Прекрасные времена. Часть 1

вспоминая о тебе теперь, я удивляюсь - зачем ты оскорблял меня? какова была цель, и странно то, что я помню оскорбления, мне кажется, что тебе именно хотелось сделать мне больно - или моё восприятие было таково? Скажи честно – ты понимал сам, что делаешь мне больно? Мне кажется, что я не злопамятна, но, возможно, это не так, какое-то особое свойство было в твоём поведении со мной - я видела, что оно есть, но что это я не знаю, как ты думаешь могло ли это свойство твоего я вызвать во мне чувство огромной тоски по неведомому мне тогда качеству жизни, а? наполненному неиссякаемой энергией духа. Может быть, ты кого-то искал во мне, кого слышал твой слух, но не определяла память пространства воли во мне, может быть, это стало моей незадачей перед тобой. Просто я думаю почему моя память не дорожит тобой, почему она нагнетает отчуждение и я не воспринимаю тебя разумом своего я, где эта загадка, в тебе ли она, или во мне самой, ведь после встречи с тобой я испытываю истинное восхищение, происходит раскрытие тайны памяти, она возбуждена бывает очень сильно, малейшее прикосновение к тебе вызывает это возбуждение памяти и напряжение чувств столь сильное, что я перестаю принадлежать себе самой, я куда-то мчусь, лечу, но потом всё как-то устраивается, я смиряюсь, что ты не со мной вместе, и это всё кажущееся, и продолжаю вести эти записи здесь. Я не спрашиваю для чего они, понимая что большая их часть принадлежит пространству иного порядка воли, иного качества любви, в которой я узнаю свои чувства, может быть по силе переживания, к тебе, но, видишь ли, твои чувства ко мне - ко мне – вряд ли были таковы, возможно, они были к другому лицу здесь и они, твои чувства, почему либо проецировались во мне. Вероятно происходила какая-то путаница отношений между тобой и кем-то ещё. Надо говорить об этом, понимаешь, потому что я строю какие-то догадки, тревожа тут твою память не определяемым этим во мне пространством, будто бы я скрытно живу, сама не понимая что я делаю.

Живое слово. Я постараюсь объяснить тебе это. Смысл в том, что мы любим друг друга.

Да, прости. Мы поговорим об этом, я думаю.

20 февраля

Я думаю о вас как о себе в этом танце весны. Подумайте и вы обо мне, - мне хочется, чтобы вы это сделали, как-то от себя. Я вскружил вам голову многочисленными заявками на память вашего я, и сейчас отступаю в тень вашего сознания, потому что она, под звуки вальса… не поймите меня превратно, этот вальс честен был - я танцевал с вами от души. Мне кажется мы слишком упрямо не доверяем друг другу, понимаете – слишком.

Понимаете, ваше право говорить, что угодно вам сказать мне.

Ну да это не всегда так. Во мне нет этого права, оно есть в вашем я. Я сам пестую своё воображение иногда, занимая его пространство тем или иным смыслом движения души, но вот какая здесь воля может дать нам право на состояние мы, загляните в своё сердце, вы ещё видите в своём сердце. Я сохраняю свойственный вам образ мыслей.

А он у меня есть? простите, Учитель, - у меня есть этот образ мыслей, который вы сохраняете?

Я бы хотел поведать вам одну занимательную историю, раскрашенную под ваш образ мыслей, о А., которая, хоть и произошла здесь, в вашем я-пространстве, но вы, как ни странно, о ней ничего не знаете ещё. Она, эта история, хороша тем, что её не было на самом деле, она состояла, - и состоит сейчас, - из огрубевших в пространственном вакууме посылов в память вашего я-сейчас или в ваш аум, который проецировал эти посылы, состоящие из целого ряда альтернатив так называемых аббревиатур эго я, в которых вы рассматривали своё отражение в пространстве мы эти люди. Я боюсь столпотворений в суставах воли, потому что они приводят к образованию массы сил, в которых мысль ограничена бывает и не имеет, как правило, самостоятельного значения и потому суждение, как и прямое соответствие правде сознания, может быть камуфлировано под общее значение, соблюдающее в основе своей некие, гм, некоторые усмотрения на исходящие силы как на процесс обетования во внутренних мирах пространственного а.у.м.а света здесь. То есть торжище света, а именно ум, оказывается как бы посреди толчеи мыслительных чемпионов [частиц] памяти. Я первый кому-то наступил на ногу и стал казаться выше от этого наступления, и притом с размаху это сделал, так сказать, с набегу, с наскоку. С направленностью мысли вовне происходят эти смещения, потребляя энергию воздуха, мы сами впитываем эти частицы, которые идут к нам от волн разного качества. Разнонаправленные, они объединяются в общие модели сознания, становясь как бы клейким веществом, отлепить их от себя бывает затруднительно, они как бы впаиваются в наше сознание и держат его под своим воздействием как истинное небо.

Мне надо поговорить с вами об этом в памяти вашего я сейчас, как об одном из необходимых элементов знания, в котором удерживаются не только ваши руки, но и ваша душа сейчас, вам не надо объяснять это как состояние с большим вас самоё пространством, в котором мир велик и гармоничен. Я буду говорить об этом ещё, а теперь подумаем вот о чём. В моём эго втёрлись очки, принадлежащие одному словоблуду, он утверждает (к примеру) будто бы я вам давно знаком и имею виды на вас, а также что я, будучи пространством без имени, могу спокойно прочесть в памяти любое ограниченное, то есть принадлежащее кому-либо объективно, сознание, что из этого следует для вас, Королева моя. Из этого следует, что мои объективные высоты памяти могут занять своим я то, что по сути им не является, а заняв, вынув оттуда интересующую меня информацию об объекте моего интереса, распорядиться с ней по своему усмотрению. Как, кажется, просто.

Что стоит за этим сознательным актом души, провозглашаемым мной как воля, инсинуирующая пространство, не созидающая его, а как раз инсинуирующая /поля, произведение которых и является актом души сейчас/, то есть делающая вид, что они есть, а их как раз нет. За этим актом души стоит неопределённость, так как она не понимает или не умеет знать, что любое, спровоцированное в памяти поле-пространство будет иметь сообразные координаты, сообразные их создателю, так. И вот я вижу, Королева, как эти самые поля ложатся на память их создателя и уносят его в те самые дали, для которых он, будучи волевым инструментом состояния с ними в себе, является организующим началом, так. Сила сознания велика, Королева моя, она так велика, что каждое её движение, самомалейшее, способно управлять стаями птиц в полёте, отважьтесь это знать, она может создавать аэродинамические потоки сознательных сил, может ложиться на землю и уходить под воду, а поднимаясь из воды, снова лететь воздушными путями, сердце ищет /следы/ этих знаков для своего пробуждения здесь. Я повторю предложение, я сказал вам, что сердце человеческого сознания в состоянии определить подлинность значений воли в своём я, имея пространство открытым перед собой в волне света, но какая-то сила побуждает его раскрываться насильственно, именно так – насильственно, предполагая очевидно, что за памятью эго стоит великолепие чужой души, в которую не грех и заглянуть, раз уж она нараспашку. Так вот эта история, которая была вам обещана мной. Мне не хочется сбивать вас с толку, говоря вам о чём-то лимитирующем ваш жизненный план в качествах я, ну, таких как постоянное оцепенение пространства мы в вас самой, вы думаете, что я выхолащиваю ваше постоянно действующее поле, я струшу и убегу, вы думаете, от вас, я сделаюсь пустым войлоком вы думаете, но погодите так думать, Королева, я приберёг память и стану мять её, чтобы вышли эти занозистые кавыки, в которых спрятано ни много ни мало ваше эго сейчас. Ну, будет ветер, да нам с вами не привыкать. Постепенно умалчиваемое тут становится как бы вообще не существующим в памяти я, как бы нет его вовсе, а вот оно как раз и говорит о себе, становясь в своём роде антиподом творимому пространству везде, где есть вы. Вам достаточно вкусить плода зрелости, чтобы озаботить себя этим рассказом о невиновности автора перемен в вашей судьбе, я буду говорить впрок.

Перед тем как произойдёт это слияние я буду говорить в вопросах и ответах, я буду молча говорить, молча, всегда молча, я передам ей те сознательные импульсы, которыми она заставит себя раскрыться и станет молча отдавать мне то, что я хочу у неё взять, всегда молча, она будет говорить мне в ступоре воли о своём эго, чтобы я мог наблюдать за её жизнью, за её движением планет, бесстрастно и никогда не будить её во времени чтобы она не смогла заметить…

Что это значит? спросили вы, впрочем, не так однозначно, разумеется. Это значит, что вы произнесли вслух те самые загадочные до сей поры, минуя я, – я сказал вам об этом уже - магические у-у-у, которыми вы были втянуты в состояния. Синоним мысли – акт волевого содействия уму, который используется на входе в пространство мы. Сейчас вы поймёте, не думайте об этом. Стоя под напором волевого воздействия, вы всегда сообщали о своих планах-намерениях некоему пространству, вы боялись открыться видимому вам, потому что невидимое шелестело прутиками за вашей спиной. Какими ещё прутиками!.. возмутились вы, да по состоянию на сегодняшний день их нет, как видится это теперь здесь. Простая символика ангела света противопоставлялась, - я думаю, не мешайте мне это делать, - конструкциям из нержавеющей стали, в которых отражался его свет из ваших окон. Закройте это письмо сейчас.

21 февраля

но ведь сила мышления превышает силу бодрствования, – сказали вы мне на это, всё предыдущее.

Я почему-либо память отсёк от своих минут сегодня, то есть сделал её отсутствующей здесь и она стала проситься назад, дай мне, говорит, подержать тебя за руки, я стану слушаться тебя и не молоть чепухи, я буду очень послушная память. Послушай, - сказал я ей на это, - ты веди себя смирно, тихо себя веди, а не встревай в мои дела, которые тебе невдомёк. Она обиделась и ушла. Просто встала и ушла в свои туманы. Вот так поступает память, если с ней долго не общаться и держать взаперти, например, в образе ты. Она становится мягкосердечной, наивной, долго не может понять о чём речь, а после она встаёт и уходит. Она покидает нас, оставляя наедине с самими собой и становится ясно, что мы без неё никто, ни ты, ни я, ни третье лицо. Она груба в этом смысле, то есть не имеет чувства полезного или бесполезного, она просто помнит и сохраняет нас в своём уме, для которого она нужна во времени. Проявленное пространство дышит этой памятью сейчас, в нём всё – сейчас, я сейчас, ты сейчас, мы тоже сейчас, и мы наслаждаемся этими сейчас во вне, но внутри, в нас самих, они почему-то не всегда таковы и мы избегаем встречи с ними, с этими не наслаждающими нас, минутами наших я, а они, как нарочно здесь, и почему-то именно они, а не те, в которых мы были счастливы вместе. Я обладаю способностью возвращать жизнь минутам любви в нас самих. Это называется музыка, я музыкант и молчание – не моя стезя, я всё время звучу, как память звучу тоже, я живу в звуках здесь, исходящих из поднебесья звуках, и это есть моя жизнь. Во мне какое-то честное слово застряло, я не могу его выговорить, оно стоит поперёк горла и молча ждёт, когда же наконец его произнесут, когда. Бессчетное количество раз я пытался выговорить его, но память моего я вставала и уходила на этом месте, она боялась, по-видимому, что я, сказав это слово, тотчас усну как сурок, перестав беспокоиться о ней в своём я. Поистине велик мир, Королева моя, и границы его отнесены так далеко от нашего разумения, что наряды красавиц, тревожащие наше воображение, могут, да и должны, пожалуй, уводить нас за пределы разумного, ибо зачем они тогда вообще нужны как не для того, чтобы мы сами, смешав соль с патокой, могли бы наслаждаться их лицезрением, а после гневаться на их отсутствие рядом с нами?.. Да? Я прав? или забыл что-то. Мне, дикому орду, набежавшему на ваш словообразовательный процесс, стало намного проще общаться с вами после того как вы сошли с ума, с моего, разумеется, и сделались превосходным качеством любви для меня, симпатичным, мягким, не обидчивым, да я и не собираюсь вас обижать. Помилуй Бог эти минуты в нас, Королева, я же достоин их, поверьте. Мне, знаете, нечем крыть эту карту наших передряг в любви - я затеял этот разговор, я его и продолжу. Вчерашнее откровение принадлежит вашему я по праву, так как оно пришло к вам оттуда, где вам его вручили, да, - вручили в качестве письма в конверте без адреса, обратного, я имею в виду, но затем вновь выглянуло солнце и вы забыли об этом как состояние в себе.

Вы же знаете, в памяти моего я произошёл сброс.

Замолчите!..

Извольте, - я вас слушаю.

Мне нисколько не обидно, Королева, моя дорогая, что вы застали меня в рукопашном бою с неким господином в шляпе. Он выглядел очень холодно поначалу, а потом стал цеплять меня своими колкими замечаниями мол, вы же не такой дурак, как я заметил, чтобы мести следы, которыми вы сами /определили/ свой путь сюда, скажем так. Я заметил ему на это, что раскаиваюсь, в некотором смысле, в содеянном мной прелюбодеянии, потому, мол, что я никому не желаю зла, в том числе и себе (а что из этого вышло зло, вы уже знаете, я полагаю, в себе). Он уничтожил меня взглядом, а затем пересел на другое место; я вышел в сознании полного уловления, я был мысленно схвачен им, до наготы, ну как вам это объяснить - я был объявлен идиотом, просто идиотом в том смысле идиотизма, в котором люди делаются так, ну вообще ни к чему не приспособленными кроме, ну да, кроме причинного места, извините. Я вернулся и сбил с него шляпу, он дал мне сдачи, ну, и завязалась схватка между нами, нас разняли, конечно, но в картине моего я образовался пробел, тот самый, небольшой пробел, в результате которого я сам сомневаюсь в правильности своего поступка в отношении этого господина, из мглы сознания, в котором я отчаянно барахтался в тот момент, ему, этому господину, моя искренность не нужна была, его интересовали куда более прозаические вещи во мне, да.

Итак, наше с вами эго тормозит путь сознания там, где мы высокомерно объявляем голодовку в своём я. Хотите, я приподниму вас вместе со стулом? Держитесь крепче, Королева. В разумных результатах труда всегда есть определяемое место точки отсчёта, то есть того самого мы, в котором этот труд был зачат, удобнее сказать начат, но всё-таки зачат. Я полагаю себя оправданным пространством вашем я, хоть вы и сказали мне давеча, что уж вы так в душу-то мне смотрите, чай, уж разглядели всё. Я край неба натянул на себя и улегся под ним спать сейчас, знаете, какая звезда взошла в вашей душе? – лучшая, несотворенная, неразмеренная ничьими пальцами, так как она ваша, но подумайте-ка ещё, Королева моя, где вы узнали этот свет, таинственный, ни о чём не помышляющий, кроме вас самой, где, в каком уголке вашей души он находил отзвук, этот сияющий блеск состояний?

21 февраля 3

3.

Ангел мой пришёл, и говорит – стань-ка слева, я на тебя, - говорит, - посмотрю.

Я стала стараться от души, что называется, выглядеть.

Так, - он говорит, - ты это не делай сейчас, просто стой как я тебе велю.

Я предельно просто стала.

Ну, хорошо. Так стой!

А что ты молчишь? – вдруг он спрашивает.

Ты не молчи! Говори давай.

Я пересортировала все знакомые мне смыслы…

Ну, что?

и ничего не нашла в себе.

Ты просто стоишь?

Просто.

Стой ещё.

Я продолжала петь об обособленных мотивах счастья, он меня не слышал почему-то, то уши зажмёт, то разожмёт, звук не шёл к нему от меня, никакой, причём, ни одноразовый (то есть, доступный слуху один раз, по мере восприятия этого звука), ни другой какой; волны все бежали в никуда, как оказалось после.

Как в никуда? – спросила я в тот раз у Ангела своего, - какое это место так называется? Во мне такого нет, - я все звуки слышу, хоть криком кричи, хоть шепотом молчи. Мне метель твоя видна стала, - говорит он в ответ [-] в тот раз.

А какая же метель, - возразила я ему, - коли дождь тогда шёл!

Я тебе после память верну, - сказал он и улетел куда-то.

Я стала сдерживать свои порывы ветра лететь вместе с ним. Ведь для него какая метель, совсем это не то, что в небе, что на земле пришлось мне понять. Там метель эта была, а тут дождь проливной этот шёл. Тут шторм, а там свет значит гаснет, без меня ему в небе не удержаться.

Ты посреди дороги стой! только слева, - я такие слова его в себе поймала. - Я не шучу, - добавил, - я сейчас душу ворот[ш]ить стану, да ты не думай обо мне-то!..

Нет, - говорю, - не могу я этого.

Ты спросонок живёшь, что ли. Почему память обрюхатела?

Я очнулась. В низинных областях сознания, мучимые блеском молний в моей душе, мигрировали шумные толпы очевидцев моего сознания здесь. Они перемещались на восток…

22 февраля

по направленности мысли можно отличить истинное небо от неистинного, только так, иного способа нет. Остановить зеркало невозможно, да и не следует этого делать, если уж так-то, по совести говорить, иначе изображения воспрянут и будут тут мочало жевать, простите их, и всё. Пусть идут. Я недостоин быть счастливым, по вашему мнению, Королева, эта фраза выглядит бессовестной?.. ну как если бы она была написана от души.

Простите, мой добрый Учитель, я думаю, она вполне достойна того, кто произносит её, эту фразу – ведь, по всей вероятности, он знает, что такое быть счастливым, и разумея о себе, он полагает, что его состояние души не имеет этого подобия в себе самом здесь по каким-то причинам изначально, а почему он так считает, я думаю, что у него нет денег для этого счастья, простите душевно здесь, возможно, я вам глупость говорю об этой фразе, поскольку я искренне полагаю, что она неискренна, да, для самого говорящего её, поскольку его счастье, видимо, находится в чьих-то руках, о которых он помышляет в себе с некоторым даже рвением, но потрудиться для них он не имеет охоты, или его неволит что-то, что-то уж очень гордое, вроде вяленой рыбы, которую хотят пожарить вместо того, чтобы просто съесть или отдать тому, кто голоден.

Прекрасно, Королева. Во всяком эго есть результат, но вы только что узнали о письме, которое было вам вручено.

То ли это письмо, я думаю об этом; мне вверялись некоторые чувства, это правда, добронравные между тем чувства волка к овце, простите же!.. во мне память остыла тех дней любви в которых я ждала тебя а ты утерян был давно а чувства шли в твоё окно бежала мысль моя к тебе очнись от снов я был во сне ты пишешь мне я спал, а ты пришла сказала слово это я… извините.

Ничего-ничего, это правильно по сути происходящего пробуждения, я думаю. Во всяком эго есть свой результат и он виден становится. Я предлагаю вам снять завесу с этого времени, в котором вы были просто вульгарно обмануты своими пятью-шестью, неоправданно, - понимаете?..

Признаться, - нет, не понимаю. Этот рассказ /…/, я хочу сказать об этом. Он был написан левой рукой во мне тогда, я думаю. Его не было на самом деле как состояния эго, он был просто выдуман для моего я как некое утешительное зрелище, о чём это зрелище - о себе, которая превзошла все ожидания, ну, может быть, это так называется, но дело-то в том, что в нём были использованы объёмы памяти моего я, я думаю. Я хочу, чтобы этой истории не было. Как это сделать?

Как-то надо суметь опорожнить это пространство в своём я, то есть свести его к минимуму сейчас, минимуму состояний с вами самим. Я, думаю, сама. Я думаю, сама. Я верю исполненному моему желанию, страстно верю. Я выросла в этом саду доверия друг другу и я знаю, что это такое. Сейчас произойдёт чудо поэтического озарения, и я стану понимать лучше сказанное мной самой.

Возьмите состояние мы эго вместе, я подумаю вместе с вами об этом сейчас. Превосходное качество оттенять смыслы жизни своими соображениями о ней вам знакомо, и это свойство человеческой души брать как бы взаймы бывает не всегда определяемо как простое самодовольство. То есть бывает бродишь, бродишь по проулкам сознания, ищешь, ищешь ответ на замучивший тебя вопрос, а он вот он, прямо перед тобой, сидит и глазами мигает. Мигать глазами – говорить чушь, быть неискренним в беседе, а бывает, что и не ждёшь его, а он сам придёт, да ещё навеселе, под стать оккультному магу, который в эйфорическом обнищании своего я по памяти забрался в неопределяемые им самим я и ждёт, что его там накормят, напоят, образом обзаведут и станут уважать по каким-то причинам. А по каким?.. чуть было не спросили вы, а потом передумали, просто передумали, без синонимов. Я понимаю - вы задумались ещё и о том, в какой крепкой схватке с пространством силы возникают эти всполохи молний, эти оправданно могучие состояния с волевым устремлением в такую даль, в которой всякое чувствование личного эго исчезает, будучи накоротке с пространством яви, застревая в нём своими пятью чувствы здесь. В обнищании этого мира любви нет ничего удивительного, если постараться понять его как область наименьшего сопротивления злу, наименьшего сопричаствования этому порядку воли, но и наименьшего сопротивления его пробуждению в нас. В строительстве любви нет ничего порочного, Королева моя, от слабоверящей души возникают эти мысли о пороке, как сгусток мощных энергий идут эти волны очистительных энергий силы души того, кто любит. Искушаемое мы становится чище, мягче, лучше - само в себе оно становится таковым, и я, не обладая памятью мысли, делаюсь чище сам в себе, потому что вижу, слышу и могу знать.

Я очевидец пространства мы - объект воли Господа о нас, мы Его объект, а не ты или я по отдельности взятые, мы вместе, вдвоём тут, как пара двух материальных субъектов воли Его Духа в нас, ты понимаешь, о чём я пишу музыку сейчас?.. об этой воле в нас двоих, она должна быть едина, как стать, образующая пространство мысли в любви. Мелодии струятся и поднимаются вверх, они переплывчаты и образуют коду в сознании, чтобы, слившись, соединиться в единое пространство эго, да, эго тоже, но вот какая-то сила приглушает их, объявляя не существующими ни ту, ни другую, объявляя их поддельными образами несуществующего мира, ах, как они страдают, как они рвутся в объятия друг друга, становясь малыми значениями самих себя, до ничтожности малыми, до минимализма, такого безвесного, ничего не значащего нигде, просто пара обалдевших от скуки линий, предельно простых, самодовольных и чем-то даже увлекаемых в своём ничтожестве, которого они не ощущают сами, им кажется - они Боги, они весят тонны чего-то там, а они глупы и самодовольны, после этого происходит перелёт птиц туда, в весну, им снится какое-то могущественное пространство, которому они сдали нервы, ну, нервные окончания своих я, без проводов и пальчиковых батарей я не смогу это показать, наступает эра фетишизма, и они, сдавшись ей на поруки, молча снуют по своим сокрушённым душам, не узнавая даже, лучше сказать не чувствуя подобий, они не отзываются, они молчат здесь, как в тумане наваждения, и не осуществляются, то есть не олицетворяют своего призвания быть детьми Божьего века в состоянии мы, а затем идёт положительная эмоция, ну, какая, я сыт, я голоден, я сыт и т.д., какая-нибудь, это всё равно, может быть, всё равно, я не уверен, это какое-то чувство расстояния до возможного, но легко обратимого в обретаемое уже (так совершаются ошибки, заметь это), потом мы смоем всю накипь этих дней. Я беседую с тобой пять лет об этом, об этом праве исключительного переживания я в себе своих снов, об обладании в своём я пространством мы. Мы есть фигляр на болоте своих снов о состояниях, или там расстояниях, о которых он столь трепетно повествует, затеняя при этом всякую жизнь вокруг себя своим эго, я думаю, ты согласишься со мной в этом определении.

Мы хотим быть больше обычных вещей, обычных положений этих вещей в нас, и вот это происходит с нами, вещи теряют контроль над нашими я-эго и мы переживаем в себе совершенно другие пространства, мы перестаём подражать каким-то объектам нашей воли, может быть, перестаём пожинать плоды уснувшей совести, также и я перестаёт быть абсолютно неведомым нам пространством, в котором мы почему-либо дезориентированы. Мы видим себя как других людей, пришедших откуда-то издалека и обретших здесь свои я как какие-то крохотные поля-изделия из ненастоящих материй, почему-либо определяющих их теми или иными способами. Я боюсь врать, потому что это враньё собьёт меня с толку и сделает минутным завиралой об обладании порогом сознания, о мыслях и чувствах поверх этого порога и т.д. Я гляжу в небо сейчас, там есть сон, посмотри его, пожалуйста, он обо мне.

25-26 февраля

Я всякий раз переживаю волю как присутствие Духа воды во внешнем эго, как какое-нибудь зерцало, которое затуманилось вдруг, а потом отпало от своих высот и стало думать, что его астролябией стукнули или чем-то ещё, чтобы поуживчивей память в себе иметь, поконтрастней, или уж поохватистей в своём я-сейчас, как чужое это прости меня звучит во мне, как будто я строил что-то, а потом построил и стало оно стоять, построенное уже во мне, прямо как на выставке - все окна наружу и в каждом я соревнуюсь с тобой в видоискательстве; область зрения помогает мне в этом. Ну, вот как я, мистер икс для тебя, вдруг понадеялся на высшие энергии звука во всём, что касается нас обоих, во всём о себе, а потом стал говорить, что мысль моя есть прибежище силы света здесь. Да, так я думаю и иду сейчас так во всём этом пространстве нас обоих тут. Великий Град я есмь, если Ты со мной, о, Боже мой, великий, неразделённый сам в себе ещё ничем, и разделён быть не может к тому же, не оставляй меня, я прошу Тебя об этом - очень прошу, в себе самом прошу тут.