анохина.

– Ага, – кивнула Кира, – Он из моего дьюта.

– Так ты его знаешь?

– С детства. Он работает с моим отцом. Ну… работал.

– Хорошо, что именно ты будешь навещать его. Может быть, это поможет ему поправиться.

Ева протянула Кире карточку тонкими пальцами и сжала бледные губы в подобие улыбки. Она смотрела на Киру голубыми наивными глазами, обрамлёнными длинными ресницами, и взгляд этой девочки был таким светлым и пронзительным, что никто не смел разрушать её веру. Кира кивнула, взяв карточку, и сдержанно повторила:

– Может быть…

Пусть их желания были далеки от реальности, вера объединяла Милосердных. Нельзя было от неё отказываться.

Расставшись с Евой, Кира приступила к работе и начала обход с конца коридора, где находилась палата номер 1. Она неслышно вошла туда, взглянув на двух пациенток.

Казалось, эта комната застыла во времени – ничего в ней не менялось с тех пор, как Дом содержания открылся, а две старухи, не покидавшие свои постели, жили на грани с вечностью и забытьем. Вздохнув, Кира посмотрела на них: женщинам было за шестьдесят, но флегма состарила их так, что они казались древними, пожилыми, словно каменными статуями сестёр-близнецов, охраняющими ворота в прошлое. Старухи лежали в одинаковых позах. Их тонкие, жилистые руки, покрытые коричневой высохшей кожей, покоились на одеяле вдоль туловища, воротнички сорочек обнажали худые шеи с тёмными пятнами и выступающими косточками, сухие губы были обрамлены застывшими морщинами.

Старуха на левой кровати лежала с закрытыми глазами и чуть заметно дышала. Её чуткие уши расслышали шаги Киры, но она оставалась неподвижной. Старуха на другой кровати, в отличие от сестры, не делала вида, что спит. Она смотрела в окно, хоть оно и было закрыто занавеской от утреннего солнца. Кира, как и обычно, поспешила открыть его, впустив в комнату тёплый свет, а потом подошла к первой кровати.

– Утро, Ифа. Поднимайся, будем завтракать, – сказала она старушке, что лежала слева.

Ифа не открыла глаз, но зашевелила пальцами и вдруг зевнула. Лекарственный отвар, который Нора готовила по вечерам, хорошо убаюкивал пациентов. Кира принесла с собой два небольших бокса с едой для содержащихся в Доме. Она помогла Ифе приподняться на подушке и дала ей завтрак.

– Прекрасная погода… – послышалось с другой стороны.

Пожилая женщина продолжала смотреть в окно и тихо говорила это, повторяя слова снова и снова. Не обращая внимания, Кира подошла к ней и тоже дала тарелку с завтраком. После этого она проставила галочки в картах, сменивших уже десятки прежних таких же, и засунула их в карман.

– Какой красивый лес…

– Имани, на что это ты смотришь? – поинтересовалась Кира у старушки, что лежала у окна. Она знала, что та не услышит её, поэтому подошла к Имани и слегка дотронулась до её жилистой руки.

– Лес зеленеет и птички поют… Поют, а? – её вопрос был брошен в пустоту. Не дожидаясь ответа, старушка продолжила бормотать, – Нич-чё не слышу…

Имани всегда видела «прекрасные» картины в окне, и Кира каждое утро слушала о причудливых, порой неизвестных ей вещах, ведь за окном были лишь пустынные степи и виднелась дорога к фабрикам. Иногда Кире хотелось попросить старуху рассказать побольше, чтобы она тоже смогла представить эти картины, но расспросить её обо всём было невозможно. Имани уже потеряла слух.

– Птички да птички... Она снова за своё?..

Кира перевела взгляд на Ифу. Та конечно не видела никаких жестов девушки, но знала, что говорить ей больше не с кем. Ифа немного помолчала, но потом слегка свесила голову в сторону Киры и кивнула.

– Всё представляешь, сестра? Это я незрячая, а ты шо ж не видишь ничего? Не помнишь, где живёшь? – Ифа усмехнулась, – Подохли ужо твои птички.

Имани молчала. Слов сестры она тоже не слышала, но чувствовала, что та говорит с ней. Киру удивляла их особая связь. Поначалу ей трудно было управляться с глухой и слепой пациентками, но со временем удалось приловчиться. Старушки уже привыкли к Кире, каждое утро ждали её появления. Вдобавок порой им очень не хватало чуткого слушателя, ведь речь – это единственное, чего болезненная старость пока их не лишила.

– Кира, это ты? – вдруг отвернулась от окна Имани и взглянула на девушку, словно только теперь очнулась ото сна.

– Кто ж ещё? – махнула рукой Ифа, – Юнона Роза?

Старушки повернулись друг к другу и медленными движениями рук и губ стали о чём-то беззвучно спорить. Кире понравилось мгновение их оживления. Она достала две розовые таблетки из пузырька, налила в чашки тёплой воды и принесла сёстрам.

Приняв аффектин, старушки продолжили своё «общение». Кира помотала головой, засучила рукава и продолжила заниматься делом. Она отнесла лишнюю посуду, потом поставила новые охлаждающие компрессы, отключив в комнате ночной обогрев, и стала поправлять подушки под спинами старушек.

– Вы помните Юнону? – спросила Кира, не ожидая услышать из уст Ифы имя правительницы Юнии.

– А то-о, – протянула старуха.

Имани ничего не слышала, но видела возникшее любопытство Киры. Она слегка постучала по пустому месту на кровати рядом с собой, приглашая девушку сесть и послушать рассказ её сестры.

– Помню её молодой, красивой… и такой смелой... Мы с Имани её знали, да… Жилось нам тогда страшно. А Рози заставила нас позабыть об этом страхе. Мы стали жить в Юнии, вместе строить мир заново…

– Сколько же ей лет? – проговорила Кира, – Ведь она до сих пор правит…

– Нет её, – коротко вздохнула Ифа.

– Птицы не поют, – вдруг сказала Имани, хоть и не слышала сестру.

– Не поют, – согласилась Ифа, кивнув седой головой, – Где ж всё то, что построила Рози? Я уж никогда этого не увижу. Да знаю, никакого зелёного леса за окном ужо давно-о нет.

Ифа замолчала. Имани взглянула на сестру, медленно сжав губы. Она слегка похлопала Киру по руке, покачав головой, и отвернулась к своему окну. Аффектин действовал на них недолго. Кире оставалось лишь вздохнуть и оставить старушек, продолжив утренний обход.

Ни у кого уже не было надежды на то, что сёстры поправятся: Ифа и Имани были больны давно, флегма почти поглотила их, превратив в тихих, недвижных призраков, обитающих в первой палате. Нора не могла помочь им, но не смела прогнать. Она пообещала продолжать попытки продлить их жизнь, пока они этого желают.

Старушки не хотели покидать Дом содержания. Они одни из немногих на Периферии, кто сумел дожить до таких лет, кто помнит Юнию Розы со дней основания и то, что было до неё. Глядя на то, как погибал целый мир, всю жизнь укрываясь от смерти, наступающей на пятки, они не хотели встречаться с ней лицом к лицу. Достигнув долгожданного покоя, сёстрам было трудно с ним расстаться. Ифа делилась историями и знаниями с Норой и Милосердными, а Имани вспоминала былые времена. Старушки стали частью маленького мира этого Дома и уже никогда не покинут его по своей воле.

Кира отправилась дальше. Ей предстояло навестить вчерашнего новенького, проверить его состояние, хотя она знала, чего стоит ожидать. Первые дни наедине с болезнью, в этих серовато-зелёных стенах, были особенно тяжёлыми для содержащихся. Кира вошла в палату, что недавно освободилась для нового пациента. Комната ничем не отличалась от предыдущей, за исключением отсутствующей второй кровати. Анохин спал, свернувшись под одеялом от прохлады. Кира заметила, что охлаждение в комнате слишком сильное, и поспешила отрегулировать температуру. Она раздвинула занавески, чтобы впустить солнечные лучи, которые нагреют комнату в считанные минуты.

Мужчина скоро открыл глаза, безрадостно посмотрел на Милосердную, которая хлопотала над утренней порцией его еды и таблеток, и приподнялся. Сон быстро отступил, но его глаза оставались прикрытыми, а синяя кожа под ними западала всё глубже. Кира, прежде чем дать пациенту завтрак, начала проводить осмотр. Она постаралась заговорить с ним, но ответы Анохина были краткими. Кира внимательно осмотрела его глаза, зрачок реагировал на свет маленького фонарика всё так же неохотно. Температура осталась в норме, нервные импульсы конечностей были в строю. Со вчерашнего дня его состояние не ухудшилось. Но и не улучшилось.

Кира записала нужные данные в карточку, после чего принесла Анохину утреннее подкрепление – зерновую кашу с аффектином, сладкий напиток и розовую таблетку. Рабочий нехотя посмотрел на свой завтрак. Кира заметила пропажу аппетита и отметила симптом в записях, после чего таки убедила пациента поесть.

Следом девушка отправилась в палату номер 4, где уже несколько недель содержался шахтёр Острин. Бывшийшахтёр.

Кира подошла к двери, опустив взгляд на свой фартук, в карманах которого она искала карточку Острина. Внутри комнаты почему-то было светло – внезапный луч солнца из-за двери заставил Киру поднять глаза. Палата оказалась совершенно пуста. Кира застыла на пороге, оглядывая комнату: окно было открыто настежь, на постель небрежно наброшено одеяло, сверху лежала мятая сорочка, а занавески колыхались от ветра, проникающего с улицы. Казалось, кто-то влез сюда через окно, оставив лёгкий беспорядок, и забрал мужчину куда-то далеко – туда, откуда нет обратной дороги. Нетрудно было догадаться, кто это был – сегодня ночью в Дом содержания проникла флегма и унесла с собой очередную жертву, подарив билет на поезд в один конец.

В комнате было так тихо, что Кира слышала учащённое биение собственного сердца. Её взгляд быстро пробегал по комнате раз за разом – ей хотелось увидеть пациента спрятавшимся где-нибудь в углу палаты или скрывшимся за шторой, но Острин теперь был лишь призраком, неуловимо растворившимся в воздухе. Кире не хотелось верить в это, но реальность не оставляла выбора.

Осознав наконец, что произошло этой ночью, она словно очнулась от страшного сна, вернувшись в кошмар действительности. Кира быстро закрыла дверь и побежала по коридору в поисках Норы. Кабинет целительницы не был заперт, но внутри её не оказалось. Кира поняла, что Нора тоже, вероятно, отправилась на обход пациентов, и ей повезло, что палат в Доме содержания было немного. Она побежала вверх по деревянной лестнице, ступая тихо и стараясь не нарушить чужой покой. Нора показалась в коридоре второго этажа – она как раз закончила со своим пациентом и медленно выходила из палаты, держа в руках стопочку бумаг и пустые коробки от завтрака.

Кира подбежала к ней, сумев вовремя остановиться, чтобы не столкнуться с девушкой и не выбить из рук все её вещи. Нора приподняла брови, оглядывая Милосердную, что старалась восстановить дыхание.

– Что стряслось? – спокойно спросила Нора, закрывая дверь палаты.

– Тебе лучше самой это увидеть…

Нора хмыкнула с возникшим интересом и подступающей тревогой. Она кивнула в сторону лестницы, позволяя Кире вести её к нужному месту.

– Это четвёртая палата, Ник Острин, – между делом сказала Кира по пути, – Ещё вчера всё было в норме, я имею в виду – никаких ухудшений состояния, отличный аппетит. Жаловался только на то, что мы его слишком хорошо кормим… Не понимаю…

Когда они дошли до нужной палаты, Кира распахнула дверь и отошла, дав Норе увидеть опустевшую комнату, залитую пугающим светом.

– Ещё один ушёл, – произнесла Нора, сдержанно констатировав для себя этот факт.

– Почему они делают это? – из-за спины тихо спросила Кира, – Ты поднимаешь людей на ноги, возвращаешь к жизни... Ты даёшь им всё…

– Я не могу дать всё, Кира. В этом и дело.

– Думаешь, ему чего-то не хватило?

– Надежды. Люди перестают верить. Поэтому они уходят.

Нора вздохнула и мягко закрыла дверь палаты, пригласив Киру пойти в её кабинет. Это далеко не первый случай «ухода». Пациенты порой принимают собственное – тяжёлое – решение добровольно покинуть Дом содержания. Они думают, что лишь обременяют Милосердных. Ценность собственной жизни в их глазах падает с каждым днём, а количество таблеток, способных поддерживать в них силы, только растёт.

Нора не раз переживала подобное начало дня. После решающей для кого-то из содержащихся ночи она заходила в палату и обнаруживала, что там больше никого нет. Эти пациенты не возвращались, о них не было слышно ни в дьютах, ни на фабриках. Лишь однажды для Норы оставили записку с благодарностью за заботу и просьбой не искать того, чья жизнь безнадёжна.