Нож В Спину

– Пашка! – сорвалось у меня хриплым шепотом, словно криком из самой души.

Он обернулся мгновенно. Его лицо, изъеденное солнцем и исхлестанное ветром, расцвело долгожданной, такой родной улыбкой. Паша, насколько это было возможно в воде, бросился ко мне, а я к нему, спотыкаясь на мокром песке.

– Я знал! Чувствовал! Стас твердил – несчастный случай, погружение… Бред! Я знал, что ты не погибла! Но где тебя искать, не знал. Каждый день подыхал, думая о тебе, – выдохнул он, сжимая меня в объятиях так крепко, что казалось, мои кости хрустят.

Объятия вызвали бурю слез – освобождения, облегчения. Слёзы свободы. Мы стояли, вцепившись друг в друга, будто боялись, что это лишь мираж, сон наяву. Но нет… вот она, реальность. Я вырвалась из этой проклятой золотой клетки, на свободу.

– Паш… он… Стас хотел меня убить, ударил и сбросил в воду, – прошептала я, и дрожь пробежала по телу, – и я теперь боюсь глубины… боюсь плавать…

– Другого пути нет, родная моя. К острову не подойти незамеченным. Уходим тихо, как шпионы, через глубину. Поняла? Акваланг надень. Идем, я буду рядом. Ничего не бойся, – ответил он, а в его голосе звучала такая уверенность, такая всепоглощающая сила, что мой страх дрогнул. – Нас ждет катер.

Он помог мне облачиться в снаряжение, и мы вошли в воду. Последние воспоминания о морской глубине и моей крови, как спрут, оплетали меня, резали, сковывали движения. Но его взгляд, полный нежности и решимости, тащил вперед. Я – песчинка перед этой стихией, но знала: Паша не даст мне утонуть. И мы погрузились. Судорожно вцепившись в его руку, я почувствовала ответное сжатие. «Я здесь», – говорили его пальцы. «Я здесь». И я поверила.

Медленно, осторожно, как призраки, мы скользили в изумрудной тьме, включив моторы на подводных буксировщиках. И с каждым метром я ощущала, как страх отступает. Паника таяла, уступая место адреналину, опьяняющей жажде бегства.

Кораллы, морские глубины, причудливые разноцветные рыбы – подводное царство раскрывалось перед нами во всем своем великолепии, завораживало, отвлекало. Совсем рядом проплыла стая темных скатов, их плавные взмахи напоминали величественное приветствие. Я смотрела на этих свободных и прекрасных созданий, пытаясь убедить себя, что отныне и я обрела желанную свободу. Я забыла о золотой клетке, о предательстве, о страхе. Только мы, только глубина, только надежда.

И вот, на поверхности воды, появился расплывчатый силуэт катера. Мое сердце зашлось от радости. Почти у цели. Толчок в спину – Пашка, и вот меня уже тянут на борт. Сорвав маску, я жадно вдохнула соленый воздух свободы. Свобода… Какое пьянящее слово! Пашка обнял меня, прижал к себе, дрожащую и очнувшуюся от кошмара.

– Теперь все будет хорошо, родная, – прошептал он, и я утонула в этом шепоте.

– Спасибо тебе, – тихо ответила я, прижимаясь к нему как к последнему щиту.

Мы уходили от острова на полном ходу, оставляя позади прошлое этих тяжелых месяцев. Он медленно таял в дымке горизонта, унося с собой осколки воспоминаний и мое разбитое сердце. Впереди ждала новая жизнь, и я знала одно: больше никому не позволю играть с моими чувствами.

Солнце ласково касалось лица, обжигая кожу, совсем не так, как обжигала душу память. Я сидела на палубе, и смотрела, как волны играют с лучами света. Пашка стоял у штурвала, его силуэт четко вырисовывался на фоне бескрайнего моря. Он иногда бросал на меня быстрые взгляды, полные тепла и заботы. Я знала, ему тоже нелегко. Он столько пережил из-за меня, так рисковал.

– Значит, ты знаком с этим Борисом? – спросила я, не отрывая взгляда от ускользающей линии горизонта.

– Пересекаемся по делам, изредка, – сдержанно ответил Паша, и в голосе его прорезалось раздражение. – Но то, что он выкинул с тобой… это уже перебор. Сначала я подумал – дурацкая шутка, розыгрыш. Но когда увидел координаты резиденции Ежевского, у меня похолодело внутри. Здесь, на этом острове, никто не станет играть в такие игры. Тогда до меня и дошло, что у тебя настоящие проблемы.

– Он настолько опасен? – с любопытством в голосе спросила я.

– У него есть правая рука, старый друг, Александр Гельман. Вот он – настоящая головная боль. Борис, конечно, тоже не подарок, но он скорее стратег, мозг их бизнеса, а Алекс – силовой блок, решает вопросы радикально, – объяснил Паша. – Я бы не советовал никому переходить им дорогу. Стас – идиот, что связался с ними. Да, в их руках сосредоточена огромная власть и возможности, но настолько же они и опасны.

– Они сказали, Стас пропал, как только вернулся в Россию. Бросил меня здесь, думал, утопил…

– Я тоже слышал, что он исчез. Куда – не знаю. Но теперь ему лучше не попадаться мне на глаза, – процедил Паша сквозь стиснутые зубы, в его взгляде сверкнула ярость. – Мне плевать, какие у него были причины, но он не имел права поднимать на тебя руку. Ты же… как дитя, нежная, наивная, честная, верная, а он, мразь, такое задумал. Сам убью, если встречу.

Я промолчала, не стала говорить ему, что он никогда больше не увидит Стаса. Судя по моему видению и тому, что я успела прочесть в летописях библиотеки Бориса, Стас навечно останется в кургане, в той древней могиле. Теперь это и его могила. А я лучше буду молчать, чем меня примут за сумасшедшую.

– Паш, тогда мне лучше на какое-то время скрыться, но я должна вернуться обратно в Россию. Я должна восстановить остатки моей прежней жизни? – прошептала я, озвучивая то, о чём отчаянно молила небеса, но не зная, как это сделать.

– У меня есть знакомый человек в Следственном комитете. Он профи, чует правду за версту. Поедем к нему. Выложишь всё как на духу, а дальше я найду тебе тихую гавань. Он вытащит тебя из могилы, документы восстановит, возродишься как феникс. На брата доверенность оформишь, пусть присмотрит за хозяйством, пока ты в тени. Тебе сейчас спрятаться – важнее всего, – отрезал Пашка, не допускаяи тени сомнения.

– Спасибо, – прошелестела я, склонив голову, подступающая дурнота скручивала внутренности в тугой узел.

– Соня, а теперь скажи мне правду. Что этот Борис требовал от тебя? Зачем держал взаперти почти три месяца? – спросил друг, в его голосе звучала тёплая забота, смешанная со стальной строгостью.

– Делал из меня свою игрушку, – обреченно вздохнула я, выпуская на волю горькую правду.

– Вот же ублюдок, – прошипел Паша сквозь стиснутые зубы.

Дальнейший наш путь пролегал в тягостном молчании. Я видела, как желваки судорожно плясали на его скулах, а побелевшие пальцы мертвой хваткой вцепились в руль. Солнце продолжало пригревать, но душевный холод сковал меня изнутри. Слова Паши о Борисе Ежевском и Александре Гельмане звучали как приговор. Я понимала, что попала в жернова огромной, безжалостной машины глобального масштаба, и вырваться из нее будет невероятно сложно.

Помню, как впервые увидела библиотеку Бориса. Меня поразило собрание древних фолиантов, манускриптов, карт – сокровищница знаний, скрытая от посторонних глаз. Он гордился своей коллекцией, как ребенок игрушками. Позволял читать, изучать, но всегда был рядом, контролируя каждый мой шаг. Он словно плел сеть вокруг меня, медленно, методично, лишая воли и свободы. Зачем ему все это было нужно? Я не понимала, не могла понять.

Катер рассекал волны, унося нас все дальше от острова. Ветер усилился, море заиграло новыми красками. Паша взглянул на меня, в его глазах читалось беспокойство. Он понимал, что воспоминания терзают меня, не дают покоя. Друг ничего не говорил, просто был рядом, готовый поддержать, помочь. Я знала, что он не оставит меня в беде, что будет моей опорой в этом мире, где мне еще предстоит постараться выжить.

ГЛАВА 18

Миновала череда томительных дней, и вот, наконец, я ступила на московскую землю, спустившись по трапу частного самолета. У подножия ждал молчаливый мужчина с суровым взглядом. При моем появлении он лишь вскинул густые брови, словно увидел призрака.

– Вот ведь как бывает, – проронил он скупо и недоверчиво. – Значит, и с того света возвращаются.

Несколько дней меня держали в тихом, незаметном служебном домике, находящемся в лесной глуши. Паша, как моя тень, неотступно следовал за мной. После бесконечной вереницы допросов, после того, как я рассказала историю о Стасе, о его подлом друге и их чудовищном замысле, мне восстановили документы, будто возвращая украденную жизнь.

Мы с Пашей сплели надежную полуправду, объясняя, что память вернулась ко мне лишь недавно, что добрые самаритяне помогли связаться с ним, не дали погибнуть в чужой стране. Мы выдумали трогательную сказку о том, как меня, израненную и больную, нашли простые тайские жители и выхаживали, как родную.

Преступление Стаса заклеймили банальной жадностью, нежеланием официально оформить развод и делиться совместно нажитым имуществом. И, разумеется, мы хранили полное молчание об острове Ежевского. Этот кошмар остался похороненным в самых темных глубинах нашей памяти.

На прежнюю работу я возвращаться не стала – нужно было залечь на дно, как выразился Паша. Поэтому он отвез меня в загородный дом своих родителей, коренных москвичей в невесть каком поколении. Здесь меня встретили с теплом и радушием. Его отца, знаменитого профессора Дорохова, я помнила еще по научным конференциям, где он блистал своей эрудицией. Мама же оказалась воплощением домашнего очага – нежная, добрая женщина, лелеющая мужа и обожающая сына. И все это – под мудрым, проницательным взглядом настоящей хранительницы семейного тепла.

Однажды утром, после чая с ароматными блинами, меня скрутило в тугой узел. Резкая тошнота подступила внезапно, заставив пулей вылететь в ванную комнату. Меня выворачивало наизнанку, а изнуряющая слабость растекалась по всему телу, парализуя волю. Мама Паши, всполошенная недобрым шумом, вихрем ворвалась в мою комнату. В её глазах, мудрых и понимающих, мгновенно отразилась вся картина.

Беременность. Слово грянуло громом с ясного неба, меня оглушило, повергло в оцепенение. После пережитого я и думать забыла о такой возможности. В сознании тут же всплыло надменное лицо Бориса, и новая волна тошноты скрутила меня в бараний рог. Не может быть! Столько лет тщетных попыток с мужем, изнуряющих мечтаний о ребенке, и вот, пожалуйста, в лапах этого циника – получайте, распишитесь!

Мысли о беременности заполонили все мое существо. После визита к гинекологу и УЗИ, срок подтвердился – шесть недель. Об аборте даже мысль была кощунством. Это будет только мой ребенок, мой долгожданный, выстраданный малыш, вымоленный у судьбы.

Видя мою подавленность, Паша метался по комнате неприкаянной тенью, терзаемый мучительным осознанием неизбежного. Я же молчала, раздавленная произошедшим. Мы оба понимали: с острова он вывез не только меня, но и крохотную жизнь, едва уловимо пульсирующую под моим сердцем – ребенка от Бориса Ежевского.

На следующий день, собравшись с последними каплями мужества, я объяснила Паше, что теперь в моей жизни появилась еще одна тайна, еще один тяжкий камень, который мне придется нести на плечах, тщательно оберегая от Бориса Ежевского. И он, Паша, тоже должен стать хранителем этой тайны, верным стражем моего секрета.

Пашка, святая душа, искренне считал, что украсть ребенка у отца – последнее дело. И мне пришлось излить ему всю горечь пережитого, рассказать о циничном предложении Алекса, о распущенных нравах, царящих в том доме. Он слушал, молча, как гранитная скала, впитывая каждое мое слово. Мы долго спорили, до хрипоты. Но, обсудив все до мельчайших деталей, пришли к единому, горькому выводу: такие пресыщенные, циничные люди ничего, кроме разочарования, этому ребенку не принесут. Испорченные деньгами и властью, они и малыша заразят этой гнилью, отравят его душу.

К ночи, словно ураган, ворвался Дима, мой любимый брат, и с порога обрушил на меня шквал его возмущения, грозящий снести все на своем пути:

– Соня, кто такой этот Борис Ежевский?! Явился к родителям со своей свитой горилл, и потребовал выдать тебя, как будто ты беглая каторжница! Естественно, мы сказали, что понятия не имеем, где ты опять потерялась. Но зато этот тип теперь в курсе, что твое имя вновь всплыло в мире живых. Так это он тебя удерживал в своем доме? Я правильно понимаю всю эту галиматью?

– Да, Дим. Вы сказали ему то, о чём мы договаривались? Что я уехала с любимым мужчиной и попросила всех оставить меня в покое, не искать? – с тревогой прошептала я, чувствуя, как в груди замирает сердце.

– Ещё как! Видела бы ты, как его надменное лицо перекосило от этой «романтической» новости. Мне казалось, еще секунда, и он взлетит в космос без всякой ракеты, на одной только силе своего гнева. Этот Ежевский – псих ненормальный. Высокомерный, надменный тип. Орал, как будто ему на живую сердце вырезают. Ну, значит, я не зря влепил ему от души, раз этот придурок тебя в плену держал. Вот еще бы муженька твоего бывшего поймать, и я бы считал, что мы окончательно в расчете, – самодовольно заключил мой бесстрашный младший брат.

Я хотела, чтобы Борис поверил, что в моей жизни есть тот, с кем я хочу разделить свою судьбу, строить будущее. Мне казалось, что такого самовлюбленного эгоиста эта новость отвратит от дальнейших поисков, избавит меня от необходимости вечно скрываться, и жить в тени. Тогда я смогу вернуться к себе, к нормальной жизни, к любимой работе, больше не прячась, будто загнанный зверь. О моей беременности ему явно неизвестно. Да и, зная, едва ли бы он стал искать. Хотя… Именно поэтому я и разыграла этот спектакль с внезапным исчезновением и тайным возлюбленным – чтобы он отпустил меня на волю, стер из памяти, а я смогла начать все с чистого листа, вытравить из души яд прошлого.

– Тут два варианта: либо он действительно вычеркнет тебя из своей жизни, как досадную ошибку, потому что эта новость, как видно, больно задела его непомерное самолюбие. Либо, напротив, Ежевский превратится в неукротимого зверя, одержимого жаждой мести, и начнет жестокую охоту. И пока я склоняюсь ко второму, – заключил Паша, прищурив глаза, в которых мелькнула сталь. – В любом случае тебе необходимо исчезнуть. Скрыться на несколько лет, залечь на дно.

Пашины слова болезненным эхом отозвались в моей голове, пронзая холодом позвоночник. Оба сценария казались равнозначно кошмарными, каждый – по-своему. Я с отчетливой ясностью представила Бориса, его надменное лицо, искаженное яростью собственника, лишившегося любимой игрушки, и невольно поежилась. А что, если он решит, что моя «любовь» – всего лишь дерзкий вызов, способ унизить его, посягнуть на то, что он считает принадлежащим ему по праву сильного? Мысли, как обезумевшие искры, метались в голове, лишая меня покоя. Я чувствовала себя загнанной в угол жертвой.

Обсудив все детали и передав управление своим небольшим имуществом под надежное крыло брата, мы расстались поздно ночью. А утром, еле заставив себя подняться с постели, я нашла Пашу, уже вовсю хлопочущего на кухне, и увидела собранные чемоданы, как безмолвное подтверждение неизбежности. Заметив меня, он ободряюще улыбнулся и протянул чашку обжигающего чая.

– Завтракаем на скорую руку и уезжаем. На первое время я снял дом в Сочи. Там затеряться будет проще всего. В маленькие городишки соваться нельзя, ты и так будешь привлекать внимание, а тебе нужен мягкий климат, чтобы спокойно доносить беременность, – проговорил он тихо, но в его голосе звучала непоколебимая уверенность. Этот простой жест заботы, эти немногословные фразы, почему-то вдохнули в меня новые силы.

На следующий день сочинское утро встретило нас ласковым солнцем и терпким запахом моря, когда на Пашкином автомобиле мы въехали в этот южный город, утопающий в зелени. Дом, который он снял, оказался укромным гнездышком на самой окраине, в тихом переулке, словно спрятанном от посторонних глаз. Я впервые за долгое время ощутила зыбкое чувство безопасности. Паша был рядом, мой надежный оплот, всегда готовый поддержать и защитить. Он превратился в моего ангела-хранителя, оберегающего от всех опасностей этого мира.

Моя жизнь обрела долгожданное, тягучее спокойствие. Месяцы текли неспешно, как ленивые морские волны, неустанно накатывающие на берег. Я бродила по набережной, жадно вдыхая солоноватый воздух, уносящий прочь тревоги дня. В тиши кабинета предавалась чтению, погружаясь в пыльные страницы своих научных трудов.

Но более всего меня захватили сновидения, таинственные и завораживающие. Каждое из них начиналось с яркого, изумрудного луча, пронзающего непроглядную тьму, а затем перед моим внутренним взором разворачивалось полотно красочных или монохромных видений, похожих на ожившие кадры старых кинолент.

Они уносили меня вглубь тысячелетий, показывая картины давно канувших в историю цивилизаций, эпические битвы и ошеломительные триумфы, быт и уклад жизни народов. И что поразительно – часть этих сюжетов я уже встречала на пожелтевших страницах древних летописей, в то время как другая была абсолютно непостижимой, невиданной новизной. Луч, словно указующий перст судьбы, прочерчивал на невидимой карте загадочные координаты, приближался, и передо мной разворачивался фильм о событиях древности, увиденный в мельчайших, ошеломляющих деталях. Затем мне оставалось лишь запечатлеть образы на холсте, создавая эскизы, навеянные странными снами.

Я просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, отчаянно пытаясь удержать ускользающие обрывки видений. В голове роились призрачные образы: величественные каменные храмы, торжественные процессии жрецов, танцующие силуэты у пылающих костров... С каждым новым сном детали становились все более четкими, а чувство моей причастности – все сильнее. Словно я не просто была сторонним наблюдателем, а проживала эти события, была неотъемлемой частью той далекой эпохи. И постепенно, эскиз за эскизом, начала вырисовываться общая картина – цивилизация, тесно связанная с поклонением солнцу и некой древней, могущественной силе.

Паша, видя мое увлечение, лишь загадочно улыбался и приговаривал:

– Творчество – лучшая терапия, дорогая. Главное, чтобы эти сны тебя не изматывали, и ты смогла выносить здорового ребенка.

Но я чувствовала, что это не просто сны, а нечто гораздо большее, некий ключ к разгадке, который я обязана найти. Интуиция отчаянно шептала, что за этими видениями скрывается нечто, имеющее непосредственное отношение ко мне, к моему будущему. Эта мысль одновременно и пугала, и манила.

Однажды, увлеченно просматривая свою законченную научную работу, я с ужасом осознала, что в ней зияют огромные пробелы и несоответствия по сравнению с тем, что я видела в своих снах, и общепринятыми историческими данными. Особенно поразило изображение места, которое я отчетливо видела во сне – горный перевал, увенчанный древней крепостью, где, по всей видимости, располагалась столица той загадочной цивилизации.

Навязчивая мысль сверлила мозг: неужели это не просто игра разбушевавшегося воображения, а вполне реальное место? Я поделилась своими догадками с Пашей, и мы решили, что он перенесет древние координаты в свою сложную компьютерную программу. Мы были изумлены, когда поняли, что это место сейчас находится на дне морском, и многие древние источники намекают на него как на место, где процветала древняя, могущественная цивилизация.

В ту ночь мне приснился другой сон. Как будто я сама отправилась в далекое путешествие по сложной и изнурительной дороге, но я продолжала идти вперед, движимая невидимой силой. И вот, наконец, передо мной открылись величественные руины той самой крепости, безмолвно покоящейся в морской пучине. Камни дышали древностью, были пропитаны духом минувших эпох. Я прикоснулась к шершавой поверхности кладки, и меня словно пронзило электрическим током. В голове вспыхнули яркие, красочные образы – таинственные ритуалы, кровавые жертвоприношения, исступленные лица жрецов… Я внезапно почувствовала себя частью этого места, частью его трагической истории.

В этот момент меня осенило: мои сны – не просто причудливая игра воображения, а самая настоящая связь с прошлым. Связь с чем-то, что терпеливо ждет своего часа, чтобы раскрыться миру. И я должна стать проводником этой древней тайны, связующим звеном между прошлым и будущим. Зеленоватый луч вспыхнул с новой силой и, казалось, одобрил мои выводы.

Утром я передала другу оставшиеся, наиболее точные данные, и он, собрав необходимое оборудование, незамедлительно отправился в экспедицию. Это, конечно, было почти гаданием на кофейной гуще, но я чувствовала, что за эти месяцы мой друг-авантюрист заскучал, оберегая меня. В его глазах читалась жажда приключений, тоска по ветру странствий и морским глубинам.

ГЛАВА 19

Что движет учеными, искателями? Неистовая, почти исступленная любовь к своему делу, к знаниям, к открытиям, всепоглощающая, ненасытная жажда познания мироздания – до тебя, при тебе, после тебя… Так и мы с Пашей, словно одержимые, месяцами висели на своих телефонах, споря до хрипоты, обсуждая, почему упрямые координаты раз за разом предательски уводят его в никуда, в бездну морских глубин.

– Соня, послушай, солнце мое, нам скоро рожать. Я возвращаюсь, – твердил он почти в каждом звонке, и в голосе сквозила тоска по дому, по теплу, по нашей общей жизни, на время отодвинутой на задний план.

– Нет, Паша, потерпи. Ты уже у самой цели, я чувствую это, – отвечала, словно заклинание шептала, пытаясь остановить его.

– Откуда ты это берешь? Из глубин подсознания? Я получил истинное наслаждение от этой безумной одиссеи, но пора возвращаться, Соня. Пора, – спорил мой друг, и я слышала, как в его голосе нарастает тревога – страх опоздать к самому важному событию в моей жизни.

– Считай это интуицией ученого, шестым чувством. Ищи, Паша! Я уверена, что эти координаты – ключ. Ключ к невероятному, – отвечала я с нарастающим раздражением, понимая, что время неумолимо тает.

– Если они верны, то почему там лишь нагромождение подводных скал? Там нет никакого входа в крепость! Ты понимаешь это, упрямица? Я трижды излазил каждый камень, Соня! – возмущался друг, едва сдерживая праведный гнев. – Я возвращаюсь!

– Подожди! Стой! Я поняла! Там же была странная темная дыра вдалеке от точки локации. Ты ее видел? Это может быть вход в крепость через грот, обрушившийся за тысячелетия, – осенило меня вдруг, словно молния пронзила сознание.

Паша замолчал на другом конце связи, и тишина повисла между нами, густая и вязкая, как морская пучина. Лишь редкие потрески помех пронзали ее, как крики чаек над бушующим морем. Я чувствовала, как ему отчаянно хочется бросить вызов судьбе, как манит его неизведанное, как азарт исследователя, живущий в каждой клетке его мозга, берет верх над здравым смыслом.

– Хорошо, Соня, я поищу этот проклятый грот. Но если и там окажутся лишь камни, я разворачиваюсь и еду к тебе. Обещаю, – наконец произнес он. В голосе его звучала усталость, смешанная с отблесками надежды.

Дни ожидания тянулись мучительно долго, превратившись в бесконечную вереницу бесцветных часов. Я не находила себе места, слоняясь по дому, как тень, то и дело поглядывая на телефон, ожидая от него чуда. Сны стали ярче, детальнее, почти осязаемыми. Они пытались мне что-то донести, предостеречь. В одном из них я увидела Пашу, стоящего в полумраке огромного зала наполовину заполненного морской водой, чьи стены были исписаны письменами. В глубине зала покоились каменные и металлические таблички, хранящие вековые тайны. Он держал в руках какой-то предмет, отчетливо напоминающий печать, и смотрел на меня с выражением благоговейного изумления.

Наконец, раздался долгожданный звонок, разорвавший тишину, как выстрел. В голосе Паши звучало нескрываемое волнение, граничащее с шоком, голос дрожал от переизбытка чувств.

– Соня… Ты была права! Я нашел ее! Крепость существует! И этот грот… он ведет прямо в сердце затонувшего города! Здесь такое… Такое… Невозможно передать словами! – он задыхался, словно вынырнул из глубины морской. – Я собираю видеоматериалы и самые ценные находки! Вызываю отца, пусть он связывается с властями, начнем исследования! Необходимо все тщательно задокументировать. Это следы древней, невероятно древней цивилизации. Сонечка, мы сделали это! Ты совершила невозможное!

– Паша, послушай сейчас меня внимательно. Ты нашел печать? – спросила я, затаив дыхание, надеясь, что мои сны – не просто плод воображения.

– Да. Откуда ты знаешь? – ошеломленно выдохнул мой друг.

– Эту печать ты должен спрятать и привезти мне. Никто не должен знать, что ты ее нашел. С остальным поступай как знаешь, но мою научную работу включи в группу, – быстро произнесла я, чувствуя, как внутри нарастает тревога и осознание того, что я, кажется, начинаю понимать предназначение этой печати.

В трубке повисла тишина. Я слышала лишь его прерывистое дыхание. Казалось, он пытается переварить услышанное, пытается понять смысл моих слов. Его молчание давило, как толща воды над затонувшим городом.