Долевая нить

– Я на такси могу, – продолжала спорить Юля, понимая, что гребет не туда.

– Это как пожелаете. Насчет выписки решайте с лечащим врачом. Татьяна Ивановна скоро к вам зайдет. Хотя сомневаюсь, что она согласится сесть в тюрьму ради вас. В нынешнем состоянии вы даже до городского кладбища не доедете. – И подчеркнуто учтиво, слегка на лакейский манер, он спросил. – Так что с кладовой? Готовить для вас?

Юля ответила гневным взглядом.

– Стало быть, нет. А зря. Мы бы недорого взяли.

Он вышел из палаты под беззвучные овации больничных зрителей. Медсестра смерила Юлю уничижительным взглядом и с почтительным восхищением последовала за Мурановым.

«Капец, – подвела итог встречи Юля. – Поговорили. А ведь он мне жизнь спас».

Обход

По закону больничного протокола Юля перешла в ведение лечащего врача. Как по конвейеру ее передали безликой Татьяне Ивановне, единожды взглянув на которую, Юля припомнила словосочетание «хождение в народ». До революции были такие благородные барышни, которые, начитавшись умных книжек, на почве обостренной совести шли учить и лечить тех, кто, как им казалось, в этом нуждался. Было в этой Татьяне Ивановне что-то жертвенное. Она напоминала лошадь, тоскующую по хомуту.

Татьяна Ивановна, совершая обход, выслушивала жалобы больных с таким вниманием, с каким круглая отличница запоминает домашнее задание. Делала пометки в блокнот и обещала во всем разобраться и всем помочь. «Мать Тереза», – со снисходительным сочувствием подумала о ней Юля.

Сегодняшний обход не стал исключением.

– Что беспокоит? – Врач слегка наклонилась, поглаживая плечо божьего одуванчика у окна.

– Сын, кажись, запил, – пожаловалась старушка. – Который день трубку не берет. Я звоню, значит, а он не берет. Я опять звоню, а он опять не берет.

– Может, деньги на телефоне закончились? – врачиха обнадежила старушку. – Зря вы преждевременно волнуетесь.

«Капец! У мужика деньги закончились, и это у них называется «зря волнуетесь». Лучше б он запил», – бухтела про себя Юля с плотно сомкнутыми губами.

– Не переживайте, все выясним. – Татьяна Ивановна была сама невозмутимость. – Я попрошу Людочку зайти к нему, она как раз на Затулинке живет. Это же ваш район?

«Вот радости-то Людочке привалило», – скривилась Юля.

– А тут у нас что? – врач уже склонилась над Леной, у которой удалили желчный пузырь.

Татьяна Ивановна принюхалась и полезла к ней в тумбочку. Лена выглядела испуганно и дерзко, как воришка, пойманный с поличным.

– Ну что такое? Вам же нельзя! – Татьяна Ивановна вынула пакет, из которого торчал рыбий хвост. – После удаления желчного пузыря необходима строгая диета!

– Да я что? Я понятливая. А мужу хоть кол на голове теши. Говорит, что для поправки радость нужна. Что без счастья мухи дохнут и реки сохнут.

«Вобла как путь к счастью, капец!» – Юля передернула плечами.

Лена продолжала оправдываться с нотками горделивого смущения:

– Он бы сам съел, но в одну каску не может, скучно ему, любит меня очень.

– Это хорошо, что любит, – улыбнулась Татьяна Ивановна. – И про радость он все правильно говорит. Вы его похвалите за заботу. Только воблу эту лучше Людочке отдайте, она в положении, ее на солененькое тянет.

«И снова Людочке выпал сектор приз. Да она сегодня фартовая! От какого же ушлепка она забеременела, если он ей соленых огурцов вдоволь купить не может?» – бурлила Юля.

Обойдя всех, Татьяна Ивановна развернулась к Юле. Было ясно, что она оставила московскую гостью на десерт. Под занавес. Видимо, слух о необычной пациентке уже облетел больницу.

– Как вы себя чувствуете? – В голосе врачихи отчетливо читалась учтивая тревожность. Как будто Юля могла покусать.

– Сносно.

– Что-то беспокоит?

– Нет. – Юля решила не опускаться до диалога. – Когда меня выпишут?

– Позвольте я посмотрю. – Вместо ответа Татьяна Ивановна жестом попросила Юлю задрать ночнушку и показать шов.

Она смотрела на шов, а Юля на ее лицо. Шов был, видимо, красноречивей лица. По крайней мере, Татьяна Ивановна разглядывала его долго и внимательно, при этом ее лицо оставалось совершенно непроницаемым. Юлю это начало раздражать. В конце концов, это ее живот, ее шов и вообще она одушевленный предмет, который имеет право знать все подробности.

– Что там? – не удержалась Юля.

– Ничего пугающего. – Татьяна Ивановна делала пометки в блокноте и не отвлекалась на Юлю, которой во всем этом чудилось преднамеренное пренебрежение, попытка поставить ее на место.

Мириться с этим Юля не могла.

– А вы в курсе, что в современных больницах аппендицит удаляют через маленькие проколы? –Волна неприязни подхватила Юлю и понесла, как щепку. – Какого черта меня располосовали? Или у вас из инструментов одни ножи? И как теперь прикажете носить бикини?

В палате все стихли. Татьяна Ивановна оторвалась от блокнота, убрала его в карман и неожиданно строго сказала:

– Через маленькие проколы – это называется лапароскопия. Вам следовало бы это знать, если беретесь об этом судить. Так вот, лапароскопия не всегда возможна. В вашем случае пришлось действовать с помощью скальпеля. Ну или ножа, как вы его назвали. И почти чудо, что успели. Простите, что проявили преступную халатность, не подумав о вашем бикини, когда спасали вам жизнь. Еще вопросы есть?

– Когда меня выпишут? – Юля мучительно старалась не краснеть.

– При первой возможности. Уж поверьте, при самой первой возможности мы расстанемся с вами.

Татьяна Ивановна ушла и унесла с собой остатки симпатии к Юле. В палате повисло прочное неприятие «этой зажравшейся москвички».

Тетка с ляжками на следующее же утро отчитала ее, как простую малолетку:

– А говорила, что не храпишь. Еще и вруша, – припечатала она.

Это «еще» подразумевало, что список претензий к Юле вообще-то куда длиннее. Просто нет желания с ней разбираться.

–- Да не трогай ты ее, – Ленка, расставшаяся с желчным пузырем, не удержалась и вставила свои пять копеек. – А то она Путину нажалуется. Ей там в Москве сподручнее.

И все засмеялись. Дружно и весело.

Юля и раньше знала, что ничто не сплачивает коллектив так эффективно, как выбор всеобщего объекта для травли. Но она и предположить не могла, что сама станет таким персонажем. Неприятным открытием стало то, что смеяться можно не только сверху вниз, но и в обратном направлении. Эти провинциальные тетки, с непрокрашенной сединой, с дряблыми ляжками, с протезами вместо имплантов смели насмехаться над ней, красивой и богатой, успешной бизнес-леди, перед которой заискивали люди с внушительными визитками.

Отвечать плебсу Юля не хотела. Много чести. К тому же это все равно что пытаться потушить огонь, заливая его бензином. На их стороне было численное преимущество и классовое родство. Юля молчала, и вся нерастраченная лавина слов, бурлящих внутри, переплавлялась в краткое: «Ненавижу!» И этих жалких теток, которые даже не осознают степень убожества своей жизни, и Никиту, который организовал курьерскую доставку апельсинов в больницу, а сам сбежал в Москву, и больше всех Муранова, который обжег ее своим дерзким равнодушием. «Пришел, проверил, что не зарезал, и испарился», – вела Юля счет своих обид.

Хирург не появлялся. Юля ждала. Ей хотелось отыграться в их словесной дуэли, переломить счет. То, что в первом раунде она позорно проиграла, было очевидно. Воспаленная гордость, помноженная на что-то еще, чему она не могла найти определения, мучительно корябала душу. Юля жаждала новых встреч.

Она не названивала в Москву и не теребила за ниточки, из которых могла соткать ковер-самолет, который перенес бы ее в столицу, несмотря на шов и вопли врачей. Ей не хотелось улетать из Мухарпенска раньше, чем она решит проблему с этим хирургом. А проблема была. Такая же яркая и внушительная, как внешность человека, лишившего ее покоя. Нет, уезжать пока нельзя.

Ей хотелось вернуть свое верховенство, и тогда, с его высоты, она изойдет словами благодарности, которые искренне и обильно польются на голову этого Муранова. И не только слова. Купюры в конверте никто не отменял. Она милостиво и щедро отблагодарит хирурга и покинет этот юродивый городок.

Да, Муранов ее спас. Это бесспорно. Но пока не заслужил права услышать от нее спасибо.

Швах

Никита, вернувшись в Москву, испытывал адовые муки. Сутки он почти ничего не ел и спал урывками, нещадно комкая подушку, как будто она была в чем-то виновата. Ворочался в постели и страдал.

Нет, его не смущало, что Юлия Одинокова осталась одна в Мухарпенске. Кто ж виноват, что ее аппендициту приспичило загноиться именно там, в точке вселенной, забытой Богом и властью? В скорую помощь он позвонил, апельсинами на первое время обеспечил… Какие могут быть к нему претензии? Что еще он мог для нее сделать? Он, начинающий актер с амплуа героя-любовника, который только издали видит блеск славы, манящей и сулящей? В конце концов, она девочка большая, справится. С ее-то возможностями и самолет МЧС дернуть можно.

Мучения были связаны с тем, что Никита носил в себе мощный новостной повод засветиться в медийном пространстве. Он прямо физически чувствовал, как его распирает изнутри. От одной мысли, сколько перепостов, лайков, комментов соберет эта новость, Никиту кидало в приятный жар. Потом он вспоминал о Юле, которой может не понравиться его болтливость, и его обдавал ледяной душ. Этот контраст распалял нервную систему. Никита начинал урывками пускать слезу. Он очень хотел стать героем дня и боялся огрести последствия.

Соблазн был такой чудовищной силы, что на вторые сутки Никита сдался. Он успокоил себя тем, что если не раскрывать имени спутницы, то с него и не взыщется. Самообман был так сладок, что Никита еле дотерпел до утра, чтобы начать торговать своими воспоминаниями. Как он вживался в будущую роль в исконно русском городке М., поскольку очень серьезно относится к проработке образа. Как его подкосило ночное несчастье, когда его спутница, дама известная в узких кругах, чуть не умерла от загадочной болезни, присущей этим широтам. И как он вовремя привел в их гостиничный люкс (именно люкс, а не простой номер, это важно упомянуть) нерасторопных врачей, чем спас жизнь своей спутнице. Да, его оперативность и решительность спасли человеческую жизнь. Имя дамы он не разглашает, ибо джентльмен. Но все эти тревоги не помешают ему блестяще справиться с ролью, которой он скоро осчастливит своих зрителей.

Через пару часов эта развесистая клюква пропитала своим соком все медийное пространство. Фотографии Никиты заполонили блоги и новостные каналы. Искусственный интеллект, призванный журналистами на службу, обрамил Никитин портрет коллажем, в котором мелькали кареты «Скорой помощи», разрушенные коровники и почему-то купола церквей. Видимо, так искусственный интеллект представлял себе русский провинциальный город.

Лайки росли, как комариные тучи. Комменты, как обычно, поделились между «ах, девочки, хочу себе такого любимку» до «умри, гондон». Короче, все складывалось прекрасно.

Ровно до тех пор, пока не проснулся Николай Широкий, куратор и поводырь Никиты по скользкой дороге киношного успеха. Проще говоря, его агент с широкими полномочиями.

И хотя артистическому мастерству Никиту обучали преподаватели театрального училища, он по праву считал, что артистом его сделал именно Николай, приятель и партнер Одиноковой по бизнесу. Николай добывал для него роли, договаривался о месте на обложке глянца, проталкивал его в разные ток-шоу, словом, не покладая рук ковал его популярность.

Николай Широкий оправдывал свою фамилию. Он шагал широко, занимался не только Никитой. У него была целая отара актеров, с которых он стриг шерсть. Иногда одного из своих барашков он отправлял на выпас к Юле, чтобы той не было скучно. Простой качественный секс с молодым красавчиком никто не отменял. Николай прекрасно понимал, что продюсеру Одиноковой приятнее считать деньги, чем число прожитых лет. И чем больше этих лет, тем очевиднее эта истина. А Юля склонялась к сорокалетию, так и не обзаведясь семьей.

В то утро, как обычно, Николай сварил себе крепкий кофе, которым привык запивать медийный мусор, и принялся листать ленты блогеров. Это было частью его работы. Он просматривал блогерский треп с таким же выражением лица, с каким биржевой маклер отслеживает котировки акций. Сосредоточенно и со скукой. Вдруг он поперхнулся кофе, закашлялся и тут же схватился за телефон:

– Эй, джентльмен, ты ничего не попутал? – Николай был зол и не скрывал этого. – Кто, твою мать, должен был первым узнать об этом? Я, сука, или блогеры-шмогеры? Быстро колись: кто с тобой был?

– Я не могу… – начал Никита. – Это было бы не по-джентльменски…

– Чтоооо? – заорал Николай.

В этом крике было столько неподдельного изумления и возмущения, что Никите резко расхотелось быть джентльменом.

– Юлия Одинокова, – дрожащим голосом раскрыл секрет Никита.

Николай издал смесь рыка со стоном. Одинокова не простая телка. Если Никита накосячил, она не только ему кислород перекроет, но и Николаю как его агенту, чисто за компанию. В медиаиндустрии Юлию Одинокову уважали и побаивались. Точнее, сначала побаивались, а уже потом уважали.

– Что с ней?

– Аппендицит. Но плохой, с гнойным перитонитом.

– Врач, что ли? Откуда про гнойный знаешь? И где этот перитонит вас застал?

Никита не знал, на какой из вопросов отвечать. Он замешкался.

– Город? – заорал Николай.

– Мухарпенск, кажется. Или Мухоранск. Нет, точно Мухарпенск.

– Номер больницы?

– Она там, кажется, одна. Так и называется – «городская». Я точно не знаю. – Никита разволновался. – Адрес у меня есть, я ей курьером апельсины послал.

– Засунь эти апельсины себе в… – Короткие гудки оборвали маршрутный листок.

– Сам засунь, – ответил Никита в никуда.

Он знал, что разговор не окончен. Он нарушил важное правило, и с него еще взыщется. Все интервью прессе, весь слив информации через блогеров Никита должен был согласовывать с Николаем, который отвечал за его имидж. Собственно, имидж и был товаром, который они продавали в четыре руки.

Актеров на рынке уйма. И все умеют изображать отвагу и страдания. Нужно, чтобы симпатии зрителей гарантировали кассовые сборы. А зритель любит актера как человека. Вот такого человека и лепили они, не покладая рук, на медийных просторах. Блоги, интервью, фотосессии, участие в ток-шоу и благотворительных акциях – все служило цели создания образа Никиты как человека, у которого прекрасно все. И лицо, и мысли, и гонорары.

И пока Никита осознавал свой прокол и прикидывал, что из этого выйдет, Николай уже спешно звонил Юлии Одиноковой.

– Юлёк, привет, дорогая! Как ты?

– Да нормально. Вот пережила ампутацию аппендицита. Только не делай вид, что ты не знаешь. Никита же твой питомец. Неужели не доложил?

– Ну типа того… Говорит, что гнойный перитонит. Я тут чуть с ума не сошел от волнения…

– Коль, кончай! Давай пропустим этот ритуал. Мы оба прекрасно знаем, что даже на моих похоронах ты будешь стоять у гроба и прикидывать, кто теперь будет давать бабло. – Юля приветливо засмеялась. – Не надо надевать овечью шкуру, она тебе не идет.

«Уфф! Пронесло, кажись. Шутит – это хорошо», – выдохнул Николай.

– Ладно, рад за тебя, Юлёк. Раз дерзишь, значит идешь на поправку. Но я в обиде. Почему не позвонила? Чего как неродная?

– Сначала операция, сам понимаешь, не до того было, – Юля говорила с ленцой. – Потом телефон мой куда-то сунули, искали с собаками. Потом зарядка кончилась. Не поверишь, только в руки взяла, и тут ты нарисовался.

«Значит, она еще не видела откровения этого гаденыша», – догадался Николай.

– Ладно, поправляйся там. Ты, главное, спи побольше. И не нервничай. Это тебе сейчас категорически не по фэншуй. А Никиту я собственноручно выпорю, – бодро пообещал он.

– За что?

– Как за что? Оставил тебя там одну. Совсем одну. Помнишь, как в том анекдоте?

– А нафига он мне тут нужен? – Кажется, Юля зевнула. – Стакан воды подать?

«А нафига ты вообще туда с ним поперлась?» – раздраженно подумал Николай. Вслух сказал:

– Ну мало ли что… Все-таки оставаться в чужом городе без своих… Не пойми в какой провинциальной больнице… Нет, решительно выпорю.

– Коля, кончай вокруг да около ходить. Он накосячил? – с тревогой спросила Юля. – Слил инфу? Не удержался и дал интервью?

Повисла пауза.

– Ну типа того, – обтекаемо ответил Николай.

Опять пауза.

– Коля, я жду! – в голосе Юли послышались знакомые нотки, не предвещавшие ничего хорошего.

– Юлёк, ты только не волнуйся. Никаких имен, ничего конкретного. Еще раз повторяю: он не назвал тебя. Просто треп юного Дон Жуана…Ты же его знаешь.

– Капец! – Юля повысила голос. – И теперь еще скажи мне, что у журналюг не хватит мозгов вычислить меня. Завтра закрытый показ, на котором меня не будет… Вчера я пропустила премьеру в Камергерском… Коля, ты когда себе актеров на продвижение берешь, ты мозги совсем не учитываешь? То есть тебя не смущает их полное отсутствие?

«А ты?! Ты что учитываешь? Какого лешего ты взяла его в этот романтик-вояж?» – вертелось на языке Николая. Но он давно привык контролировать свой язык. Тем более при разговоре с продюсером, от которого зависело финансирование проектов.

– Юлёк, давай без резких движений. Мы сто лет друг друга знаем…

– Не ври. Не сто лет. Мне только тридцать девять. – Юля нажала отбой.

Николай судорожно сглотнул. От него больше ничего не зависело. Оставалось надеяться, что Юле вколют успокоительное со снотворным и она во сне все забудет. Ну или ждать плачевной развязки.

Долго ждать не пришлось.

Через полчаса ему позвонил Тимур Шульман, пронырливый режиссер, которому Николай удачно скармливал своих актеров. За каждую роль актеры приносили Николаю проценты от своего гонорара. Не много, по копеечке. Но, как говорится, курочка по зернышку клюет, а весь двор в гуано.

– Прости, старик, – без предисловий начал Тимур. – Мне Одинокова только что позвонила. Не знаю и знать не хочу, что там у вас стряслось, только она велела Никиту с роли снять. Что я и делаю. Сам понимаешь, мне с ней спорить не с руки. Право последнего слова, сам знаешь, за ней. У нас как в психушке: кто первым халат надел, тот и врач. У кого бабло, тот и рулит. Без обид, старик.

– Постой! Мы еще с ней договоримся, – попытался переломить ситуацию Николай, но сам слышал, как неубедительно звучит его голос.

– Нет, не договоришься. Эта тетка с железными яйцами. Я ее сто лет знаю…

– Ей только тридцать девять, – машинально поправил Николай.

– Что? Не важно. Кстати, если хочешь знать мое мнение… Никита твой как актер полное фуфло. Кроме морды ничего в нем нет. А морда – продукт скоропортящийся. Хотя презервативы тоже одноразовые, однако ж какой спрос! – засмеялся он. – Не расстраивайся. Никита твой мимо, без разговоров. Прости еще раз.

– Может, тогда Игната возьмешь? Помнишь его в роли сутенера в фильме «Казенные шлюхи»? Тот же типаж.

– Нет… – Тимур замялся.

– Не томи.

– Николай, тут такое дело… Одинокова посоветовала от тебя актеров больше не брать. Ну как посоветовала? В приказном порядке. Ты же ее знаешь…

– Ясно, – сказал Николай на удивление спокойно.

– Ну раз ясно… Тогда пока. Звони, как разрулишь. – Тимур подумал и уточнил: – Если разрулишь.

Гудки обозначили конец разговора, безрадостного для обоих.

Николай понял, что дело швах. Все очень-очень плохо. Однако он был спокоен и собран. В решительную минуту он становился человеком без нервов. Его организм реагировал на стресс ледяной собранностью и концентрацией на задаче. Природный дар, который он развил до совершенства и благодаря которому столько лет был непотопляем.

Николай Широкий уже не думал о Никите, о Тимуре. Он думал о том, летают ли самолеты в этот Мухарпенск. Или как его там? И где это вообще? В каком направлении? Если самолеты не летают, он рванет на машине, обгоняя дальнобойщиков. Или на поезде, хоть на боковушке в плацкарте возле туалета. Не важно. Пешком пойдет, по-пластунски поползет.

Не в первый раз его бизнес висел на волоске. Он спасал его в саунах и борделях, на горнолыжных курортах и в пятизвездочных отелях, в ресторанах и охотничьих домиках. Правда, на этот раз все складывалось гораздо интереснее. Никогда еще судьба не заталкивала золотой ключик в такое укромное место.

Впервые для спасения бизнеса придется ехать в городскую больницу, расположенную в одной из черных дыр на карте необъятной родины. И он сделает это. А какие у него варианты?

Больничный коридор

Юля начала потихоньку ходить. Сначала как ребенок, шаря руками в поисках опоры и держась за спинки кроватей, за стенки, за дверные косяки. Потом оторвалась и еле-еле пошла на своих двоих. Она, прежде цокающая на каблуках, теперь семенила и шаркала тапочками, как старая бабка. Баюкая боль, Юля боялась сделать широкий шаг. Шов требовал поклонения, сгибая Юлину спину и сутуля плечи.

В таком неприглядном виде она шла по коридору, чтобы попросить у медсестры обезболивающее. Взгляд прощупывал место, куда ставить ногу. Шаг за шагом. Не дай бог маленький порожек или разлитая жидкость. Сегодня шов как-то слишком агрессивно напоминал о себе. Хотелось плакать от боли и нелюбви, в которую Юля впервые погрузилась с головой. В Москве ее убеждали, что она замечательная, выдающаяся, любимая вдоль и поперек. Конечно, у нее были враги. При ее деятельности их не могло не быть. Но они не в счет. Врагам положено не любить. Остальной же мир купал Юлю в радости и удовольствиях. И вдруг она осталась без этого обожания, как будто в холодной комнате с нее сдернули мягкое пуховое одеяло. Стало зябко, страшно, одиноко.

Может быть, с полом что-то? Щели между досками почему-то начали извиваться, туманиться. Потом на пол упала капля, еще одна. Юля поняла, что плачет.

В этот момент кто-то подхватил ее повыше локтя и притормозил.

– Что тут у нас? Почему слезы? – Голос был спокойный и требовательный.

Юля подняла глаза. Сквозь пелену влаги она различила характерное лицо Порфирия Сергеевича.

– Мне больно, – тихо пожаловалась она.

– Это нормально. Придется потерпеть.

– И еще мне плохо. Это тоже нормально?

Он внимательно посмотрел на Юлю, словно прикидывая, стоит ли ее пожалеть.

Пауза затягивалась.

– Меня тут все не любят, – шмыгнула носом Юля. – Смотрят как на классового врага.

– Ну, правды ради, вы сделали для этого все, что от вас зависело. – Он улыбнулся. – Москвичка, богатая, красивая. Сразу три греха в одном теле.

Юле очень хотелось спросить, правда ли он считаете ее красивой, но она поменяла формулировку.

– Почему вы решили, что я богатая?

– Потому что у меня есть глаза, – просто ответил он. – Богатство оставляет на человеке несмываемые отметины. Так же, как и бедность. Эти состояния въедаются в кожу человека, меняют походку, наклон головы, манеру говорить.

– То есть бедный человек всегда… немного убогий? – Юле стало интересно.

– Я этого не сказал. Бедные и богатые люди – это как полевые и оранжерейные цветы. Они разные, и все.

– А вы какие цветы любите? – глядя в глаза, спросила Юля.

– Я люблю свою жену, – не отводя взгляда ответил хирург.

Он отпустил Юлину руку, и она поняла, что он сейчас уйдет и она опять останется совершенно одна. Оранжерейная роза в окружении ромашек и лютиков.

– Не уходите, – попросила она. И добавила: – Я вас очень прошу, не бросайте меня.

Муранов очень внимательно посмотрел на нее.

– Настолько плохо?

Она кивнула.

– Тогда вам необходим чай и человек в придачу. Вместе они творят чудеса, – он покрутил головой по сторонам и крикнул вглубь коридора: – Людочка, не знаете, где Татьяна Ивановна?

– Я не хочу Татьяну Ивановну.

– Почему?

– Я хочу вас.

Порфирий Сергеевич потер подбородок, собираясь с мыслями.

– Знаете, мне кажется, что у вас настроение от «хочу вас» до «хочу квас» может измениться за пять минут, – он говорил совершенно серьезно. – Может, просто переждем?

– Это исключено. Я не люблю квас.

– Это, конечно, аргумент, – улыбнулся Порфирий Сергеевич. – Но слишком слабый, чтобы я посвятил вам свой рабочий день.

«Так посвяти выходной», – хотелось сказать Юле, но она понимала, что это будет слишком откровенной шуткой. Хотя почему шуткой? Этот мужчина действовал на нее магнетически, в нем чувствовалась правильная порода и крупный калибр, не уступающий Юле. Она и забыла, каково это – быть рядом с тем, кто сильнее и умнее ее. Неужели за этим забытым чувством нужно было ехать в Мухарпенск?

– Я вас очень прошу, не бросайте меня, – сказала она искренне. – Вы же давали клятву Гиппократа.

– Там нет пункта про вас.

– Может быть, мелкими буквами, в примечании?