Иллюзия по имени Жизнь

Диорама

Щелчок – и над банкой зажёгся светильник, И рыбка упёрлась в холодный предел. И в миг тишины, словно старый будильник, За краем земли механизм заскрипел. Мы долго молились – и шёпот молитвы Глушил шестерёнок сухой перестук. А небо – лишь купол, где краской разлиты Созвездья – следы от испачканных рук. Кто раз этот скрежет расслышал сквозь стены, Тот домом свой кукольный дом не зовёт: Он краску сдирает, как пластырь, до вены И видит каркас и гнилой переплёт. Система протянет пустую личину И облик игрушечный – вместо лица: Надень – и не вспомнишь ни шва, ни причины. Спасёт тебя пластик от взгляда творца. Диорама Снята с мироздания крыша глухая, И кто-то огромный глядит с высоты. Мы в кукольном домике, слепо блуждая, Боимся признать торжество пустоты. Нам страшно поверить, что небо пустое, Что нет ни отца, ни великих идей. Мы лепим богов, золотим пресвятое, Чтоб скрыть положенье ничтожных людей. И в этой идиллии прочно и душно, Где каждый к рутине навечно пришит. Три тысячи мелких заданий послушно Игрушечный пластик исполнить спешит. Двенадцать разделов нелепого быта, Где только подручные средства в ходу. Но главная тайна надёжно сокрыта: Мы все в бутафорском сгораем аду. Вся наша трагедия – в мерках столовой. Воюем за чашки, за ложки, за стул. И некий создатель – ни злой, ни суровый – С ухмылкой на наш муравейник взглянул. Ему так наскучила вечность без дела, Что нужен забавный и странный сюжет. Играет от скуки. И в этом предела Для диких фантазий создателя нет. Я чувствую нити. Картонные стенки. Я так презираю дешёвый уют. Мы здесь разыграли нелепые сценки, Пока нас на свалку во тьму не снесут. Нас сводят, разводят, бросают в корзину, А мы, надуваясь, о счастье скорбим. Гадаем на гуще про нашу судьбину, И кольца мечтаний пускаем, как дым. А я ещё жив, как последняя маска, Всё так же на ниточках тихо вишу. Хоть роль так нелепа и выцвела краска, Я в правилах дома покорно дышу. Играйте со мною, незримые боги, Тяните за леску, ведите на суд. Я знаю, что ложны все наши дороги. Но я завершу этот жалкий абсурд.

Фантомный класс

Ты думал, что роль доиграешь до точки, Что нити порвутся и кончится срок. Но роли зубрились ещё с первой строчки – В том классе, где каждый заучен урок. Звенит – и не будит. Звенит – и опять Нас учат по кругу своё повторять. Осыпались стены, текстуры, портреты, И в раме оконной мерцает лишь тень. Мы бродим, в немую программу продеты, И боль прогоняется в тысячный день. И длится урок – до тех пор, пока в нас Система не выстрелит в заданный час. Фантомный класс Мерцает твой контур в оконном проёме, Стекая на парты густою смолой. Мы снова застряли в глухом водоёме, Накрытые мёртвой бетонной плитой. Пронзает сознание старый звонок, Стирая ошибки под новый виток. Сползает улыбка на школьном портрете, Из глаз вытекает казённый эфир. Мы самые страшные, лишние дети, Которых низвергнул искусственный мир. Протянешь из мрака чернильную кисть И тихо попросишь: «Мне память очисть». Стирая с доски силуэты созданий, Мы ждём перемены в погасшей дали, В осколках остывших, облупленных зданий, Где гнилью пропитан остаток земли. На стенах, как мелом, очертится след, А завтра проснётся фальшивый рассвет. Смеёмся взахлёб и глотаем ошибки, Мы слепо смакуем фантомную боль. Сквозь мёртвую кожу сочатся улыбки, Мы снова играем привычную роль. Ошибка Системы вернётся не раз, Мы снова воскреснем в назначенный час. Гнилые текстуры сползают по стенам, Фальшивая сказка уходит ко дну. И хлорка течёт по иссечённым венам, Я снова в объятьях твоих утону. Разбитые стрелки замедлят свой такт, Система оформит положенный акт. В пустом кабинете, лишённом надежды, Мы станем основой для новых цепей. Оставив на партах пустые одежды, Мы молча утонем в чернильнице дней. И скоро Система сорвётся на крик, Стирая с картона твой выцветший лик.

Эхо на детской площадке

Звонок отзвенел – но никто не бежит, И ржавые стонут качели. И время в песочнице тихо лежит, Бессмысленно ждущее цели. И эхо дрожит. Здесь детство скроили, как рынок, в ряды, Сровняли под общую стрижку, И горка ведёт только вниз, до беды, А цепь всё взлетает под крышку. Скрипит: «Где же ты?» А я – не ребёнок. Я – только проём, Фантомная рама без края, Где время кружит, как пустой водоём, Меня самого повторяя. И пусто кругом. Эхо на детской площадке Ты даже не понял, как время ушло, Стирая случайные лица. Полжизни, как пепел, во тьме замело, И больше уже не приснится. Осталось стекло. Как странно остаться ребёнком в груди, Один на один с пустотою, А все чудеса навсегда позади, Разбитые в пыль суетою. А что впереди? То чувство, что зреет с начала начал, Становится с возрастом шире, Как будто корабль потерял свой причал В огромном, бессмысленном мире. И ты умолчал. Как страшно за этим следить из окна – За лицами встречных прохожих, Где боль необъятна, а радость бедна И каждый на призрак похожий. И чаша полна. Я так бы хотел перестать размышлять, Отдаться живому волненью, И снова в глазах отраженьем сиять, И сдаться на волю свеченью – И просто дышать. Чтоб чьё-то лицо было рядом всегда: В моменты падений и взлётов, Где мы – это мы, без суда и стыда, Без масок и точных расчётов. Отступит беда. Но мир запрещает подобный сюжет, И мысли сбиваются в стаю. Увидеть тебя? Или выключить свет? И кто ты – я сам уж не знаю. Стирается след. Давай растворимся на шаре земном, На этой огромной площадке. Реален ли ты в этом мороке злом? Неважно. Оставим загадки. Останемся в нём. А если ты миф, я не стану кричать, Позволю планете кружиться. Я с детства привык в тишине наблюдать, Как мимо проносятся лица. Продолжу молчать.

Чашка с отбитой ручкой

Я досмотрел их всех – мелькнувших мимо лиц. А дома – тишина, и вещи не уходят: Они стоят в упор и глаз с меня не сводят, Щербатые, в пыли, без век и без ресниц. Средь них – одна, с утра у кухонной стены, Без ручки, в синеве застывшего узора, И смотрит на меня без гнева, без укора – Лишь сколом, тонким швом с изнанки белизны. Чашка с отбитой ручкой Четверг. Семь ровно. Щёлк. Сажусь за старый стол. Но в чайнике вода вскипеть не захотела. Я лью её в фарфор, в его сухое тело, Где много лет уже от ручки – только скол. Узор из синих роз художник не довёл: Наполовину – цвет, а дальше – надоело. Там – белое пятно, что так и уцелело, Как на листке, где штрих до края не дошёл. Её не выбросят. Вот так же и пылится Набросок в папке – жёлт, но целый и пустой. Беру её в ладонь. Тепло едва ли длится, Глазурь блестит, как лесть, над мутною водой. Всё гладкое здесь лжёт. Лишь скол – моя граница: Веду по ней – и кровь. Он режет, как живой.

Выключатель

Мой палец, липкий от пореза, Нашёл на стенке свой рычаг. Пластмасса – холодней железа. Мой палец, липкий от пореза, Нажмёт – и мир, как от надреза, Вздрогнет – и не уйдёт во мрак. Мой палец, липкий от пореза, Нашёл на стенке свой рычаг. Выключатель Щелчок – а свет погас не сразу: Он задержался, как слеза, Как пёс, не верящий приказу. Щелчок – а свет погас не сразу. Я разглядел, чего ни разу Не различали здесь глаза: Щелчок – а свет погас не сразу. Он задержался, как слеза. Светилось всё – уже без лампы, Ничьим, бумажным, плоским днём, Как сцена, где погасли рампы. Светилось всё – уже без лампы: Застыли вещи, словно штампы Ролей, и я – в ряду одном. Светилось всё – уже без лампы Ничьим, бумажным, плоским днём. Звук прибежал быстрее мрака На долю, на один удар, Как оттиск, сбой, примета брака. Звук прибежал быстрее мрака – Ни голоса, ни даже знака, Лишь в проводах холодный жар. Звук прибежал быстрее мрака На долю, на один удар. Я там живу – в зазоре, в доле Меж светом и его концом, Как с тем звонком когда-то в школе. Я там живу – в зазоре, в доле: Все встали – будто в общей роли, А я – на такт поздней, потом. Я там живу – в зазоре, в доле Меж светом и его концом. И даже тьма приходит позже, Чем приказал ей палец мой, В засохшей ранке, в стёртой коже. И даже тьма приходит позже. Стою во тьме – и я ведь тоже Уже ничей, ещё живой… И даже тьма приходит позже, Чем приказал ей палец мой.

Дверца шкафа

Тьма. Рука скользит по стенке, Ищет свет – находит дверь. Не рычаг – скорее зверь, Что живёт в своём застенке. Как в привычной, старой сценке, Скрип раздастся – тот, поверь… Тьма. Рука скользит по стенке, Ищет свет – находит дверь. Годы – все в одном оттенке, Без надежд и без потерь. Отвори её теперь – Сквозняком лизнёт коленки. Тьма. Рука скользит по стенке. Дверца шкафа I Дверца скрипнула – как встарь, Той же нотой, что звучала. Двадцать лет – одно начало, Как раскрытый вновь букварь. Нафталин, шинель, январь – Всё, что там годами спало. Дверца скрипнула – как встарь, Той же нотой, что звучала. Я и сам – дубовый ларь: Петли ржавые устало Повторяют, как бывало, Слово, вбитое в словарь: Дверца скрипнула – как встарь. II Вешалки звенят, как кости. Пустота в пальто висит. Чей-то шарф. А рядом спит Чей-то плащ – и тень от трости. Платья – как пустые гости: Ряд безликий – и молчит. Вешалки звенят, как кости. Пустота в пальто висит. Раздвигаю их без злости: Сзади – стенка. Не сквозит. Плотная, как сам гранит, Как надгробье на погосте. Вешалки звенят, как кости. III Ночью скрипнула сама – Той же нотой, как дыханье, Будто чьё-то ожиданье. Из неё сквозит – не тьма, Не подвал и не тюрьма – Белый холод без названья. Ночью скрипнула сама – Той же нотой, как дыханье. Я открыл. Платки, тесьма, Вешалок пустых бряцанье, А за ними – край, зиянье, Лист, где не было письма. Ночью скрипнула сама.

Пылинка в луче

Утро. Белизна Из открытого шкафа Стала вдруг пылью. Лист, где не было письма, Рассыпался на свету. Тихо скрипнула Дверь – и вылетело в свет Всё, что там спало: Нафталин, январь, шинель – Золотом на сквозняке. Пылинка в луче Щель в занавеске. Утро вставило свой луч, Как ключ – в замочек. Комната – как шкатулка – Приоткрылась на чуть-чуть. В луче – пылинки. Ни одна не спешит вниз, К полу, к темноте: Висят дольше, чем велит Закон из учебника. Золото – даром В комнате, где не было Ни гроша давно. Кто его здесь рассыпал, Тот не спросит обратно. Мне на ресницу Села пылинка – и мир Стал золотистым, Мягким, как в детстве, когда Смотришь сквозь слёзы на свет. Кот поднял лапу И пытается поймать Солнечный столбик. Свет – это то, что нельзя Взять, но можно потрогать. Тихо. Так тихо, Что слышно: пыль ложится На подоконник Мягче, чем падает снег В сказках, что слышишь на ночь. Луч – как лестница От окна до половиц, И по ступеням Кто-то крошечный сходит Медленно, как в полусне. Они танцуют – Без музыки, без пары, Просто от света, Как танцуют только те, Кого никто не учил. Я знаю: это – Кожа, время, старый дом, Мы – только раньше. Но пока светится луч, Мы золотые. Летим.

Глазунья

Луч сползает со стенки на стол, Золотистый, как пыль, на излёте, Он на чёрный чугун перешёл И свернулся в желток, как в дремоте. Мне когда-то казалось смешно Говорить с ним, как с маленьким братом: «Не растёкся? Держись!» Но давно Это слово мне снится набатом. Глазунья Разбиваю два ровных яйца – Сковородка шипит, оживая, – Два желтка, два живых озерца В белизне, как в бумаге без края. Я когда-то шептал им: «Держись!» – Полусонный, с ухмылкою франта, – Иногда, по утрам, верил в жизнь И в механику каждого кванта. Это слово я слышу везде: В батареях и в цифрах квитанций, Из-под крана, из капли в воде И из самых верховных инстанций. А желток и не знает о том, Что он – солнце из детской тетрадки, Что под ним – чугуна чернозём, А над ним – только тень от лопатки. Он дрожит. Его держит одна Невесомая плёнка, как веко. И, наверно, не толще стена, Что от неба хранит человека. Я шепчу ему снова: «Держись!» – Но теперь не с ухмылкою франта, А как шепчет Иллюзия-Жизнь: «Продержись – хоть ещё на два кванта». А второй не сдержался – и вот Растекается, медленно тая, Как рассвет над листом восстаёт. Я смотрю, ничего не спасая. Ем глазунью. Ни чуда, ни бед. Соль да хлеб, да железная вилка. Из приёмника – утренний бред, И тепло – от плиты до затылка. А в окне – первый пух, как намёк, Что июнь – на пороге. И реет Тополиный, безвесный клочок, И над детской площадкой светлеет. Разбиваю два ровных яйца – Сковородка шипит, оживая, – Два желтка, как два робких лица, В белизне, как в бумаге без края.

Тополиный снег

Доем. А за стеклом – июньский свет, И пух летит на ржавый детский двор. Мы ищем в нём чистейший, лёгкий след, Но нежность здесь удушлива, как хлор. Он – пепел сцен. Он – крошка кода. Яд, Что забивает горло всем подряд. Он режет взгляд, но мы глотаем влёт Свободы привкус – сладкий, как вино, А сами в грязь врастаем в свой черёд, И пух свинцовой грязью кроет дно. Свободы нет. Есть мёртвое стекло – За ним гниём. И нам почти тепло. Тополиный снег Июнь смеётся солнечным лучом, Деревья распускают белый снег. И пух летит, не зная ни о чём, Свой начиная невесомый бег. Он кружится, как сказка наяву, Ложась на изумрудную траву. В нём есть святая, зыбкая черта, Он делает наш город чуть нежней, Как будто бы сползает суета С измученных, ссутуленных людей. Он вьётся на ладонях ветерка, Скрывая грязь бетона и песка. Но этот снег – лишь едкая пыльца, Он лезет в горло, застилает взор. И нет у этой пытки ни конца, Как будто сверху вытряхнули сор. Летит повсюду белая чума, Сводя прохожих медленно с ума. Он забивает щели, как зола, Как тёплый пепел выгоревших дней. В нём прячется незримая игла, Что зашивает рот нам всё плотней. Смешавшись с грязью, потом и слюной, Он остаётся в луже под ногой. Так свет и мрак сплетаются в одно В июньском танце тополиных стай. Он серебрится, падая на дно, И создаёт фальшивый светлый рай. Но этот рай удушлив и колюч, Как запертый в гортани ржавый ключ. Вся наша жизнь – такой же летний пух, Иллюзия свободы на ветру. Снаружи бел, а в сущности – он глух К тому, что будет втоптан поутру. Мы так же кружим в солнечной пурге, Чтоб сгнить потом на чьём-то сапоге.

Запах свежескошенной травы

Пух втоптан в асфальт, и по серым газонам Идёт механизм, заглушающий плач. И запах – подарок бетонным районам – Сулит нам то лето, где солнце и мяч. Но не было лета – ни в детстве, ни после: Природу давно ампутировал нож, И в сотах бетонных, как в высохшей кости, Зелёный фантом – это баг, это ложь. Мы жадно вдыхаем его, как свободу, А это – от раны идущий сигнал. И память, жестокая, лжёт нам в угоду Про лето, которого мир не видал. Запах свежескошенной травы В бетонных дворах закипает работа, Срезают зелёную поросль ножи. Механика лета, слепая забота, И запах плывёт над асфальтом в тиши. Он кажется свежим, манящим, душистым, Напомнит о чём-то простом и живом. Под диском косилки, сверкающе-быстрым, Природа становится ровным ковром. Безмолвные стебли ложатся под леску, И брызжет их сок, как из раны, вокруг. И мы наблюдаем привычную фреску, Замкнув этот вечный, бессмысленный круг. Приятно вдыхать этот запах покорный, Идя на работу всё той же тропой, Где хаос природы, живой и проворный, Задавлен машинной, глухой тишиной. И нет здесь трагедий, и нет здесь печали, Лишь ровный, подстриженный, правильный слой. Мы всё под стандарт в этом мире сровняли, Оставив тот запах над серой землёй. Забудется запах ушедшего лета, Осядет на обувь зелёная взвесь. И кружится в космосе наша планета, Газон, что подстрижен, как задано здесь.

Запах озона и пыли

Острый запах грядущего, что не настало, Прорезает сухой аромат прошлых лет. То, что было, уйти отказалось устало, Оставляя в предчувствии медленный свет. Воздух полон искрящейся статикой бед – Катастроф, что случиться могли, да не стали. Мы вдыхаем меж прошлым и будущим след, Задыхаясь в свинцовой, глухой вертикали. В горле статика вязнет. Седеет паркет. Мироздание, пусто и трезво скрипя, Мне вгоняет под рёбра – как будто в ответ – Свой невидимый кол, не спеша, не щадя. Запах озона и пыли Здесь воздух пропитан озоном и пылью, Здесь горло саднит, как от гари, давно, Смирившись с тяжёлой, прогорклою былью, Я молча смотрю на немое кино. Как будто бы небо готовилось к буре, Копя электричество в серой груди. Но всё замирает в бетонной фактуре, И ливня, спасителя, больше не жди. Озон отдаёт пережжённым металлом, Искрит напряжением в стёртых глазах. А пыль оседает седым покрывалом, Слоясь на забытых, пустых голосах. Вдыхать эту взвесь – как глотать батарейки, Смешав их с опилками прожитых лет. Мы – ржавые гвозди в трухлявой скамейке, Которым давно оправдания нет. И пыль забивает гортань серой ватой, Озон коротит, бьёт током по вискам. Я в комнате этой, глухой и проклятой, Сдаюсь на съедение мёртвым часам. И вдруг – по стеклу – одинокая капля, Тяжёлая, мутная – и тишина. Я замер над нею, как серая цапля, – Но больше ни капли. Одна. Лишь одна. Ни свежего ветра, ни капли спасенья, Лишь статика в лёгких и привкус свинца. Удушливый запах больного мгновенья, В котором не видно ни дна, ни конца.

Бесконечный осадок

Та капля была не одна. Через ночь Пошёл он – без грома, без вспышек, без гроз, И капли – одна на другую точь-в-точь – Не смыли вчерашних, не высохших слёз. Мы верим, что утро – как чистый листок, Что каждый рассвет отмывает следы, Но в нас оседает за слоем песок Из опыта, пыли и горькой воды. Однажды он весом своим погребёт И лёгкость, и веру, и тихий свой храм. Вся жизнь – лишь стекла горьковатый налёт, Рассыпанный крошкой по чьим-то столам. Бесконечный осадок Холодные капли срываются вниз, Смывая с асфальта обрывки теней. Заплакан и чёрен промокший карниз В потоке пустых, одинаковых дней. Он падает с неба тяжёлой стеной, В нём нет ни надрыва, в нём нет и грозы. Он просто решил оставаться со мной, Как эхо застывшей, предвечной слезы. Размыты границы остывших квартир, И капли стучат по усталым костям. В воде растворяется выцветший мир, Стекая в решётки ливнёвок и ям. Он льёт своевольно, без цели и дна, Картечью косою стуча о стекло. И правит над нами одна пелена, Скрывая всё то, что во мраке ушло. Мы молча стоим под холодной водой, Смывая с подкорки остатки имён, Накрытые тусклой небесной слюдой, И каждый под нею теперь обречён. Внутри расцветает, как плесень, печаль, Нас тянет на дно водосточный поток. Мы смотрим сквозь стёкла в размытую даль, Где смят под ногами последний цветок. Стекает по пальцам густая слеза От старых ключей, что не вставить в замок. В потухших глазах замирает гроза, Оставив в груди ледяной островок. Мне кажется, дождь этот был здесь всегда, Размыв, как графит, очертания тел. И мы утекаем сквозь щели туда, Где стёрт человеческий скорбный предел. Под мерный аккорд остывающих струй, Что бьют по карнизам с тупой частотой, Я шлю тебе свой дождевой поцелуй, Наполненный этой сырой пустотой. И дождь никогда не прервёт свой полёт, Он стал нашей сутью, он стал нашим сном. Пока эта серая вечность идёт, Мы медленно таем за мутным окном.