Долевая нить

Раиса Львовна все понимала и проявляла терпение. Она видела, что муж ввязался в большую игру с крупным призовым фондом, и поддерживала его изо всех сил.

А чем она могла ему помочь? Обеспечить надежный тыл и презентабельный фасад их семьи, чтобы, когда они с Михаилом Петровичем выходили куда-то вместе, в атмосфере неуловимым облаком повисала догадка, что они, как говорила их домработница Сима, «ну чисто из бывших графьев».

Стало быть, внешний вид Раисы Львовны имел огромное значение, далеко выходящее за рамки обычного женского тщеславия. Ее элегантность и чувство стиля должны были соответствовать претензиям на большой кусок общественного пирога.

Проблема состояла в том, что Раиса Львовна не обладала ни природным изяществом, ни воспитанным вкусом. Ее довольно массивная фигура, словно вырубленная размашистыми ударами топора, была напрочь лишена изысканности. Такой тип фигуры назывался «треугольник перевернутый», что вполне соответствовало картинке. Высокая грудь, мосластые плечи и плоский, узкий зад не вписывались ни в одно готовое платье. Надеть-то его Раиса Львовна могла, но, глянув в зеркало, тут же спешила снять. Самые дорогие брендовые вещи смотрелись на ней как на корове седло. По мнению все той же Симы, Раиса Львовна выглядела в дорогих нарядах категорически неожиданно, «ну чисто как бомж с веером». И хотя Сима помалкивала, делясь крамольными мыслями только с кухаркой, у Раисы Львовны хватало ума не являть себя народу в таком виде.

Единственным выходом был индивидуальный пошив. Раиса Львовна предпочитала шить на заказ, по персональным меркам. И выходило, кстати, дешевле.

Путем проб и ошибок, испортив кучу недешевых отрезов и невосстановимых нервов, Раиса Львовна нашла швею Таю, молодую женщину лет тридцати. И только ей доверяла свои лучшие наряды. Раиса Львовна могла поделиться с подругами телефоном стоматолога, косметолога и даже гинеколога, но никогда и никому не передавала телефон Таи. Она была ее личным сокровищем. Брильянтом в коллекции полезных контактов.

У Таи было много достоинств. Она шила быстро, аккуратно и брала недорого. Потрясающе точно оценивая возможности ткани, Тая катастрофически ошибалась с оценкой своего мастерства.

Раиса Львовна изо всех сил укрепляла ее в этом заблуждении. Заказчица каждый раз хмурилась, как будто была не вполне довольна результатом, и расплачивалась с лицом, на котором читалось «так уж и быть». Тая опускала глаза, словно извиняясь, и молча забирала деньги.

Нет, Тая не была забитой скромницей. В других уголках вселенной – в поликлинике, на рынке, в домоуправлении – она могла постоять за себя. Но в хоромах семьи Одиноковых Тая терялась, скукоживалась, кожей чувствуя их право повелевать. На улице она была пешеходом, в кинотеатре зрителем, а в квартире Одиноковых Тая была прислугой. Челядью. И чувствовала себя соответственно.

В один памятный вечер Михаил Петрович пришел домой, светясь слишком откровенно. Он, вальсируя, прошелся по коридору, подхватил Раечку и, держа ее в плену танца, сообщил звенящим от радости голосом:

– Сделка практически заключена! В понедельник подписываем договор!

Раиса Львовна не понимала, о чем идет речь, но обрадовалась не меньше мужа. Она, как Луна, светилась отраженным светом.

– А для укрепления, так сказать, отношений с будущими партнерами нас пригласили в одно потрясающее место, – ликовал Михаил Петрович, продолжая утюжить пол в ритме вальса. – За городом, вдали от всей этой нервотрепки… Выезжаем в субботу ближе к вечеру, сначала ужин в ресторане, а потом, кто хочет, – бассейн, банька… Ночуем, как мне обещали, в царских номерах… И в воскресенье – та-да-да-дам! – главное событие. Завтрак с человеком оттуда! – Он поднял палец вверх и так многозначительно закатил глаза, что под водянисто-серой радужкой блеснули отдающие желтизной белки.

«Надо бы его врачу показать», – мелькнуло у Раисы Львовны. Но виду не показала. Нельзя омрачать радость дня.

– А почему завтрак? – удивилась жена.

– Потому что на обед с таким человеком мы еще не заработали. Не в смысле денег, в смысле авторитета. Скажи спасибо, что на завтрак согласился. – Михаил Петрович продолжал, вальсируя, таскать жену по паркету.

Раиса Львовна подумала с тревогой, что они могут сбить китайскую вазу, стоящую в углу. Но обошлось.

– Форма одежды парадная! Степень парадности максимальная! – Михаил Петрович отдал приказ, отпустил раскрасневшуюся жену и отбыл в спальню.

А Раисе Львовне было не до сна. Она пошла в гардеробную. Целый час она перебирала наряды и поняла, что ей решительно нечего надеть. Все уже засвечено на людях. Нужно что-то новое, умопомрачительное в своей элегантности. К тому же большая часть нарядов и по цвету, и по фасону не рассчитана на лето. А за окном догуливает последние дни август, перемежая теплый ветер с грибными дождями. Нужен летний наряд, достойный обложек журналов.

При этом на ужин и завтрак не стоит брать два разных наряда. Это будет смотреться как-то вычурно, неуместно. Как будто ей больше негде выгуливать свои платья. Нужно продемонстрировать сдержанное достоинство. И даже легкую небрежность, типа, и не такие приемы видали. Одного наряда достаточно. Но это должно быть что-то изысканное, стильное.

С этими мыслями Раиса Львовна выдвинула ящик комода и достала отрез ткани. Сколько раз она любовалась малахитовым мерцанием этой удивительной материи, сколько раз гладила ее подрагивающей от восторга рукой. Отец привел отрез из Германии весной сорок пятого как трофей, подарок солдата-победителя своей семье. Мать не пошила, сберегла для дочери. Пережив войну, холод, голод и страх черных воронков, будучи убежденной коммунисткой, мать черпала силы в мечтах о грядущем, неизбежном и закономерном счастье будущих поколений, когда всего и всем будет хватать. Но на всякий пожарный случай материю берегла. Чутье подсказывало, что такого чуда германской мануфактуры при коммунизме может и не быть. Закрывала глаза и представляла, как будет счастлива дочь, получив такой подарок.

Долгие годы ткань ждала своего часа. Периодически Раиса Львовна доставала ее, разворачивала, любовалась и… убирала назад в комод. До сих пор не находилось достойного повода, чтобы раскроить восхитительную материю, превратить в наряд.

Вспоминая вальсирующего мужа, Раиса Львовна поняла, что час пробил. Судьба ткани предрешена.

Даже не взглянув на часы, показывающие почти полночь, Раиса Львовна набрала номер:

– Таечка? Да-да, это я. Завтра с утра срочно ко мне, – тоном, не допускающим возражения, сказала Раиса Львовна. – Есть работа. Срочная.

После этого она пошла спать в полной уверенности, что все будет хорошо. Материя великолепна. Это вам не турецкий завоз. К тому же это так символично, что даже мурашки по коже. Ткань, которую отец привез из Берлина, станет свидетелем новых побед. Отец победил фашистов, а они с мужем… На этой трудной мысли она споткнулась. Все так перемешалось, что и не поймешь, кого они победили. Ну и ладно. Главное – хорошо выспаться, чтобы завтра с Таей придумать сногсшибательный фасон.

А уж Тая не подведет. На этот раз можно заплатить ей даже больше, чем обычно.

Новое платье

С утра Раиса Львовна проводила мужа на работу и погрузилась в мысли о наряде. Подумала, что к этой ткани подойдут серьги с хризопразом. Камень хоть и полудрагоценный, но выглядит эффектно, словно подсвечен изнутри мягким зеленым огнем. А на руку можно браслет из нефрита. Да, бриллианты оставим дома. Тут надо что-то более сочное, летнее. И даже массивное.

К тому же, перемолвившись с мужем за завтраком на тему предстоящей сделки, Раиса Львовна поняла, что продавать будут какие-то рудники где-то на Урале. Стало быть, образ Хозяйки Медной горы будет весьма кстати. Она тяготела к символизму.

Звонок в дверь поставил точку на мечтах. Пришло время действий.

На пороге стояла Тая, миловидная, невысокая молодая женщина. В ней всего было в меру – и объема, и красок, и звуков. Про таких говорят «складная». Это в очередной раз неприятно укололо хозяйку с ее нестандартными габаритами. Единственное, что в Тае было через край, так это глаза, большие, выразительные, в которых детская беззащитность странным образом сочеталась с яростным счетом к жизни.

– Доброе утро, Таечка! – поприветствовала Раиса Львовна. – Кофе не предлагаю, поскольку работа очень срочная. Сегодня у нас что?

– Четверг, – с готовностью ответила Тая.

– Вот именно, – как будто уличила ее хозяйка. – А к субботе мне нужен новый наряд. Сногсшибательный. Сейчас принесу ткань, сама все поймешь.

Тая повесила плащ, слегка окропленный слепым летним дождем, и пошла в комнату, где обычно проходила примерка. Садиться не стала, ждала стоя.

Раиса Львовна вынесла пакет как-то особенно торжественно, с загадочной полуулыбкой на губах.

– Такой ткани ты не видела, – таинственно начала хозяйка. – Этот отрез пролежал полвека, почти музейная вещь. Немецкое качество, сама видишь.

У Таи внутри что-то дернулось, потянуло тревогой, словно звякнул проржавелый колокольчик. Она отвернула край и восхищенно погладила полотно, ластящееся к ее руке. Цвет ближе к изумрудному, но с явным тяготением к малахитовому. И легкая серая нотка, что добавляет оттенок цвета, называемого «лягушка в обмороке». Ткань однотонная, без рисунка, но цвет не простоватый, не открытый, а глубокий, сложный, как бы в меру приглушенный. Тая называла такие цвета пропыленными и очень ценила их за деликатность.

Но поверх восторга Тая опытным глазом отмечала про себя: явный хлопок, что-то между маркизетом и поплином. Да, вот и характерный мелкий рубчик, как у поплина. Однако ж переплетение нитей не полотняное, скорее сатиновое, когда на четыре уточных нити приходится одна основная, долевая нить. Но не сатин, нет характерной гладкости и блеска. Словом, так с ходу и не определишь, что за ткань. В современные рамки ее не втиснуть.

– Что вы хотите? – спросила Тая, по опыту зная, что не получит вразумительного ответа.

– Что-то сногсшибательное! – Голос хозяйки взмыл в облака. – Чтобы все смотрели и глаз не могли оторвать.

– Ясно. – Тая достала из сумочки блокнот, карандаш и вместо слов начала рисовать.

Она делала набросок резкими, рваными линиями, обозначая замысел нарочито твердо и выпукло. Ее стеснение улетучивалось с каждым взмахом карандаша.

– Предлагаю сделать акцент на сложном крое. Лиф сделаем простым, вся изюминка будет в вытачках, – бегло, словно не поспевая за фантазией, говорила Тая. – Уведем их не в плечевой шов и пройму, как обычно, а к горловине и в боковой шов. Рукав пустим нешироким колоколом, до локтя. И обязательно баску, она придаст объем сзади и легкую игривость, лето все же… Сзади баску удлиним, причем ощутимо, по центру спины... – Тая отстранилась от рисунка, еще раз оглядела его и заключила. – Да, так будет хорошо.

Раиса Львовна не сомневалась. Еще ни разу вкус не подводил Таю. Тем более что она знала фигуру заказчицы вдоль и поперек.

– Все мерки у меня есть, я быстро раскрою, сметаю и вечером будет первая примерка. Вам удобно будет часов в пять? – спросила она, вновь перейдя в просительный регистр.

Как только Тая выпадала из мира творчества, суровая правда жизни подрезала ей крылья. Она – полунищая портниха, которую руки кормят. А Раиса Львовна – птица высокого полета. Тут даже говорить не о чем. Муж в бизнесе, положение в обществе, деньги в банке совместными усилиями создавали вокруг нее непробиваемый кокон счастья. А у Таи ни мужа, ни денег, ни московской прописки. Приезжая нищета.

Договорившись о примерке, Раиса Львовна отпустила Таю трудиться над новым платьем. Вдогонку она отсыпала ей пригоршню шоколадных конфет как аванс будущей благодарности.

Ничто не предвещало сложностей, все шло в штатном режиме. Однако буквально через час телефонная трель разрушила весь этот благостный план.

– Раиса Львовна, простите, что беспокою, но тут такое дело… – Голос Таи выдавал сильнейшее волнение. – Ткани не хватает. Нужно менять фасон.

– Как это? – опешила заказчица. – Там же вполне приличный отрез.

– Да, конечно, – спешно согласилась Тая. – Но мы с вами придумали не вполне стандартный крой, и баска съедает много ткани. – Тая как будто оправдывалась за прожорливую баску.

– Ничего не понимаю, – недовольство сквозило в голосе заказчицы. – Что ты мне голову морочишь? Приходи и покажи, что у тебя там не получается. Решим на месте. Отбой! – Длинные гудки подтвердили, что разговор действительно закончен.

Через час запыхавшаяся Тая уже звонила в дверь.

На этот раз Раиса Львовна не удостоила ее приветствия, приступив сразу к делу. Со стола была убрана хрустальная ваза, и на его полированную поверхность, как скатерть, легла немецкая ткань. Стол был выдающихся размеров, рассчитанный на двенадцать персон. Ткань поместилась целиком, не свисая по краям.

Тая начала аккуратно раскладывать поверх материи полупрозрачные выкройки из кальки и закреплять их портновскими булавками. Последние выкройки отчетливо не помещались на полотне.

– Видите? – Она огорченно развела руками.

– Что я должна видеть? – с раздражением переспросила Раиса Львовна. – Тут же слона разместить можно, если все хорошенько сдвинуть. Смотри, какие пустоты.

И она начала нервно отцеплять булавки и показывать, как можно сэкономить место, чтобы разместить все выкройки. Она сдвигала лекала, крутила вправо-влево, стараясь не оставлять свободных зазоров.

– Ой! – пискнула Тая. – Так нельзя!

– В чем дело? – недовольно переспросила хозяйка.

– Кроят строго по долевой нити, – сказала Тая, смущаясь, что вынуждена перечить Раисе Львовне, и с извинительной интонацией продолжила: – Это главная нить, она задает направление кроя. Очень сожалею, но мы не можем произвольно размещать выкройки.

– Что за глупость?

– Они должны ложиться строго по долевой нити, которая идет параллельно кромке. К примеру, для полочки допустимое отклонение от долевой нити всего один процент. Если длина полочки около метра, то долевая по низу может отклониться от вертикали выкройки максимум на один сантиметр с каждой стороны, не больше. – Тая сама удивилась, с какой смелостью прочитала лекцию самой Раисе Львовне.

– Ты меня жизни не учи! – В воздухе запахло грозой.

– Раиса Львовна, я не учу, но так неправильно…

– Мне нужно не правильно, а быстро и красиво, – сказала, как отрезала, хозяйка. – Делай, что тебе говорят.

«Ткань, она и есть ткань, – рассуждала Раиса Львовна, пытаясь заглушить смутное чувство тревоги. – Ткань без орнамента, без рисунка, без ворса, нечего тут мудрить. Каждая козявка из себя академика корчит, цену себе набивает. Чего только не придумают, чтобы материи побольше потратить».

Раиса Львовна была не столько глупа, сколько упряма. Признать правоту какой-то портняжки было выше ее сил. Пусть эта Тая спустится с небес на землю и вспомнит, кто тут главный. Да, решение Раисы Львовны нестандартное, но вполне разумное в ситуации, когда душа уже примерилась к выбранному фасону и мысленно впихнула в него бренное тело. С какой это стати она должна отказываться от баски, от всех этих милых сердцу деталей? В конце концов, это платье нужно на один выход. Все эти долевые нити – правило для нищебродов, которые носят одно платье годами. Тогда, возможно, это и важно. А уж для одного эффектного выхода разницы нет, хоть вдоль выкройки положи, хоть поперек.

Она решительно вклинила баску, раздвинув полочки под еще большим углом, и тоном, не терпящим возражения, сказала:

– Все! Прения закончены.

– Прошу вас, давайте изменим фасон, нам хватит ткани, если сделать юбку-годе.

– Шей, как я сказала.

Тая вздохнула, опустила взгляд, закусила губу и больше не проронила ни слова.

К вечеру на живульку сметанное платье уже примерялось на довольную Раису Львовну. Как же оно ей шло! Даже в таком незаконченном виде было ясно, что лучшего способа распорядиться отрезом не существовало. Все-таки Тая была мастером своего дела.

Особенно радовала баска. Раиса Львовна не могла налюбоваться на превращение своего уныло-плоского зада в пикантную холмистость волнообразных складок.

– Долевая нить, говоришь? А вот это видела? – Она, как девочка, закружилась перед зеркалом. Баска приподнялась в подобие балетной пачки. – Разве это не восторг? А ведь послушай я тебя, ничего этого не было бы, – назидательно говорила она. – То-то!

Тая не отвечала. Она держала губами иголки, которыми подгоняла платье по фигуре. Но упрямый блеск глаз выдавал, что она молчала бы и без иголок во рту.

В субботу утром Тая привезла готовое платье. Оно радостно колыхалось под полиэтиленовым чехлом и удивительно гармонировало с лицом Таи бледно-зеленоватого оттенка. То ли от переутомления, то ли от расстройства портниха выглядела как живой покойник.

Раиса Львовна не стала сокращать плату за проявленную строптивость и милостиво заплатила полную сумму. Но от премиальных воздержалась. Все-таки рассказ про долевую нить оставил в ее душе неприятный осадок дерзкого неповиновения.

Не успела Раиса Львовна закрыть за Таей дверь, как Михаил Петрович крикнул из своего кабинета:

– Все! Полная готовность через пятнадцать минут. Саша у подъезда уже ждет. Пора ехать.

– Да, Мишенька, у меня сумка уже собрана.

– Какая сумка?

– Ну сменная одежда на всякий случай, тапочки, всего по мелочи.

– Ты с ума сошла? Не хватало еще туда с баулами, как челноки, ехать. Халат для сауны, тапочки – все дадут. Там сервис уровня Бог. Не позорь меня. С сумкой она собралась… Максимум дамская сумочка, которую я тебе на день рождения подарил.

– От Шанель?

– От Шанель и от меня лично, – засмеялся муж. Он был в прекрасном настроении, как игрок, которому осталось сделать последний ход, чтобы выиграть окончательно и бесповоротно.

Раиса Львовна облачилась в новое платье, подошла к зеркалу и внутри нее все завибрировало от восторга. «Хороша Хозяйка Медной горы!» – оценила она себя. Серьги, браслет, сумочка, как последние штрихи, довершили дело.

Михаил Петрович даже присвистнул, увидев жену в новом образе, но на восторги и комплименты времени не оставалось. Он выразительно постучал по циферблату дорогих часов. Им пора. Он ехал за главным призом своей карьеры. А душа его супруги сладостно замирала от предвкушения неизбежного фурора.

И Раиса Львовна произвела его. Правда, не так, как мечталось.

Дождь

Машина въехала в широкие ворота, за которыми начинался другой мир. Даже звуки шин стали более деликатными, бархатисто-шуршащими. Так звучала тихая роскошь.

Водитель аккуратно припарковался у белого здания, словно срисованного с обложки романа «Дворянское гнездо». По фасаду шли колонны и балюстрада, всюду стояли вазоны с цветами, подобранными в цвет российского триколора.

Едва супруги Одиноковы вышли из машины, как навстречу к ним по широкой лестнице устремилась девушка, внешностью и манерами соответствующая уровню окружающего их великолепия. Она улыбалась вышколенной улыбкой православной гейши.

– Добрый день, меня зовут Регина, – девушка с ходу начала создавать ауру гостеприимства. – Рада приветствовать вас в нашей резиденции. Надеюсь, вам здесь понравится. Разрешите показать ваш номер. – И она, как породистая лошадка, поцокала по лестнице вверх.

Раиса Львовна удивилась, как лихо ее муж вознесся по этой лестнице следом за Региной. Жена же шла неторопливо, ища глазами зрителей своего появления в сногсшибательном платье. Но, похоже, ее никто не видел. Фурор откладывался.

Регина довела чету Одиноковых до двери на втором этаже и голосом агента по продаже элитной недвижимости сообщила:

– Окна вашего номера выходят в сад, где вас может потревожить только пение птиц и шум падающих яблок.

Михаил Петрович восхищенно и шумно вздохнул. «Скачет по лестнице, как молодой, а потом дышит тяжело», – заволновалась супруга.

– Ужин будет проходить в соседнем здании в двадцать часов. Вы сами сориентируетесь или вас проводить?

– Будем весьма признательны, – ответил Михаил Петрович.

Раиса Львовна хотела напомнить мужу, что у него разряд по спортивному ориентированию и соседнее здание он как-нибудь найдет без посторонней помощи.

Тем временем Регина продолжала эскалацию душевной щедрости:

– С любой просьбой незамедлительно обращайтесь ко мне, я ваш личный консьерж.

– Непременно обратимся, – Раиса Львовна бесцеремонно перехватила ключ из рук Регины и дала понять, что той пора.

Вошли. И ахнули. Номер был настолько великолепен, что только цокающие каблуки уходящей Регины напоминали о том, что все происходит наяву, в России 90-х, где экономика сворачивается в колобок, который, набирая скорость, катится навстречу лисе.

– Чувствуешь уровень полета? – спросил супруг. – То ли еще будет!

Раиса Львовна упала на кровать, словно погрузилась в облако, и застонала от наслаждения. Ей не хотелось никуда идти. Вот так бы лежать вечность, ловя радость каждой клеточкой благодарного тела. Но она помнила, что находится почти на работе, при исполнении. Супружеский долг превыше всего. Пришлось встать, чтобы не помять новое платье.

Очень скоро за ними пришла Регина и отвела на ужин. Там было много официантов и мало гостей. Было вкусно и довольно скучно. Раиса Львовна понимала, что всю энергию, все остроумие гости приберегают для завтрака с персоной, которая должна спуститься с номенклатурных небес. Деловые люди копили силы для решающего броска.

При мужчинах, как и положено по протоколу, были жены. Раиса Львовна моментально просканировала их наряды и поняла, что безоговорочно победила. Ее платье из трофейного отреза отправляло все их заграничные бренды в нокаут. Лучшим тому доказательством служили ядовитые взгляды, которые, замирая от счастья, ловила на себе Раиса Львовна.

Наконец ужин подошел к концу. Все обрадовались и даже слегка оживились. Вышли на крыльцо.

– Господа, дождь, – сообщил сопровождающий их распорядитель. – Сейчас всем принесут зонты.

– У москвичей это называется дождем? – смело шагнул вперед мужчина с Урала. – Моросит по-детски. У нас в такую погоду даже женщины зонты не открывают.

Московские мужчины приняли это как вызов. Все-таки они слегка выпили, а значит, пришло время подвигов. Выпили мало, поэтому геройства хватило только на демонстративное равнодушие к осадкам. Они смело побрели в свои номера, доказывая, что москвичи в воде не тонут.

Женщины остались под навесом. Они благоразумно берегли платья, прически и здоровье.

Раиса Львовна осталась в женском лагере, ожидая, когда им выдадут зонтики. Острым взглядом она провожала мужа, переживая за его радикулит, который все чаще напоминал о себе при любом переохлаждении. И хорошо, что не спускала с него глаз. Иначе могла пропустить сущее безобразие. Навстречу Михаилу Петровичу по лестнице, как горная лань, сбегала Регина с раскрытым зонтом. Ее намерения спасти, обогреть чужого мокрого мужа не вызывали сомнений.

Раиса Львовна опрометью кинулась за своим Мишей. В этот момент дождь ливанул с такой силой, словно на небе кто-то только и ждал ее выхода, чтобы дернуть за веревочку и перевернуть ушат воды. В один миг она стала совершенно мокрой и, поравнявшись с мужем, вынудила Регину обратить всю заботу в свой адрес.

До корпуса они двигались странной кавалькадой. Впереди всех бежала Раиса Львовна, стуча зубами и проклиная сервис с личным консьержем. Следом еле поспевала Регина, держа раскрытый зонт над Раисой Львовной, на которой уже не было ни одной сухой нитки. А на плечи мокнущей Регины Михаил Петрович пытался водрузить свой пиджак. Пиджак соскальзывал, поскольку рука Регины задиралась из-за зонта, и Михаил Петрович вынужден был придерживать пиджак путем легкого объятия.

Добежав до спасительного навеса, все выдохнули. Регина убрала зонт, Михаил Петрович резво сдернул пиджак, а Раиса Львовна растерянно оглядела лужу, собирающуюся у ее ног.

– Боже, какой ужас, – прошептала она.

– Не волнуйтесь, пожалуйста, – пришла на помощь Регина. – В номере есть махровые халаты. Переоденьтесь, а мокрую одежду отдайте мне, я приведу ее в порядок.

– Успеет высохнуть? – Раису Львовну трясло то ли от холода, то ли от волнения.

– Несомненно.

– Но ведь такая сырость кругом…

– В финской сауне сухой жар. Конечно, высохнет. – Регина слегка повернула голову к Михаилу Петровичу и зачем-то повторила, слегка растягивая слова и добавляя пикантной хрипотцы. – Там очень жарко. Очень.

– Слава богу, – облегченно выдохнула Раиса Львовна.

Чета Одиноковых зашла в номер, а Регина осталась ждать в коридоре. Раиса Львовна стянула с себя мокрое платье и с наслаждением облачилась в роскошный халат, который был мягкий, просторный, а главное, сухой. Муж тоже переоделся в отельный халат и потуже затянул пояс, чтобы не так заметно выпирал живот.

Мокрую одежду сложили в два пакета. Раиса Львовна хотела просто выставить их в коридор, но Михаил Петрович вызвался лично передать их Регине и тщательно проконтролировать процесс сушки. Мало ли что. Вдруг Регина по неопытности перепутает финскую сауну с русской парной. Что тогда? Он этого не допустит.