Она посмотрела на часы.
Потом на Потапа.
— Давай.
Я отвернулся к бассейну.
Надо было что-нибудь сделать, иначе я бы слишком долго стоял с довольной улыбкой.
Виктор Семёнович поймал мой взгляд.
— Задвижку найду, — сказал он.
Я кивнул.
— Сначала размер уточните.
— Уточню.
* * *
Лидия Павловна ждала меня в приёмной.
Невысокая, аккуратная, с уложенными волосами и папкой, которую держала обеими руками.
По выражению лица было ясно: медведь мог радоваться сколько угодно, а документы сами себя подписывать не собирались.
— Алексей Михайлович, я с утра прошу.
— Помню. Сейчас посмотрю.
Мы прошли в кабинет.
Кеша сидел на жерди и спал, спрятав клюв в перья.
Я невольно почувствовал к нему уважение. Пока мы всем коллективом занимали медведя, он самостоятельно организовал себе дневной отдых.
Лидия Павловна разложила бумаги.
Я сел.
Первая ведомость оказалась понятной. Вторая потребовала пояснений. На третьей я попросил показать основание, и бухгалтер сразу раскрыла нужную страницу в папке.
Ничего сомнительного там не было.
Просто я не собирался ставить подпись под тем, чего не прочитал.
Постепенно лицо Лидии Павловны перестало выражать готовность к борьбе.
— Вы у Потапа были? — спросила она, когда я закончил.
— Был.
— Мне сказали, мёд брали.
Я поднял голову.
— Немного. Через кормовой отдел.
— Я не против мёда. Мне нужно, чтобы он через кормовой отдел и проходил.
— Будет проходить.
Она собрала подписанное.
Я придержал последний лист.
— И ещё. В буфете нужны детские порции. Обсудите с Риммой Михайловной, как правильно оформить. Чтобы мать могла купить ребёнку обед по его размеру.
— Это калькуляции менять.
— Значит, менять.
— Ассортимент определять.
— С неё ассортимент, с вас порядок учёта. Когда сможете принести предложение?
Лидия Павловна подумала.
— В понедельник.
— Хорошо.
Она сделала пометку.
— Только сразу предупреждаю: денег на реконструкцию буфета нет.
— Я пока котлету прошу разделить.
Бухгалтер посмотрела на меня поверх очков.
— С этого обычно начинается.
Кеша открыл один глаз.
— Цифры где?
Лидия Павловна, не оборачиваясь, прижала папку к груди.
— У меня.
И вышла.
* * *
Ближе к вечеру вернулась Вера.
Я к тому времени успел разобраться с частью бумаг, выяснить, что у Воронцова дома осталась ещё одна папка, и дважды машинально поискать в кармане телефон.
На третий раз поймал себя за руку.
Очень неприятное чувство. Как будто забыл не вещь, а ещё один способ думать.
Вера положила на стол лист.
— Сорок минут.
— Что?
— Потап занимался поленом, ветками и кормом сорок минут. Потом ушёл внутрь. Сейчас лежит.
Я прочитал её записи.
Время выхода. Что обнюхал. К чему подошёл. Сколько возился.
Почерк был быстрый, острый.
Внизу отдельно: «На обычный маршрут возвращался».
— Возвращался, — сказала Вера. — Дважды.
— За один день это не исчезнет.
— Я знаю.
Она произнесла это резко, потом вздохнула.
— Просто чтобы вы не решили, что мы всё исправили.
— Мы дали ему хороший кусок дня. Завтра дадим ещё. А дальше займёмся тем, почему остальной день у него такой.
Вера кивнула.
Я заметил на полях маленький рисунок: медвежья морда над поленом.
Она поймала мой взгляд и придвинула лист ближе ко мне, словно хотела спрятать рисунок среди записей.
— Это я пока наблюдала.
— Похоже.
— Уши великоваты.
— Ему не покажем.
Вера впервые за день улыбнулась без всякой осторожности.
В дверь заглянула Анна Сергеевна.
— Виктор Семёнович просит подойти к хозяйственным воротам.
— Что там?
— Говорит, дерево приехало.
Я посмотрел на часы.
— Уже отпилили?
— Он сказал: вы поймёте, когда увидите.
Мне сразу стало тревожно.
* * *
У хозяйственных ворот стоял грузовик.
В кузове лежали три толстых отрезка ствола, развилка, вывороченный пень и столько веток, словно соседний парк решил немного уменьшиться.
Виктор Семёнович разговаривал с водителем.
Заметив меня, махнул рукой.
— Успели до конца смены.
Я остановился у кузова.
Пень был замечательный. Массивный, с корнями, с налипшей землёй. Потап мог бы изучать его долго.
Если бы мы сумели протащить его через служебный проход.
— Это всё нам?
— Сергей Николаевич отдал. Из парка. У них после ветра два дерева снимали.
— А наша липа?
— И липа есть.
Я посмотрел на заместителя.
Он явно ждал одобрения.
— Хорошо, — сказал я. — Только в вольер пока ничего не несём. Вера с Аркадием Моисеевичем осмотрят. Потом решим, что куда и как крепить.
— Понятно.
— И Сергей Николаевич просто так отдал?
Виктор Семёнович отвёл взгляд.
— Ну, ему всё равно вывозить.
— Виктор Семёнович.
— Просил завтра зайти.
— По какому вопросу?
Заместитель потёр подбородок.
— У него тоже кое-что есть.
— Ещё дерево?
— Детская карусель.
Я медленно повернулся к нему.
— Какая карусель?
— Маленькая. Лошадки. Стоит третий год. Он говорит, у нас дети помладше, нам бы пригодилась.
За воротами гремел трамвай.
Из глубины зоопарка донёсся протяжный звериный голос. Потом другой.
Я посмотрел на пень.
На кузов.
На довольного заместителя.
— Сначала медведю воду, — сказал я.
— Конечно.
— Потом слонихе шланг.
— Уже принёс. В приёмной лежит.
Я не выдержал и улыбнулся.
Виктор Семёнович ответил осторожной улыбкой человека, который наконец понял, что его записная книжка снова кому-то нужна.
Мы отошли, чтобы рабочие могли подогнать тележку.
— А карусель что, совсем плохая? — спросил я.
Заместитель оживился.
— Посмотреть надо.
Вот теперь я узнал настоящего хозяйственника.
Ни одного лишнего обещания.
Только очень опасное «посмотреть надо».
Глава 3
Дома меня ждал фикус.
Он стоял на подоконнике, в большой кадке, и выглядел единственным существом, которое прежний Воронцов содержал без замечаний со стороны главного ветеринара. Земля была влажной, листья — чистыми. На одном поблёскивала капля.
Я потрогал её пальцем.
Потом поставил портфель на табуретку и пошёл осматривать квартиру.
Однокомнатная. Шкаф, диван, книжные полки. Ковёр над диваном. На кухне — стол с клеёнкой и два стула, хотя вторым, судя по стопке газет, давно никто не пользовался.
Память исправно подсказывала, где выключатель, как открыть заедающую форточку и почему левую конфорку лучше не трогать. Но чувства, что я пришёл домой, не возникало.
Я обнаружил в холодильнике яйца, кастрюлю с гречкой и кусок варёной колбасы. Понюхал колбасу. Подумал. Вернул обратно.
С яйцами договориться оказалось проще.
Пока они жарились, я достал обещанную папку. Она лежала на столе под газетой, ровно там, где и должна была.
Внутри нашлись документы по подготовке к лету, два письма из управления культуры и черновик докладной о состоянии зоопарка.
Я сел.
Воронцов писал убористо, с сильным нажимом. Несколько листов было перечёркнуто. На последнем, недописанном, он пытался объяснить, почему утверждённого плана недостаточно для ремонта инженерных сетей.
Я прочитал два абзаца.
Потом ещё раз.
Человек, в чьё тело я попал, видел проблемы. Нормально видел. Разобрал старые заявки, свёл суммы, отметил, что часть расходов просто переносили из года в год.
Вот только заканчивался его черновик просьбой «рассмотреть возможность оказания содействия».
Я долго смотрел на эту строчку.
Где-то в кухне зашипело масло.
Пришлось срочно возвращаться к ужину.
Яичница подгорела по краям, но середина уцелела. Я съел её прямо со сковородки, запил чаем и вымыл посуду.
На полке возле телефона стояла фотография женщины в зимнем пальто. Мать Воронцова. Жила в другом городе, звонила по воскресеньям. Память подкинула голос, запах пирогов, тесную прихожую.
Я отвёл глаза.
С этим тоже предстояло как-то жить.
До сна я успел выстирать рубашку и обнаружить в шкафу ещё три таких же. Воронцов, очевидно, считал, что однажды удачно выбранную одежду следует повторять.
Мне подходило.
На завтра я поставил будильник.
Он был круглый, металлический, с двумя колокольчиками сверху. Проверять, работает ли звонок, не стал. И без проверки было ясно, что в вопросах пробуждения эта вещь не склонна к переговорам.
Перед сном я открыл окно.
Из гастронома внизу выкатили что-то тяжёлое. Во дворе хлопнула дверь автомобиля. Две женщины обсуждали рассаду.
Дочь и внук остались там, куда я не знал дороги.
Я полежал с открытыми глазами, слушая незнакомый двор, потом перевернул подушку.
Утром нужно было прийти к Потапу.
С этой мыслью и заснул.
* * *
Будильник оказался страшнее попугая.
Кеша хотя бы сначала вдыхал.
Я вскочил, уронил с тумбочки книжку и несколько секунд искал кнопку на металлическом корпусе. Потом вспомнил, что кнопку искать не надо, и нажал на рычажок.
Тишина вернулась сразу.
За окном светило солнце.
На кухне я сварил два яйца, нарезал хлеб и посмотрел на колбасу.
Колбаса за ночь лучше не стала.
До зоопарка добрался на автобусе. Молодая женщина у окна уступила место старушке с огромной сумкой, старушка отказалась, женщина настояла. Сумку в итоге посадили, а обе стояли рядом и разговаривали.
Я вышел на своей остановке.
У ворот ещё не было посетителей. Сторож в выцветшем пиджаке открыл мне калитку и проводил взглядом.
— Рано сегодня, Алексей Михайлович.
— Хочу до открытия пройтись.
Он кивнул, словно давно ждал от меня именно этого.
Утренний зоопарк звучал иначе.
Без человеческих голосов всё было ближе: плеск на пруду, сухой стук копыт, скрежет тележки на хозяйственной дорожке. Из птичника доносился многоголосый спор, в котором ни одна сторона не собиралась уступать.
Марта уже вышла наружу.
Стояла в полосе солнца, медленно перебирала хоботом сено. За стеной слоновника рабочие снимали ограждение с законченного участка.
Фёдор Петрович заметил меня и поднял руку.
— Трубу вчера сменили. Сегодня заделывать будут.
— Шуметь ещё надо?
— Кусок остался. Договорились после обеда. Я её тогда заведу.
— Как новый шланг?
Служитель посмотрел на свёрнутую возле стены бухту.
— Длинный.
Он сказал это с такой осторожностью, будто слишком явное одобрение могло повредить резине.
Марта повернула голову.
Я благоразумно остался на дорожке.
— Сегодня без знакомства? — спросил Фёдор Петрович.
— Сначала документы подпишу. Потом можно и мокнуть.
Он усмехнулся.
У Потапа работа тоже началась.
Колодец был закрыт, рядом стояло ограждение. Миша вчера успел закончить в обезьяннике и вместе с помощником из хозяйственной бригады поставить временное перекрытие слива. В чашу налили немного воды для проверки. Медведь оставался во внутреннем помещении и выражал по этому поводу мнение, слышное через дверь.
На стенке бассейна темнела карандашная отметка.
Под ней вода.
Ниже, чем хотелось бы.
Нина стояла рядом с Верой.
— Ушла? — спросил я.
— Немного, — ответила Вера. — До вечера понаблюдаем. Но не как раньше.
Я присел возле чаши, не заходя за ограждение. В углу, где раньше замазывали трещину, поверхность была темнее.
— Покажите каменщику. Пусть сначала разберётся с основанием. Ещё один слой сверху нам не нужен.
— Виктор Семёнович его ищет.
— Хорошо.
Потап шумно втянул воздух за дверью.
— И вас ищут, — добавила Нина. — Из парка звонили.
* * *
В приёмной пахло свежим чаем.
Анна Сергеевна поставила передо мной стакан.
— Сергей Николаевич ждёт в половине десятого. Говорит, потом у него репетиция.
— Он выступает?
— У него выступают. Разница, по его словам, небольшая.
Я заглянул в кабинет.
Кеша висел на стенке клетки вниз головой и пытался дотянуться клювом до щеколды. Старания сопровождались негромким металлическим звоном.
— Утром закрыт?
— Уборка была. Сейчас Нина Ивановна из птичника зайдёт, выпустит.
— Он открывает?
— Эту пока нет.
Попугай замер.
Я посмотрел на него.
— Не слушай.
Он подтянулся на лапах и перебрался на жердочку с видом человека, которого напрасно заподозрили в интересе к чужой собственности.
Анна Сергеевна протянула мне листок.
— Ещё звонил Игорь Борисович. Просил в понедельник сообщить, что у нас с подготовкой к лету. Коротко.
Я посмотрел на стол, на котором вчера лежали две толстые папки.
— Сделаем коротко.
— Я так и сказала.
— А если спросит раньше?
— Скажу, готовите.
Кеша внимательно слушал.
— Алексей Михайлович занят, — сообщил он.
— Вот, — сказала Анна Сергеевна. — Хотя бы один понимает.
Я допил чай и пошёл за Виктором Семёновичем.
* * *
Сергей Николаевич встретил нас возле маленькой сцены.
На сцене две девочки в спортивных купальниках пытались развернуть ленту, третья придерживала большой картонный цветок. Женщина у магнитофона что-то объясняла им, перекрывая музыку.
— Сначала поклон! Потом уходите! Лена, цветок не между ног!
Директор парка махнул нам рукой и отступил подальше от динамика.
Крепкий мужчина лет под пятьдесят, с загорелой шеей и широким лицом. Рука при пожатии оказалась тёплой и сильной.
— Ну что, коллега. Осваиваетесь?
— С переменным успехом.
— Слышал, Марта приняла.
Виктор Семёнович отвернулся.
Я посмотрел на обоих.
— Она кому-нибудь ещё сегодня позвонила?
Сергей Николаевич рассмеялся.
— Да у нас рабочие ваши со своими обедают. К вечеру весь парк знал.
Мы пошли по боковой аллее.
Здесь было шумнее и ярче, чем в зоопарке. Над дорожкой висели флажки, у павильона ремонтировали вывеску, возле тира женщина протирала прилавок. Колесо обозрения медленно двигалось пустым. Наверху на фоне неба проплывала красная кабинка.
Я невольно прикинул расстояние от входа до касс, ширину аллеи и расположение ларьков.
Сергей Николаевич заметил мой взгляд.
— У вас звери, у нас механика. У вас кормить надо, у нас смазывать. А выслушиваем всё равно одинаковое.
— «Почему не работает»?
— «Почему платно».
За хозяйственным корпусом стоял длинный навес.
Под ним обнаружились лодки без вёсел, стопка секций ограждения и карусель.
Четыре лошадки и две небольшие повозки.
Лошадки — две белые, голубая и рыжая, с красными сёдлами и чёрными копытами. Краска местами облезла, но морды сохранили выражение благородной готовности возить детей куда угодно по кругу.
Я остановился.
Сергей Николаевич усмехнулся.
— Нравится?
— Сначала посмотрю.
— Сразу видно: наш человек.
Вблизи карусель выглядела скромнее. На платформе вздулась краска, у одной лошадки отсутствовала ручка. Кожух привода сняли и положили рядом.
Я присел, не касаясь механизма.
— Почему остановили?
— Редуктор шумел. Потом новую получили, эту убрали. Хотели восстановить, руки не дошли.
— Паспорт есть?
Сергей Николаевич глянул на Виктора Семёновича, потом на меня.
— Есть.
— Записи по ремонтам?
— Найдём.
— Вот с них и начнём.
Я встал и обошёл платформу.
В парке развлечений, которым я руководил раньше, подобная машинка затерялась бы за первым же павильоном. Здесь она могла стать важной вещью. Невысокая посадка, понятное движение, места на лошадках и в повозках. Ребёнок после живой слонихи садится на собственную лошадь, мать машет ему с дорожки, отец делает снимок.
Я уже видел и очередь, и ограждение, и скамейку для бабушки.
Потом увидел ржавчину под краем платформы.
И вернулся к настоящему.
— Что вы за неё хотите?
Сергей Николаевич развёл руками.
— Чтобы забрали. Через управление оформим передачу. У нас место занимает, у вас, может, пользу принесёт.
Виктор Семёнович слегка подался вперёд.
Я поднял ладонь.
— Документы, осмотр специалиста, стоимость восстановления. До этого никуда не везём.
Заместитель снова встал ровно.
— Само собой, — сказал Сергей Николаевич.
— И перевозка с монтажом тоже в расчёт. Мне надо понять, сколько будет стоить рабочая карусель у нас на территории.
Коллега потёр щёку.
— Вы раньше по аттракционам занимались?
Я посмотрел на голубую лошадь.
Ещё один вопрос, на который хотелось ответить честно и невозможно было ответить полностью.
— Занимался разными хозяйственными вопросами.
— Видно.
Он наклонился, поднял с платформы сухой лист и отбросил в сторону.
— Другой бы уже машину искал. Бесплатно же.
— У меня медведь пока без воды. Если выбирать между ним и редуктором, редуктор подождёт.
Сергей Николаевич посмотрел на меня уже без улыбки.
Потом кивнул.
— Механик наш в понедельник будет. Подойдёте?
— Подойдём. С паспортом.
— Найду паспорт.
Мы вышли из-под навеса.
На аллее маленький мальчик тащил мать к закрытому павильону. Мать объясняла, что ещё рано. Мальчик считал, что рано — это когда он спит.
Сергей Николаевич проводил их взглядом.
— Вот такие к вашим зверям идут, — сказал он. — А потом устают. До нас уже редко добираются.
— Зато ваши спрашивают, где у нас выход.
— А где он у вас? Я в прошлом году племянника водил, через склад вышли.
— Знаю. Занимаемся.
Я посмотрел вдоль ограды, отделявшей две территории.
— Давайте начнём с указателей. У вас поставим, где вход в зоопарк. У нас — как пройти к вам. С расстоянием. Чтобы человек понимал: ещё десять минут пешком, а не неизвестность за кустами.
— Нам рисовать кто будет?
— Найду. Сначала текст и направление согласуем.
— Это можно.
Он протянул руку ещё раз.
На сцене снова включили музыку. Девочки сделали поклон, цветок накренился, но устоял.
Хорошее было утро.
Карусель я ещё не получил.
Зато и ремонтировать её за неизвестные деньги пока не обязался.
* * *
К обезьяннику я вышел со стороны пруда.
Виктор Семёнович ушёл искать каменщика. Я решил пройти через посетительские дорожки: хотелось увидеть, как работает вчерашний указатель.
Указатель работал.
Это обнаружилось сразу.
Впереди шли дед с внуком. Дед прочитал надпись, кивнул сам себе и повернул налево. Внук по дороге успел наступить на четыре трещины и перепрыгнуть пятую.
У обезьянника стояла толпа.
Слишком плотная для обычного пятничного утра.
Я услышал смех, а потом чей-то голос:
— Смотри, смотри, сейчас затянется!
Прибавил шаг.
Старый шимпанзе сидел на невысоком деревянном помосте возле решётки.
В пальцах у него белела сигарета.
Он поднёс её к губам, подержал, выпустил тонкую струйку дыма.
Толпа загудела.
Мужчина в рубашке с короткими рукавами наклонился к стоявшему рядом мальчику:
— Видал? Прямо как дядя Витя.
Шимпанзе посмотрел на него.
Потом на остальных.
Я подошёл к барьеру.
— Кто дал сигарету?
Смех стал тише.
Мужчина выпрямился.
— Да он сам просит.
В руке у него была открытая пачка.
— Я спросил, кто дал.
Он пожал плечами.
— Я. А что такого? Он тут всегда...
— Уберите пачку. И отойдите от барьера.
Мужчина посмотрел на меня с раздражением.
— Вы кто?
— Директор.
Несколько человек повернулись.
На лице мужчины появилось выражение, которое я за свою работу видел часто: лёгкое нарушение внезапно обретало неудобного свидетеля.
— Тут табличка мелкая. Я не читал.
— Теперь я сказал.
Шимпанзе тем временем снова приложил сигарету к губам. Его взгляд скользил по людям. Он явно ждал следующей порции шума.
Я обернулся к женщине в рабочем халате, вышедшей из боковой двери.
— Его можно увести?
— Федя! — позвала она. — Иди сюда.
Шимпанзе повернул голову.
Женщина показала миску из-за внутренней решётки.
Федя ещё секунду посмотрел на толпу, потом поднялся и ушёл к служебному проходу. Сигарету унёс с собой.
Толпа разочарованно зашевелилась.
— А теперь мы чего смотреть будем? — спросил кто-то.
— Других обезьян, — ответил я. — Они сегодня не курят.
Мальчик возле мужчины с пачкой засмеялся.
Мужчина посмотрел на него, убрал сигареты и повёл к выходу.
Я дождался, пока служительница закроет переход и позовёт меня к боковой двери.
— Сигарету бросил, — сказала она. — Я убрала.
— Давно это у него?
Она вздохнула.
— Да сколько я здесь работаю. Прежние ещё приучили. Посетители. Он рукой показывает, ему суют. Мы гоняем, а попробуй за всеми уследи.
— Сегодня понаблюдаем за ним. Ветеринару сообщите.
— Уже послала.
Внутри Федя сидел на полке и жевал.
Теперь, без публики, он выглядел совсем иначе.
Тяжёлые надбровья, седоватые волоски на подбородке, внимательные глаза. Большая ладонь лежала на колене. Второй рукой он выбирал из миски еду.
Он посмотрел на меня.
Я остановился на расстоянии.
Федя прожевал, прижал два пальца ко рту и вытянул руку.
— Нет, — сказал я.
Он повторил жест.
— Тоже нет.
Служительница устало покачала головой.
— Вот так с утра до вечера. Особенно к мужчинам.
Федя перевёл взгляд на неё, затем снова на меня.
Рука опустилась.
У нас в зоопарке имелось два животных, испорченных хулиганствующими элементами.
Одно уже руководило канцелярией.
Второму досталось хуже.
* * *
Вера пришла быстро.
Выслушала, заглянула к Феде и стиснула челюсти.
— Опять.
— Часто?
— Бывает. Я просила дежурство на выходные. У нас один человек на зал и наружные клетки.
Я посмотрел на посетительскую дорожку.
Служительница из своего прохода видела лишь часть ограды. Остальное закрывал выступ здания. Перед наружным вольером барьер подходил слишком близко к решётке, а под ногами уже образовалась тропинка там, где посетители обходили его сбоку.
Табличка действительно была маленькая.
Слов «не курить» на ней не было. Там запрещалось кормить животных.
— На сегодня сюда дежурного, — сказал я. — Я поговорю с Анной Сергеевной, найдём кого направить. Проход сбоку закрыть, барьер отнести. Постоянное ограждение посмотрим с Виктором Семёновичем.
Вера кивнула.
— И табличку нормальную, — добавил я. — Про сигареты отдельно.
— Напишут, что директор запрещает курить обезьяне.
— Пусть приходят курить ко мне. Посмотрим, понравится ли им компания.
Федя негромко стукнул ладонью по полке.
Мы оба повернулись.
Он следил за разговором.
— Ему надо дать что-то взамен, — сказала Вера.
— Конечно.
— Только не сигареты из морковки.
Я посмотрел на неё.
— Было?
— Советовали.
Мы помолчали.
— Что он любит делать? — спросил я.
— Всё разбирать. Узлы. Коробки. Если достанет пуговицу, будет крутить, пока не оторвёт. Щеколды хорошо понимает.
Федя вытянул губы и тихо причмокнул.
— Вчера у Миши отвёртку пытался выпросить, — добавила служительница. — Через решётку.
— Получил?
— Нет. Миша её в карман спрятал.
Я вспомнил Кешу возле щеколды.
Похоже, интерес к хозяйственным инструментам здесь был общим.
— Начнём с простой коробки для корма, — сказал я. — Чистой, без скоб и всякого лишнего. Сложим внутрь часть того, что ему положено. Пусть открывает. Вера, с Аркадием Моисеевичем согласуйте и останьтесь посмотреть. Если начнёт есть картон, этот вариант уберём.
— Есть картон он не любит. Рвать любит.
— Значит, будет что рвать.
— Но это на пять минут.
— Найдём ему следующие пять.
Она посмотрела на меня и кивнула.
Я не рассчитывал, что коробка отменит привычку, которую годами подкрепляли сотни людей. Но оставить Федю с пустыми руками и ждать, пока он сам станет образцовым, было бы совсем уж лениво.
* * *
Анна Сергеевна выслушала меня и сняла трубку.
Через несколько минут выяснилось, что до обеда у обезьянника сможет постоять сотрудница экскурсионного отдела, а после обеда — рабочий, закончивший разгрузку.
На выходные требовалось отдельное решение.
Я записал.
— Опять Федя? — спросила секретарь, положив трубку.
— Он.
— У него и в книге жалоб было. Одна женщина написала: дети смотрят и учатся.
— Правильно написала.
— А через две страницы другая: почему не показывают, как обезьяна курит.
