Полная версия
– Алгоритм, значит… Как удобно. Проблема лишь в том, что мы не понимаем, как он работает. Если честно, это вполне могут быть просто цифры, которые вы… придумали.
Попадание было точным, почти болезненным. Даже почувствовал, как по коже пробежал холодок, но внешне позволил себе лишь спокойную, почти ленивую улыбку.
– Даже если вы так считаете, всё равно не могу раскрыть принципы работы алгоритма, – ответил ему ровно. – Вы вправе мне не верить.
И чуть понизил голос, заставив их прислушаться.
– Но если в течение ближайших месяцев действительно произойдёт катализаторное событие, о котором говорю, что тогда? Если из-за промедления мы упустим колоссальную возможность, кто возьмёт на себя ответственность?
Сомневаться в алгоритме легко. Но когда разговор заходит об ответственности, тон всегда меняется.
К тому моменту за мной уже тянулась репутация человека, который предсказывал чёрных лебедей один за другим, опираясь именно на эту модель.
И тут заговорил Якоб Ёнг.
– Это не те данные, которые нам нужны.
Его голос был твёрдым, без тени сомнения. Он не сделал паузы, сразу продолжил, словно добивал гвоздь:
– Мы принимаем решения, основываясь на эмпирических данных, доступных здесь и сейчас. А то, что вы показываете, – это всего лишь прогнозная модель, построенная на сходных паттернах из других отраслей. Это оценка будущего, а не реальные данные в строгом смысле слова.
Я мысленно щёлкнул языком. Он бил точно в основание всей моей конструкции. И, что раздражало больше всего, он был прав.
Отчёт выглядел как изящный образец аналитики, но по сути представлял собой вывернутый наизнанку реверс-инжиниринг. Где сознательно отобрал цифры, напоминающие путь NetPlus, и сложил из них убедительную историю. При этом такие вещи, как уникальные риски ИИ-индустрии и ещё не сформировавшаяся инфраструктура, остались за кадром.
– Индикаторы, на которые мы ориентируемся, чёткие, – продолжал Якоб, медленно, почти назидательно. – Реальный спрос, данные по экосистеме и только та эмпирика, которую можно наблюдать внутри самой ИИ-отрасли. Есть у вас что-то подобное?
Конечно, нет. Таких надёжных данных попросту не существовало.
– Я понимаю ваше нетерпение. Уолл-стрит всегда была такой. Они вливают деньги, глядя на потенциал, а при первых проблемах тут же их вытаскивают. Но мы – не они. Наши инвестиции – это заводы, оборудование, логистика, люди. Это физические активы, которые невозможно вернуть, если мы ошибёмся. Именно поэтому для нас так важны реальный спрос и зрелая экосистема.
Его голос постепенно превращался в лекционный, размеренный, будто он читал конспект, проверенный годами.
– Не существует мира, в котором технология сначала вырывается вперёд, а спрос подтягивается потом. Такие ожидания и рождают пузыри. Настоящий рост – это органичное развитие, когда все элементы движутся вместе. Подталкивать рынок нетерпением… это спекуляция, а порой и азартная игра. Истинные инвестиции всегда требуют времени.
Он не ошибался. Но в этом и была ирония – именно времени у меня почти не оставалось. Потому и бился так отчаянно. Потому тяжело выдохнул про себя, чувствуя, как внутри нарастает усталость.
– Неужели… другого пути нет?
Оставалась последняя карта. Та, которую всегда держал в рукаве и надеялся не доставать. Если сыграть её сейчас, дороги назад уже не будет. Честно говоря, даже сейчас мне претила сама мысль использовать этот приём.
И в этот момент мой взгляд невольно скользнул к запястью. Рукав был слегка закатан, и из-под ткани выглядывала чёрная линия. Татуировка. Рядом с именем Майло тянулся силуэт тираннозавра. Его длинный хвост был виден даже при небольшом движении руки.
Казалось, этот хвост задавал немой вопрос. Ты правда собираешься ждать? Я замер всего на секунду. А потом принял решение.
– Вы ошибаетесь.
– …Что?
Якоб Ёнг осёкся на полуслове. Его голос, ещё секунду назад уверенный и наставнический, оборвался, словно наткнулся на невидимую стену. Всё, что он говорил до этого, было безупречной ортодоксией, выверенной до запятой, учебником по правильному мышлению. И вдруг я взял и назвал это неправильным.
В зале послышался тихий шорох – кто-то сменил позу, кто-то скользнул пальцами по стеклянной поверхности стола.
– У любого правила есть исключение, разве нет? – продолжил уже спокойно. – Например…
После чего сделал короткую паузу и позволил уголкам губ приподняться.
– Война.
– Война?
Брови Якоба резко взлетели вверх. Это была реакция человека, которого выдернули из привычной колеи и поставили перед чем-то абсолютно чуждым. Потому медленно кивнул, чувствуя, как внимание в комнате собирается в тугой узел.
– Именно. Когда начинается война, разве не технология выходит вперёд первой? А уже потом, следом, подтягиваются спрос и экосистема.
И говорил неторопливо, почти мягко, словно раскладывал на столе очевидные вещи.
– И скорость там несравнима с мирным временем. Авиация в годы Первой мировой. Радиолокация во Второй. То, на что в обычных условиях ушли бы десятилетия, было достигнуто за считаные годы.
Война – это абсолютный катализатор.
Перед ней рассыпаются в пыль привычные правила рынка, сроки, осторожные расчёты. Спрос, экосистема, тайминг – всё это перестаёт иметь значение. Остаётся только рывок вперёд, резкий, болезненный, необратимый.
– Вы сейчас предсказываете Третью мировую? – в голосе Якоба мелькнула насмешка, холодная, почти защитная.
Всё равно не отвёл взгляда и спокойно улыбнулся.
– Разумеется, нет. Но бывают войны без выстрелов. Вспомните холодную.
В комнате повисла тишина. Даже кондиционер будто задышал тише.
– Тогда технологическое противостояние за космос между США и Советским Союзом весь мир воспринимал как войну. И там всё происходило по той же схеме – сначала технология, а уже потом спрос и инфраструктура.
Потом окинул взглядом стол, лица, бумаги, стаканы с недопитым кофе и сказал так, словно объявлял приговор:
– И потому уверен, нечто подобное вспыхнет и в сфере ИИ. Причём гораздо раньше, чем мы ожидаем.
– Это тоже вам подсказал ваш алгоритм? – язвительно бросил кто-то из совета.
С усмешкой покачал головой.
– Нет. На этот раз всё услышал это напрямую.
– Напрямую? – переспросили сразу. – От кого?
После чего выдержал паузу, позволяя тишине натянуться, как струне, а затем произнёс отчётливо, без спешки:
– Аарон Старк.
Атмосфера изменилась мгновенно. Взгляды заметались, кто-то нервно поправил очки, кто-то сжал губы.
Аарон Старк. Безумный гений, мечтающий о переселении на Марс. Человек, который сжигал деньги, как топливо, ради, казалось бы, невозможных идей. Икона инноваций, доказавшая, что невозможное – это всего лишь вопрос цены и упорства. И главное – человек, способный перевернуть игру.
Зачем его имя прозвучало здесь?
Не дав напряжению рассеяться, добавил:
– Скоро Старк объявит войну в сфере ИИ.
Такую же, как холодная. Два гиганта начнут вливать немыслимые ресурсы и капитал в технологическое противостояние. Разумеется, в одиночку войну не ведут. Любой войне нужен противник. И этот противник уже определён.
– В ближайшее время Старк напрямую бросит вызов доминированию Gooble в области ИИ.
В моей прошлой жизни этого не происходило. Но сейчас это уже не имело значения. Потому что на этот раз собирался сделать так, чтобы это произошло.
Между тем, ещё до того, как заседание официально началось, директора Envid уже успели прийти к странному, почти карикатурному соглашению. Негласному, но оттого не менее жёсткому.
Что бы ни говорил Сергей Платонов, ответ должен быть одним из двух – либо открытое сопротивление, либо демонстративное молчание. Третьего варианта не существовало.
Причины его появления в совете были очевидны и ни у кого не вызывали сомнений. Он, безусловно, считал, что, заняв кресло за этим длинным столом из холодного стекла и металла, сможет направлять компанию туда, куда сочтёт нужным. Маневрировать, продавливать, ускорять.
Это была фатальная ошибка. Совет директоров – не поле для одиночек. Здесь всё решало большинство. И если одиннадцать человек дружно затыкают уши и в один голос твердят "против", то даже такой персонаж, как Сергей Платонов, оказывается бессилен.
– Если мы продолжим в том же духе, он рано или поздно выдохнется и сдастся.
Именно так выглядел их идеальный сценарий. Разумеется, у этой почти единодушной неприязни были причины. Причины простые, приземлённые и потому особенно крепкие. Тишина. Спокойствие. Комфорт.
Большинство директоров были либо признанными экспертами, либо бывшими топ-менеджерами, которые давно сошли с оперативной дистанции. Место в совете директоров стало для них идеальной формой заслуженного отдыха.
Работа? Практически отсутствовала.
Нагрузка? Смешная.
Вознаграждение? Около трёхсот тысяч долларов в год.
Ответственность? Почти нулевая – всем ключевым занимался Якоб Ёнг.
Если бы генеральный директор был слабым или некомпетентным, совету пришлось бы держать кнут наготове. Но Якоб был полной противоположностью. Он самостоятельно вытягивал показатели компании вверх, действовал аккуратно, опирался на цифры, заранее отсекал риски и не позволял себе резких движений.
Он не бросался в авантюры, но стабильно приносил результат. В итоге совету попросту нечем было заниматься.
Их реальная функция сводилась к простому ритуалу – раз в квартал прийти на заседание, послушать отчёт Якоба, покивать и разойтись. Под тихий звон чашек, запах хорошего кофе и мягкое шуршание дорогих костюмов.
При этом само кресло директора Envid было не только тёплым, но и сладким. Помимо щедрой оплаты, титул открывал двери в закрытые винные дегустации, частные встречи директоров, элитные инвестиционные клубы. Их узнавали, им улыбались, им пожимали руки.
Они жили размеренной, предсказуемой жизнью – сладкой, как сахар, гладкой, как таблица Excel, и безопасной, как солнечный полдень. Заседания Envid были для них не сражениями, а изысканными чаепитиями, которые проходили всего четыре раза в год. И это было не преувеличение.
Самым жарким спором за последнее время стал вопрос, стоит ли подавать на заседаниях кофе без кофеина. Так было всегда.
А потом в эту аккуратную, стерильную реальность ворвалась катастрофа по имени Сергей Платонов. Если позволить ему развернуться, их уютные чаепития за триста тысяч в год превратятся в квартальные совещания по тушению пожаров. В стресс, споры, риск.
Этого нельзя было допустить. Директора переглянулись, в который раз без слов подтверждая своё решение. Игнорировать. Или давить. Иного выхода нет. И именно в этот момент Сергей Платонов бросил в зал фразу, похожую на глухой удар по стеклу:
– Старк готовится объявить войну в сфере ИИ.
Растерянность была почти физически ощутимой. Кто-то замер с ручкой в воздухе, кто-то невольно подался вперёд.
– Причём здесь вообще Старк?
Имя прозвучало не к месту и не ко времени. Старк был фигурой крайне неудобной. Даже опасной. После Сергея Платонова – а возможно, и более него – это был человек, способный разрушить любой устоявшийся порядок.
– Он попытается сломать монополию Gooble в ИИ. Вложит туда всё – активы, деньги, влияние. Без оглядки.
Создать ИИ-компанию и начать войну только потому, что он ненавидит Gooble? На первый взгляд – чистое безумие.
– Но если это Старк… тогда возможно.
С этим именем всё менялось. Разве это не тот самый эксцентрик, который всерьёз планировал колонизацию Марса? На фоне переселения людей на другую планету война в сфере ИИ выглядела почти здраво.
И всё же принимать слова Сергея Платонова на веру никто не собирался. Пока. Несколько директоров почти одновременно скользнули руками под стол и вытащили смартфоны. Экранный свет холодными прямоугольниками отразился на их лицах. Кто-то прищурился, кто-то задержал дыхание, прокручивая ленту.
А там уже всё было сказано.
– Я изначально собирался купить BigMind. Но Gooble оказался быстрее. Подозрительно быстрее. Почему так?
– Сам по себе ИИ не опасен. Но что насчёт ИИ, созданного рекламщиками?
– Я не против ИИ. Я против того, чтобы самая этически прогнившая организация в мире монополизировала его. Та самая, что начинается на G и рифмуется с ooble.
Старк уже бросил вызов. Публично. Громко. Без тени сомнения.
Смартфоны так же тихо исчезли под столом. В воздухе повисло нервное бормотание, полное раздражения и тревоги.
– Ему бы ракетами заниматься… чего он опять лезет…
А Сергей Платонов тем временем продолжал, будто не замечая внутренней бури, прокатившейся по залу.
– Вы сами говорили, что ключевые критерии для запуска – это спрос и экосистема. Если Старк и Gooble столкнутся лбами, обе стороны начнут в первую очередь скупать вычислительные мощности. Спрос взорвётся. Резко. Неконтролируемо. А следом они начнут охоту за внешними партнёрами – стартапами, лабораториями, независимыми разработчиками. Экосистема сформируется сама, без нашего участия.
Он говорил ровно, уверенно, словно уже видел эту картину в деталях.
– Моё предложение простое. Завершить производство нового продукта и держать его в состоянии полной готовности к запуску. Разместить готовые партии на логистических хабах, чтобы в тот момент, когда спусковой крючок будет нажат, мы вышли на рынок мгновенно.
Проще говоря – забить склады готовой продукцией и ждать начала войны. Если прогноз оправдается, это была бы идеальная стратегия. Но директора переглянулись. В этих коротких взглядах, едва заметных движениях бровей и губ, читалась общая команда.
"Ни в коем случае не соглашаться".
Сейчас правильность управленческого решения никого уже не волновала. Гораздо важнее было избавиться от Сергея Платонова.
– Война ИИ… если честно, это звучит абсурдно, – протянул один из директоров, известный своей придирчивостью. В голосе сквозила откровенная насмешка. – Смешно, что мы вообще обсуждаем это всерьёз.
И тут он допустил роковую ошибку.
– Как ни крути, вероятность того, что подобное действительно произойдёт, практически нулевая…
Он хотел сказать "событие с крайне низкой вероятностью". Но фразу тут же подхватил Сергей Платонов.
– Вы правы, – спокойно сказал он. – Это чёрный лебедь.
***
И вот тут отмахнуться от его слов стало гораздо сложнее. Сергей Платонов как раз и был тем самым человеком, который прославился умением предсказывать чёрных лебедей.
– Как это опровергнуть…?
Стоило им неуклюже начать спорить, и он тут же выложил бы список своих попаданий – от греческого дефолта до китайского финансового кризиса. Пока директора лихорадочно искали выход, Сергей Платонов продолжил, не повышая голоса:
– Разумеется, вы не обязаны верить мне прямо сейчас. Но даже если вероятность события мала, разве не разумно подготовиться заранее? Это ведь ничем не отличается от страховки.
Им нужно было ответить. Даже если интересы у всех совпадали, формальное основание для голосования против Сергея Платонова всё равно требовалось. И когда напряжение достигло предела, наконец заговорил Якоб Ёнг.
– Страховка нужна тогда, когда потенциальный ущерб от её отсутствия катастрофичен. Но в вашем сценарии всё иначе. Даже если вы правы, максимум, что мы потеряем, – это несколько месяцев лидерства на рынке. Никакого серьёзного финансового удара не будет.
По залу пробежала волна облегчения. На лицах мелькнуло понимание.
– И правда…
Прогноз Сергея Платонова не выглядел катастрофой. Скорее, редкой возможностью. А значит, если они его проигнорируют, формального "убытка" не будет.
– Зато если мы поспешим с запуском и провалимся, – продолжал Якоб, – рынок воспримет это как провал бренд-стратегии. Цена акций упадёт, и потери станут вполне осязаемыми. Плюс размещение продукции на логистических хабах – это существенные постоянные издержки.
Как и ожидалось, Якоб всё разложил по полочкам. Директора выдохнули почти синхронно. Теперь оставалось лишь одно – отвергать каждое предложение Сергея Платонова и блокировать все его инициативы.
И как раз в тот момент, когда все молча пришли к этому решению, Сергей Платонов бросил новую фразу, сухую, как щелчок предохранителя:
– Вы действительно думаете, что акционеры с вами согласятся?
Он смотрел прямо, не мигая.
– На собрании акционеров вам придётся объяснить, что вы знали заранее и сознательно ничего не сделали. Вы уверены, что готовы к этому?
Директора вздрогнули. А что, если они проигнорируют его информацию и в итоге упустят прибыль? Акционеры молчать не станут.
Однако Якоб Ёнг принял удар прямо, без тени колебаний. Он выпрямился, положил ладони на стол, холодный и гладкий, и произнёс так спокойно, будто речь шла о пустяке:
– Ничего страшного. Я сам это объясню.
Сергей Платонов чуть прищурился.
– Вы хотите сказать, что возьмёте на себя всю ответственность?
– Разумеется.
Ответ прозвучал мгновенно, без паузы. Но если слова Якоба были уверенными, то мысли директоров в этот момент метались, как загнанные мыши.
"Эта ответственность… вообще-то не твоя!"
Акционеры никогда не уберут Якоба. Он был лицом компании, её символом, её живым сердцем. Его имя ассоциировалось с ростом, стабильностью и аккуратными, выверенными решениями.
А совет директоров? По большому счёту – декоративный элемент. Их последняя реальная функция заключалась в том, чтобы стать громоотводами. Козлами отпущения на случай, если что-то пойдёт не так.
"А если нас уволят…?"
Речь шла не просто о потере тёплого кресла с внушительным окладом. Запись о позорном изгнании из совета директоров означала клеймо. С таким прошлым путь в советы других компаний практически закрыт.
А для многих из них это было критично – так называемые "профессиональные независимые директора" сидели сразу в нескольких советах. Один скандал – и всё рушится разом.
Пока эти расчёты вихрем проносились у них в голове, Якоб жёстко, почти рубя фразы, поставил точку:
– Как я уже говорил, Envid принимает управленческие решения, опираясь на объективные данные реального мира. Ваше предложение не соответствует корпоративной культуре компании. Поэтому мы не можем его принять.
В его голосе звучала та самая уверенность, которая бывает лишь у человека, привыкшего к власти и знающего себе цену. И именно в этот момент Сергей Платонов улыбнулся. Не широко – едва заметно, но так, что стало ясно: игра ещё не окончена.
– Вы не можете решить это в одиночку.
Глаза Якоба сузились.
Сергей Платонов добавил спокойно, отчётливо, словно зачитывал пункт регламента:
– Это заседание совета директоров. Все вопросы здесь решаются голосованием. Прошу вынести предложение на голосование.
***
Так и было. Каким бы незаменимым ни казался Якоб за пределами этой комнаты, здесь у него был всего один голос. Ровно столько же, сколько у Сергея Платонова. Один человек – один голос.
В головах директоров вновь зашуршали мысли, тревожные, липкие, как пот на ладонях. "А что, если война в сфере ИИ действительно начнётся, как он говорит? И что, если на собрании акционеров это всплывёт?"
Ответственность, как ни странно, снова ложилась не на генерального директора. Кого-то из них придётся принести в жертву. И, учитывая, что реальной работой почти никто не занимался, кандидат мог оказаться любым.
– Господин председатель? – мягко, но настойчиво напомнил Сергей Платонов.
Председатель вздрогнул, словно его выдернули из сна, прочистил горло и наконец заговорил:
– Да… переходим к голосованию. На повестке – перевод нового продукта в состояние полной готовности к запуску. Прошу поднять руки тех, кто за.
Руки взметнулись почти одновременно. Лёгкий шорох рукавов, тихий скрип кресел. Считать не было нужды.
– Одиннадцать голосов – за, один – против. Решение принято.
***
Графический процессор нового поколения Envid – "Parser Architecture".
Продукт, который уже сейчас называли "переломным". Архитектура, способная вывести обучение ИИ на принципиально иной уровень, обеспечив масштабирование, о котором раньше лишь мечтали.
Мне удалось добиться главного – совет согласился подготовить продукт заранее. Но одно дело – держать оружие заряженным. И совсем другое – нажать на спуск.
Чтобы выпустить его на рынок, Старк должен был официально объявить войну в сфере ИИ. А вот это было непросто.
– Сейчас у него и так забот выше крыши.
Уже на следующей неделе планировался испытательный запуск ракеты Space Z – событие, которое должно было окончательно закрепить за Старком статус живой легенды. С его точки зрения торопиться было незачем. И именно в этом заключалась настоящая проблема. Даже если бы он и задумался о расширении бизнеса, логика подсказывала простую вещь – сперва нужно довести до конца то, что уже запущено. Чужие проекты могли подождать, а вот текущие не терпели суеты.
Но мне было нужно иное. Мне нужно было, чтобы он нырнул в сферу ИИ прямо сейчас, не оглядываясь. Поэтому я просто набрал его номер.
– Хочешь встретиться прямо сейчас? Ха-ха-ха!
Смех на том конце линии был громкий, хрипловатый, словно выжатый из пересохшего горла. Потом сказал, что нахожусь в Калифорнии, и это, кажется, его ещё больше развеселило.
– Я тут уже две недели, по сути, живу в офисе…
И дело было вовсе не в каком-то романтическом "горю делом". Нет. Он просто был патологическим контролёром. Тем самым человеком, который обязан лично проверить каждый болт, каждую строчку, каждый отчёт. Он никому не доверял. Вообще никому. И именно этого человека мне предстояло заставить двигаться так, как нужно мне.
– Ну… есть я всё равно должен. Минут двадцать за пиццей, наверное, переживу…
– Отлично. Сам её привезу.
– Ты?
В голосе отчётливо прозвучало недовольство, почти раздражение. Отступать я не собирался.
– Да. Я привередливый.
– Я тоже, между прочим…
– У меня просто куча аллергий.
Небольшая пауза. И почти слышал, как он морщит лоб.
– Ну… тогда ладно. Приноси что-нибудь действительно хорошее.
Вести психологическую войну ради выбора пиццы – это, конечно, особый уровень абсурда. Потому уже чувствовал усталость, хотя всё ещё только начиналось.
В тот же вечер, ровно в семь, заехал в маленькую пиццерию неподалёку, забрал две фирменные пиццы, коробки ещё хранили тепло, пахли тестом и дымком печи, и отправился в штаб-квартиру Space Z.
– Обычно я бы устроил тебе полноценную экскурсию по комплексу…
Старк вышел меня встречать сам. Небритый, с красноватыми глазами, дёрганый, словно от каждого шороха. Было видно – он действительно неделями не вылезал отсюда.
– Ничего страшного. Экскурсия подождёт. Сегодня у нас дела поважнее.
Он скользнул взглядом по коробкам, которые я держал в руках, и едва заметно усмехнулся. Через несколько минут мы уже были внутри. Он открыл коробку и тут же нахмурился.
– Это совсем не то, что я имел в виду, когда говорил о пицце.
Наверняка он представлял себе жирный круг с потёкшим сыром и томатным соусом. А то, что лежало перед ним…
Скорее напоминало произведение искусства. Тонкое тесто, подпалённые края, аромат свежей зелени и молочного сыра. Пицца, которую отправляют в раскалённую печь всего на девяносто секунд, вымученную потом и упрямством повара.
– Это называется "Bianca Verde". Здесь вообще нет томатного соуса. Основа – итальянская "Fior di Latte".
– Пицца… без томатного соуса?
– Именно. Тесто – на естественной ферментации, без дрожжей, выдержка в холоде семьдесят два часа. Когда кусаешь, чувствуешь лёгкий, живой аромат брожения.
Уголок его рта дёрнулся.
– Вижу, ты заморочился. Но если честно, не фанат всей этой… нарядной пиццы.
– Просто ты ещё не пробовал нормальную.
– Не знаю… пицца без соуса…
Он бросил взгляд на стол. Там лежал флаер Papa Johns. На секунду мне показалось, что он сейчас закажет другую пиццу. Но он посмотрел на настенные часы, понял, что времени нет, и сдался.
"Чёрт, да он вообще никого не слушает".
Воевать с таким упрямцем даже за пиццу – удовольствие сомнительное. Потому мысленно вздохнул.
– Просто попробуй.
И протянул ему кусок. Он взял его с таким видом, будто оказывает мне одолжение, и откусил.
Выражение лица изменилось сразу. Он доел кусок целиком, не оставив даже корки, и медленно кивнул.
– Это… неожиданно хорошо. Правда.
"Хотя бы не врёт".
Он терпеть не мог, когда за него принимали решения, но качественные вещи признавал честно. Потом он быстро съел ещё три куска, вытер руки салфеткой и снова посмотрел на часы.
– Когда я сказал по телефону про двадцать минут – я не шутил.
Он поднял на меня взгляд.
– У нас осталось ровно семь минут. Зачем ты приехал?
