Павел Смолин
Зоопарк 1988
Глава 1
За полчаса до смерти я согласовал покупку трёх дорожных щёток для слонихи.
— Алексей Михайлович, — сказала бухгалтер, — вы только посмотрите, что мне принесли.
Я посмотрел.
В заявке значились щётки полипропиленовые, усиленные, для коммунальной техники. Три штуки. Ниже стояла подпись заведующей отделом хоботных.
— Хорошие щётки, — сказал я.
— У нас нет такой машины.
— Зато у нас есть слон.
Бухгалтер сняла очки.
За двенадцать лет работы в зоопарке она научилась принимать многое. Покупку холодильника для сверчков. Оплату перевозки тридцати килограммов навоза из другого города. Пластиковые бочки, которые медведи уничтожали с такой скоростью, словно получали за это премию.
Но щётки для коммунальной техники её почему-то задели.
— Ей чесаться, — пояснил я. — Закрепят на столбах. Сейчас она трётся о край ворот, портит кожу и ворота. Пусть лучше портит щётки.
— Так бы сразу и написали.
— «Для чесания слона»?
— «Для оборудования вольера». Вы же директор.
Я исправил формулировку, подписал заявку и пошёл смотреть, что строители сделали с водостоком у нового павильона.
Они сделали его в сторону посетителей.
Работал я директором одного из крупнейших зоопарков страны. До этого восемь лет руководил парком развлечений, откуда вынес два полезных знания: людей всегда приезжает больше, чем предусмотрено туалетов, а слова подрядчика «тут буквально на час» могут означать что угодно, вплоть до смены геологической эпохи.
К пятидесяти восьми годам я умел читать сметы, ругаться без повышения голоса и отличать довольного носорога от носорога, к которому лучше не подходить.
Последнее умение за пределами работы применялось редко.
В тот день шёл мелкий тёплый дождь. На дорожке перед павильоном мальчик лет пяти стоял в жёлтом дождевике и старательно подпрыгивал в луже. Его отец держал над ними обоими зонт, который никого не спасал.
— Пап, а выдры тоже мокнут?
Я замедлил шаг.
Отец задумался. Было видно, что до выдр его день складывался сравнительно просто.
— Только снаружи, — подсказал я.
Мальчик посмотрел на меня с уважением.
Вот за это я и любил свою работу. За возможность время от времени сказать человеку что-нибудь действительно важное.
Строителям я объяснил, куда должна уходить вода. Потом мне позвонила дочь. У внука выпал первый молочный зуб, и по этому поводу в семье обсуждался размер вознаграждения.
— Дед, а сто рублей — это мало? — спросил он.
— Смотря за что.
— За зуб.
— За один нормально. Оптом дешевле.
Дочь велела мне не учить ребёнка коммерции, а ребёнок потребовал уточнить слово «оптом».
Мы договорились созвониться вечером.
До парковки оставалось перейти служебный проезд.
Я помню белый фургон, слишком быстро вывернувший из-за живой изгороди. Помню, как водитель повернул ко мне лицо. Очень молодое и совершенно растерянное.
Удара почти не помню.
Только мокрый асфальт перед глазами и нелепую досаду: телефон упал в лужу, а я ещё не договорил с внуком.
Потом не стало ни дождя, ни боли.
* * *
Пахло бумагой, нагретой мебелью и яблоком.
Я открыл глаза.
Перед лицом лежала раскрытая папка. Левая щека прилипла к листу, на котором фиолетовыми буквами было отпечатано: «Справка о выполнении плана».
Какое-то время я смотрел на эти слова.
Потом осторожно выпрямился.
Подо мной скрипнуло кресло.
Кабинет был чужой. Высокий потолок, две широкие створки окна, тюль, пожелтевшая по краям. Шкаф с папками. Графин на подносе. Телефон из чёрной пластмассы с диском, в отверстия которого надо было засовывать палец.
Над шкафом висел Ленин.
Я посмотрел на него, потом на телефон, потом на собственные руки.
На правой не было старого шрама. Кожа на костяшках разгладилась. Обручального кольца тоже не было, но оно у меня отсутствовало и до фургона.
Я поднял руку к лицу.
Подбородок оказался другим.
Вот тогда мне стало страшно.
Не так, чтобы кричать или бежать. Просто внутри вдруг образовалась пустота, и я несколько раз вдохнул, прежде чем в лёгкие начало попадать достаточно воздуха.
Фургон.
Дождь.
Я лежал на асфальте.
А теперь сидел в чужом кабинете и трогал чужое лицо.
На краю стола стоял перекидной календарь.
19 мая 1988 года.
Я закрыл глаза.
И почти сразу понял, кому принадлежит кабинет.
Алексей Михайлович Воронцов. Тридцать шесть лет. Директор городского зоопарка. Назначен двадцать три дня назад. До этого — работа в управлении культуры, экономическое образование, развод, однокомнатная квартира в доме с гастрономом на первом этаже.
Сведения появлялись без голоса и картинок, но с неприятной уверенностью, с какой вспоминаешь собственный адрес.
Я знал, в каком ящике лежат ключи. Знал, что у секретаря больное колено. Знал, что вчера обещал кому-то подписать ведомость.
И при этом отлично помнил дочь, внука и белый фургон.
Меня звали Алексей Михайлович.
Этого человека — тоже.
Совпадение было настолько мелким на фоне остального, что почему-то особенно злило.
Кто он? Куда делся? Почему я?
Воронцов утром пришёл на работу с головной болью. Выпил таблетку. Попросил полчаса его не беспокоить.
Дальше в его памяти ничего не было.
Я опустил взгляд на молодые руки.
Если это смерть, то устроена она как-то очень по-хозяйственному. Даже должность менять не пришлось.
А дочь?
Вечером она будет звонить мне. Потом ещё раз. Потом ей позвонят сами.
Я сжал край стола.
— ЧЁ ДРЫХНЕШЬ, ГНИДА?!
Я дёрнулся так, что коленом ударил снизу по столешнице.
Графин подпрыгнул.
За моим правым плечом, на толстой жерди у окна, сидел большой сине-жёлтый ара.
Он наклонил голову и посмотрел на меня круглым светлым глазом.
— Работаем! — сообщил попугай.
Несколько секунд мы молчали.
— Это ты? — спросил я наконец.
Попугай поднял лапу к клюву. В лапе был кусок яблока.
Ответ он счёл излишним.
Я отвернулся, выдохнул и растёр колено.
Болело убедительно.
В дверь постучали.
— Алексей Михайлович, вы проснулись?
Женщина лет сорока пяти вошла с папкой под мышкой. Серое платье, собранные волосы, внимательные глаза. Перед самым порогом она чуть придержала дверь, чтобы та не ударила о стену.
Анна Сергеевна.
Имя пришло само.
Она посмотрела на меня, затем на графин.
— Опять Кеша?
— Он всегда так?
— Только когда вы спите.
Попугай аккуратно откусил яблоко.
— Или когда ему кажется, — добавила Анна Сергеевна.
Я оглядел жердь, ветвистую корягу, большую клетку с открытой дверцей. Под всем этим лежали газеты. На шкафу рядом обнаружилось несколько погрызенных папок.
— А почему он здесь?
Секретарь помедлила.
— Вы же сами распорядились пока оставить.
— Напомните.
Она посмотрела на меня внимательнее.
— Из экспозиции убрали. После жалобы.
— Одной?
— Письменной — одной.
Я снова повернулся к птице.
Кеша чистил клюв о жердь с видом сотрудника, которому нечего скрывать.
— Вера составила докладную, — продолжила Анна Сергеевна. — Птица испорчена хулиганствующими элементами.
Я потёр лицо.
— Долго портили?
— Судя по результату, не первый год.
— Понятно.
— Чай вам сделать? Вы бледный.
Чай был хорошей мыслью. Чай принадлежал к вещам, устройство которых пока не вызывало вопросов.
— Сделайте. И окно чуть прикройте. Его не продувает?
— Нет. Тут только верхняя створка открыта.
Я кивнул.
На стол легла папка.
— Это на подпись. Лидия Павловна просила до обеда. Виктор Семёнович с утра на базе, будет позже. Аркадий Моисеевич у верблюдов. А Вера Лебедева уже второй раз приходит.
— Что у неё?
— Со слонихой что-то. И со школой.
— Одновременно?
— Сами знаете — беда не приходит одна.
Из приёмной донёсся телефонный звонок.
Анна Сергеевна даже не повернула головы.
Кеша перестал жевать.
Звонок оборвался.
— Не покупайтесь, — сказала секретарь. — Он трубку ждёт.
— Зачем?
— Ему нравится.
Попугай поглядел на неё и чужим, удивительно похожим на её собственный голосом произнёс:
— Алексей Михайлович занят.
— Вот! — Анна Сергеевна с удовольствием указала пальцем на клетку и вышла.
Я остался сидеть.
За окном шумели деревья. Где-то далеко загудел мотор, послышались детские голоса.
У меня было чужое тело, чужая жизнь и несколько десятков вопросов, на которые никто в этом кабинете ответить не мог.
Зато со слонихой я хотя бы мог разобраться.
Я взял чистый лист.
Сверху написал: «Сегодня».
Ручка оказалась непривычно тонкой.
Потом посмотрел на дату и убрал лист в ящик.
Об остальном — позже. Не потому, что оно стало менее важным. Просто сейчас я не выдержал бы ещё десяти минут наедине с этой мыслью.
— Работаем, — тихо сказал я.
Кеша одобрительно хрустнул яблоком.
* * *
Вера Лебедева вошла, когда я пил чай — Анна Сергеевна не пустила сразу к слону.
В чужой памяти Вера значилась как человек неудобный.
Вживую оказалась молодой женщиной в выцветшей зелёной куртке, с короткими тёмными волосами и карандашом, воткнутым за ухо. На манжете белела засохшая известь.
— Алексей Михайлович, надо прекращать работы.
Я поставил стакан в подстаканнике на стол.
— Какие?
По её лицу было видно, что подобного вопроса она ждала.
— За слоновником. Компрессор. Я вчера говорила Виктору Семёновичу, сегодня мастеру. Марта второй день не выходит.
— Ест?
Вера на секунду задержала взгляд на моём лице.
— Ест.
— Ночью ложилась?
— Фёдор Петрович говорит, да.
— Когда запустили компрессор?
— Вчера утром.
— До этого выходила?
— Да. Но дело не только в ней. Там у нас тропу перекопали, люди идут через хозяйственный двор. Я просила ограждение переставить, мастер сказал, у него наряд на ремонт, а не на посетителей.
Я допил чай.
— А школа?
— Сорок два человека из района. Начальные классы. Они на автобусе приехали, им через час обратно. Учительница говорит, дети полгода собирались посмотреть слона.
— Остальных зверей посмотрели?
— Посмотрели. Им нужен слон.
Это было понятно. Я работал в зоопарке достаточно долго, чтобы знать: ребёнок может с удовольствием увидеть двести животных и потом всю дорогу домой грустить о двести первом.
Я отставил пустой стакан и поднялся.
Вера не сдвинулась с места.
— Вы куда?
— К слону.
Она убрала за ухо выбившуюся прядь и нащупала карандаш.
— Сейчас?
— А у нас назначено на другое время?
— Нет.
— Тогда идём.
Пиджак висел на спинке соседнего стула. Я надел его и обнаружил в кармане мятый автобусный билет, носовой платок и ключи.
На стене возле двери было небольшое зеркало.
В нём стоял незнакомый мужчина с моим выражением лица.
Темноволосый, худощавый, с прямым носом и складкой между бровями. Молодой. До неприличия молодой.
Я поправил воротник и отвернулся, пока Вера не успела ничего заметить.
В приёмной Анна Сергеевна подняла глаза.
— Надолго?
— Начнём со слоновника.
Она вынула из ящика блокнот и протянула мне.
— Возьмите. В прошлый раз вы на обороте заявления записывали.
Я поблагодарил.
Уже в коридоре за спиной раздалось:
— Цифры где?!
Вера скосила глаза на дверь кабинета.
— Осваивается, — сказала она.
* * *
На улице стоял май.
Тот самый, который потом почему-то всю жизнь кажется лучше нынешнего.
Над дорожками смыкались молодые листья. Пахло влажной землёй, сиренью и чем-то жареным со стороны буфета. По асфальту прошла женщина в белом халате с двумя эмалированными вёдрами. Из одного торчали морковные хвосты.
На дальней аллее отец в светлой рубашке нёс на плечах девочку. Девочка держалась за его уши и задавала вопросы с такой скоростью, что отвечать на все не было никакой возможности.
— А крокодилы спят? А стоя? А почему? А ты умеешь?
Отец остановился у указателя.
Указатель обещал ему направо обезьянник, налево хищников, а прямо — ничего. Стрелка с третьей дощечки отвалилась, оставив два ржавых шурупа.
Я машинально занёс это в блокнот.
Вера заметила.
— На ремонт подавали.
— Давно?
— Осенью.
Дорожка была чисто подметена. Урны — целые, с новой зелёной краской поверх старой. У клумбы на корточках сидела пожилая работница и рыхлила землю узкой железной лопаткой.
Место не было заброшенным.
Его просто очень долго чинили по кусочку, когда удавалось достать доску, краску или свободного человека.
На лавочке у пруда мальчик в матроске ел булочку. Рядом бабушка держала бумажный пакет и с тревогой наблюдала за лебедем.
Лебедь наблюдал за булочкой.
У обоих были серьёзные намерения.
Я поймал себя на том, что начинаю различать привычное. Где собирается очередь. Где маме с коляской придётся съехать с дорожки. На какой скамейке к полудню будет невозможно сидеть из-за солнца.
От этого становилось легче.
У медвежьего вольера пришлось остановиться.
Большой бурый самец шёл вдоль решётки.
Разворот у стены.
Семь шагов обратно.
Снова разворот.
На бетоне темнела вытертая дуга.
— Потап, — сказала Вера.
Я посмотрел на пустую чашу бассейна, металлическую дверь берлоги и обрубок бревна в дальнем углу.
Медведь дошёл до стены. Качнул головой. Повернулся.
— Давно так ходит?
— Давно.
— Вода?
— Бассейн течёт. Если наполнить, за ночь уйдёт.
Я сделал ещё одну запись.
Из-за спины донеслось:
— Мишка зарядку делает.
Мать объясняла мальчику, почему зверь всё время ходит туда-сюда.
Вера посмотрела на меня. Я ничего не сказал.
На первой прогулке нельзя было исправить весь зоопарк. Даже если очень хотелось.
Мы пошли дальше.
У поворота уже слышался компрессор.
Он стоял за кирпичной стеной слоновника и работал так, будто пытался продавить в земле ещё один подвал. Гул отдавал в подошвы. За временным ограждением двое рабочих разбивали старую отмостку.
Между ограждением и кустами оставили проход, в который взрослый человек помещался боком.
Навстречу нам вышла женщина с коляской. Передние колёса попали в рыхлую землю. Она потянула ручку, коляска накренилась.
Я подхватил её за раму.
Вера придержала ограждение.
Внутри коляски проснулся ребёнок, посмотрел на меня с тяжёлым неодобрением и снова закрыл глаза.
— Спасибо, — сказала женщина. — А к слону как пройти?
— Сейчас покажем.
За поворотом обнаружилась школа.
Дети сидели на бордюре, стояли у барьера, заглядывали в тёмный проём слоновника. Две учительницы пытались одновременно пересчитать всех и отговорить троих от знакомства с местными муравьями.
На сухом бетоне наружного выгула лежала ветка.
Слона не было.
— Вот, — тихо сказала Вера.
Высокая учительница заметила нас и сразу подошла.
— Скажите, пожалуйста, она сегодня выйдет?
Я посмотрел на проём.
В глубине мелькнул край серого уха.
— Попробуем разобраться.
— Просто мы издалека. Нам сказали, здесь слон.
В её голосе не было претензии. Только усталость человека, который привёз сорок два чужих ребёнка за сто километров и теперь чувствует себя виноватым перед каждым.
— Здесь слон, — подтвердил я. — Очень настоящий.
За моей спиной мальчик с торчащими ушами спросил:
— А он нас видит?
Я повернулся.
— Скорее всего.
— А чего не идёт?
— Давай узнаем.
* * *
Старший служитель слоновника оказался невысоким сухим мужчиной с крупными кистями рук.
Он вышел из служебной двери, вытирая ладони ветошью. На нас с Верой посмотрел хмуро.
Фёдор Петрович. Шестьдесят три года. С Мартой больше двадцати лет.
— Не больная она, — сказал он сразу.
— Я и не говорю, что больная.
— Аркадий Моисеевич был. Всё посмотрел.
Я кивнул.
— Покажете?
Он помедлил, затем открыл дверь.
Внутри было тепло. Пахло сеном, зверем и влажным бетоном.
Марта стояла в глубине помещения. Огромная, с сухими светлыми складками на коже, маленькими глазами и порванным краем одного уха. Когда мы вошли, она повернула голову.
Я остановился за ограждением служебного прохода.
Хобот потянулся в нашу сторону и замер.
— Здравствуйте, Марта, — сказал я.
Слониха выдохнула.
Фёдор Петрович оглянулся на меня.
— Она вас помнит.
Судя по тону, это могло быть как хорошей, так и плохой новостью.
Я посмотрел на пол у выхода. На положение ног. На уши.
Когда компрессор за стеной сменил тон, Марта чуть подалась назад.
— Утром, до рабочих, к двери подходила? — спросил я.
— Подходила.
— А вышла?
— Постояла. Потом этот затарахтел.
Фёдор Петрович ткнул большим пальцем в стену.
— Я мастеру говорил. Он мне: она у вас большая, чего ей бояться?
— Большим тоже можно.
Служитель впервые посмотрел на меня без прежней настороженности.
Совсем немного. Но посмотрел.
— Когда ремонт закончить обещают?
— В пятницу.
— Сегодня четверг, — сказала Вера.
— В прошлую пятницу, — уточнил Фёдор Петрович.
Я достал блокнот.
— Ничего в её распорядке пока не меняем. Наружу не тянем. Сначала уберём шум, посмотрим, что будет.
— Я её и не тяну, — буркнул служитель.
— Правильно делаете.
Это ему понравилось ещё меньше. Он явно приготовился спорить, а я мешал.
Мы вернулись к рабочим.
Мастер стоял возле компрессора с папиросой. Увидев меня, он убрал её от лица, но выбрасывать не стал.
— Начальник?
— Директор. Заглушите, пожалуйста.
— У нас работа.
— Вижу. На полчаса.
Он посмотрел на часы.
— У нас и так простой был с утра. Шланг меняли.
— Сейчас будет ещё один. После этого обсудим, как вам закончить и не запирать слона внутри на весь день.
Мастер перевёл взгляд на Веру.
— Опять она?
— Сейчас я.
Он затянулся, подумал и махнул рабочему.
Компрессор закашлялся, дрогнул и смолк.
Тишина оказалась такой полной, что стало слышно, как за кустами спорят дети.
— У него хобот длиннее тебя.
— А я лягу!
— Всё равно длиннее.
Мастер бросил окурок в жестянку.
— Мы отмостку вскрываем. Труба под ней, течёт. Потом сами скажете, чего мокро.
— Трубу надо менять, — согласился я. — Сколько шумной работы осталось?
Он прищурился.
— Если не отвлекать — часа четыре.
— Одним компрессором?
— А чем ещё?
— Его можно от стены отнести?
Мастер посмотрел на машину, на бухту шланга, на меня.
— Можно. Метров на пятнадцать. Только возиться.
— Повозитесь. И проход сейчас расширьте. Коляска не проходит.
— У меня люди бетон ломают.
Я не стал объяснять, насколько важны для меня коляски. Просто взялся за край деревянного щита.
— Куда ставим, чтобы никто в вашу траншею не упал?
Мастер молча посмотрел на мои руки.
Потом выругался себе под нос и позвал второго рабочего.
Через несколько минут ограждение переставили. Траншея осталась закрыта, а на дорожке смогли бы разойтись две женщины с колясками, даже если бы обе спешили.
— До половины первого не включаем, — сказал я. — Потом согласуете с Фёдором Петровичем. На завтра шумную часть отдельно распланируем. Не обещаю, что вам понравится, но закончить дадим.
— Мне бы бумагу, что вы остановили.
— Будет.
Он сразу успокоился.
Это тоже было знакомо. Очень многим людям для счастья требовалось, чтобы простой перестал быть их личной виной.
У ограждения показалась седая голова Фёдора Петровича.
— Идёт, — сказал он.
* * *
Мы вернулись к зрительскому барьеру.
Сначала в дверном проёме появился хобот.
Он вытянулся наружу, медленно качнулся и коснулся косяка.
Мальчик с большими ушами схватил соседа за плечо.
— Тихо! Идёт!
Слово побежало вдоль барьера.
Марта стояла в дверях, огромная и неожиданно светлая под майским солнцем. Пошевелила ушами. Потянула воздух хоботом.
Потом сделала шаг.
У детей одновременно открылись рты.
Ни одна фотография не готовит человека к первому живому слону.
На фотографии он просто помещается в прямоугольник. А здесь вдруг оказывается, что у него голова величиной с домашний стол, колени какие-то совершенно отдельные и нога опускается на землю мягче, чем твой отец ставит в прихожей сумку.
Марта вышла целиком.
Постояла.
Подцепила хоботом ветку и потащила к себе.
— Настоящий, — тихо сказала девочка у самого барьера.
Вера присела рядом с ней.
— Настоящая. Её зовут Марта.
— А сколько ей лет?
— Около сорока.
Девочка задумалась.
— Как маме.
— Не надо это маме говорить, — посоветовал стоявший рядом мальчик.
Учительница закрыла рот ладонью.
Марта тем временем сунула в рот конец ветки. Сухо хрустнуло.
— Зубы у неё большие? — спросил кто-то.
Вера поднялась.
— Большие. Но пальцами мы их проверять не будем. Вообще ничего не протягиваем через ограду, даже если очень хочется угостить. Всё, что ей нужно, у Марты есть.
— А булку?
— И булку не надо.
В первых рядах разочарованно зашуршал пакет.
Я отошёл к служебному проходу.
Фёдор Петрович наблюдал за слонихой. Под нижней губой у него пряталась улыбка, которую он, видимо, не собирался никому показывать.
— Сразу вышла, — сказал он.
— Когда машину отнесут, всё равно следите. Может, расстояния не хватит.
Он кивнул.
— Вы с ними насовсем договоритесь. А то завтра опять.
— Договоримся.
Марта повернулась к знакомому голосу.
Фёдор Петрович взял короткий шланг, висевший на крюке, и открыл воду. Струя ударила в бетон.
Слониха подошла ближе.
— Обливать будете? — спросил я.
— Любит она. Когда тепло.
Я посмотрел на шланг, на низкий напор, на заплатку возле соединения.
Ещё одна запись в блокноте.
Фёдор Петрович поднял струю. Вода потекла по серой коже тёмными полосами.
За барьером кто-то восторженно пискнул.
Марта подставила бок.
Потом другой.
Глаза у неё стали сонные, почти блаженные.
Служитель что-то негромко ей говорил. Слов я не разобрал. Да и не для меня они предназначались.
Постояв под струёй, Марта опустила хобот к воде.
Я сделал полшага в сторону, освобождая Фёдору Петровичу место.
— Вы бы подальше... — начал он.
Марта подняла хобот, направила на меня...
Я успел только закрыть глаза.
Вода попала в лицо, за воротник и почему-то в левый ботинок.
На секунду всё замерло.
Потом за барьером грянул такой смех, что несколько голубей разом сорвались с крыши.
Я открыл глаза.
С кончика носа капало.
Фёдор Петрович смотрел на меня с ужасом человека, чья подопечная только что облила начальство из ведра.
— Она это...
— Заметил.
— Обычно чужих.
Я посмотрел на Марту.
Она уже отвернулась и ковыряла хоботом ветку. Ничего особенного, по её мнению, не произошло.
— Значит, будем знакомиться.
Фёдор Петрович кашлянул в кулак.
За барьером мальчик с большими ушами согнулся от хохота и теперь пытался объяснить соседу произошедшее, хотя сосед видел всё сам.
— Прямо на него! Она прямо на него!
— Я видел!
— На пиджак!
Я снял пиджак.
Из нагрудного кармана вылилась вода.
Дети захохотали снова.
— А он не будет её ругать? — спросила та самая маленькая девочка.
Вера посмотрела на меня.
Я отжал полу пиджака.
— За что? Жарко же.
Девочка подумала и кивнула.
Такое объяснение её устроило.
Высокая учительница подошла к барьеру.
— Спасибо вам.
— Фёдору Петровичу спасибо. И Марте.
— Мы думали, уже не увидим.
Она оглянулась на детей.
Они теперь рассматривали всё. Хобот, ноги, уши, воду, ветку. Вопросы сыпались один за другим, и Вера отвечала на них, не успевая закончить предыдущий.
Я посмотрел на часы.
У школы оставалось ещё двадцать минут.
Очень приличный запас времени, если тебе восемь лет и перед тобой слон.
* * *
Назад я шёл без пиджака.
Рубашка постепенно сохла. В левом ботинке хлюпало.
Вера осталась со школьниками, а Фёдор Петрович проводил меня до калитки.
— Завтра компрессор раньше них пусть запускают, — сказал он. — Пока она внутри. Только не совсем с утра. Она у меня спит.
