Великое похолодание

«Внимание. Опасность заражения воздуха. Вентиляционная система. Неизвестный газ. Источник не установлен. Внимание. Опасность…»

Сообщение повторялось каждые тридцать секунд. Такое застывшее во времени предупреждение, которое никто не успел услышать.

Виктор крепче сжал ручку управления. Холод пробирался сквозь обшивку, но сейчас его бил другой мороз, от понимания, что этот корабль не просто брошен. Он кричал, и его крик кружил над стылым морем, пока мир замерзал.

Лиза выдохнула, не отрываясь от экрана:

— Рядом с модулем ещё один разъём. Похоже, его подключали к резервной линии. Кто-то очень хотел, чтобы этот сигнал ушёл.

Мухандис кивнул, не сводя глаз с осциллограммы:

— И он ушёл. Просто некому было его принять.

Снова и снова звучала одна и та же искажённая фраза, но сама реальность не хотела её стирать.

Виктор переглянулся с Лизой. В этом взгляде не было слов, только общее понимание: это был не последний погибший корабль. Это было предупреждение, которое пролетело мимо человечества, затерявшись в ветрах ядерной зимы.

— Корабль — точка привязки, — Лиза первой вернулась к делу. Она ввела координаты танкера в инерциальную систему, обнулив накопленный дрейф. — От него до бомбейского побережья — тысяча двести километров. Час двадцать. Дрейф не больше пяти километров. Дотянем.

Самолёт набрал высоту, оставив призрак позади. Впереди их ждала Индия.

Глава 5. Бомбей — Джакарта

Самолёт летел строго на юго-восток. Попадались остовы судов, снесённые мачты, хлопья сажи над пустой водой, останки торговых путей мира.

Десять с лишним часов в воздухе от Нанта до Бомбея, и детская беззаботность окончательно сошла с их лиц, уступив место суровой сосредоточенности. Индию внизу было невозможно узнать. Некогда яркая, шумная и перенаселённая страна превратилась в безмолвную пустыню, укрытую слоем серого пепла и наносного льда. Береговая линия, над которой они летели, давала ориентиры для инерциальной системы. Лиза, склонившись над картой, находила опознанные мысы один за другим, и палец её скользил по разметке, не успевая за усталостью, которая уже давила на веки.

Мухандис смотрел в иллюминатор. Под ним лежала земля, где когда-то жили его предки, — не в Ираке, а в древней Индии, откуда его семья перебралась в Багдад поколения назад. Теперь от этой земли осталась только серая корка. Он отвёл взгляд и вернулся к приборам: считать было легче, чем помнить.

Миновав пелену прибрежного смога, самолёт зашёл на посадку. Бомбейский аэродромный комплекс раскинулся под свинцовым небом, огромный, опустошённый, но с уцелевшей взлётно-посадочной полосой. Лиза опознала местность по разметке и ориентирам: это была территория, где довоенная карта показывала военно-морскую базу «Ангре», тыловой логистический центр Западного морского командования Индии, прилегающий к гражданскому аэропорту. Небо здесь, как и над Красным морем, было чистым от радиационного фона; основных ударов по этому району, похоже, не было. Однако сам город выглядел ужасающе: прибрежная его часть была стёрта с лица земли колоссальными волнами цунами, вызванными океанскими взрывами, а то, что уцелело от воды, было придавлено серым пеплом.

Посадочная дистанция прототипа составила бы меньше семисот метров при нормальной массе. С неполной заправкой и тремя людьми на борту Виктор уложился в пятьсот, хотя на последних ста метрах полоса была покрыта тонкой коркой льда и машину чуть повело влево. Виктор заглушил двигатели: сначала боковые, потом центральный, и наступило оглушительное молчание. Аэродром встретил их звенящей пустотой. И снова ни капли доступного горючего. Остаток в баках составлял около пяти с половиной тысяч килограммов. До Джакарты нужно семь с лишним. Не хватало.

— Смотрите туда, за ограду, — Мухандис указал на массивный комплекс зданий в километре от периметра. — Крыша с вертолётной разметкой. Там большая стационарная цистерна. Я займусь нашим самолётом, нужно осмотреть маслосистему на всех трёх двигателях и проверить фильтры. Вы проверьте ту базу.

Виктор с Лизой, найдя в одном из заброшенных ангаров уцелевший велосипед, вдвоём отправились к комплексу. Это оказался частный промышленный объект с собственной вертолётной площадкой и топливным хозяйством.

Бомбей стал первым городом на их пути, который показал им страшное и необъяснимое зрелище. На улицах не было следов паники или привычных разрушений от взрывов, но повсюду находились люди. Правда, живых среди них не было. Велосипед пришлось оставить: дальше он был бесполезен.

Возле небольшого уличного ресторанчика они остановились. Внутри огромного промышленного морозильника им удалось раздобыть припасы: консервы, маргарин, галеты. Правда, половина банок была с давно истёкшим сроком, отчего их пришлось перебирать и откладывать на потом. Уцелевшие лежали в герметичной фабричной упаковке. Когда Лиза разгребла верхний слой коробок, из-под них выглянул ярко-синий детский рюкзак с нашивкой в виде ракеты. На лямке чернилами было выведено имя и класс: «Арун, 4-Б». Виктор остановился. Мальчик, который, возможно, ждал, пока родители вернутся с работы. Виктор аккуратно положил рюкзак на место. На стене у входа мелом, торопливым детским почерком, было выведено: «Мама, я в школе. Не волнуйся». Лиза прочитала и отвела взгляд. Позже, вычерчивая карты эвакуации, она не раз ловила себя на том, что напротив «Мама, я в школе» мысленно ставит галочку. Ради Аруна, которого не успел забрать никто, чужие дети обязаны были улететь.

Загрузив сумки, ребята решили заглянуть в бар через дорогу. Едва переступив порог, Лиза вскрикнула. За столиками и у стойки сидели люди. Около двадцати человек. Они замерли прямо в тех позах, в которых их застала смерть: один скорчился на стуле, сжимая в руке стакан; другой застыл у стойки, намертво ухватившись пальцами за деревянный край. Их лица были мертвенно-белыми, губы — тёмно-синими. Виктор заметил на полу детский ботинок, аккуратно поставленный у ножки стула. Рядом лежала смятая бумажная обёртка от конфеты. В глубине здания что-то коротко и ритмично щёлкало, отсчитывая последние секунды.

— Это не радиация, — Виктор пятился к выходу, говоря шёпотом. — Они умерли все сразу. Как команда того танкера. Он вспомнил записи радиопередачи: «Неизвестный газ. Источник не установлен». И понял: Бомбей умер не от бомб. Он умер от того же, что убило команду того судна. Только в масштабе целого города.

Ребята в ужасе бросились прочь из бара. Добравшись до комплекса, они нашли то, что искали: в стационарной цистерне за фабрикой осталось около четырёх тысяч литров авиакеросина Джет А-1, не военный стандарт Джей-Пи-8, но пригодный гражданский сорт. Мухандис проверил плотность самодельным ареометром, понюхал, капнул на белую ткань — без осадка, без водяных включений. Достаточно, чтобы долить около полутора тонн и оставить резерв. Ручной насос на второй минуте заклинило: сломался поршень, и полтора часа ушло на то, чтобы перекачивать топливо вручную, ведро за ведром, через сложенный вдвое рукав. Пока Мухандис прогревал двигатели от наземного источника, Лиза перезапустила выравнивание инерциальной платформы: снова десять минут неподвижности. Едва баки были заполнены и платформа замерла в зелёном секторе, самолёт поднялся в воздух. Дозаправка съела больше времени, чем планировалось: конвективный шторм, гнавший их от Индии, с востока, и на старте пришлось оставить часть снаряжения и припасов, тяжёлое имущество так и осталось лежать на разъезженной грунтовке за фабрикой.

Курс лежал на юг, вдоль западного побережья Индии, к южной оконечности Индостана и дальше через Малаккский пролив к Джакарте. По плану — шесть с небольшим часов, а получилось семь. Но при полной заправке топлива хватало с запасом. Лететь в постоянном напряжении было тяжело, поэтому ребята установили чёткое дежурство у иллюминаторов и боковых ручек управления. Настала очередь Мухандиса сменить Элизабет у навигационной панели.

***

Они не пролетели и сорока минут, как Мухандис, не отрывавший взгляда от приборов, крикнул: — Впереди стена! Они посмотрели в лобовое стекло. Горизонт исчез. На его месте стояла чёрная, ревущая масса, от поверхности моря до потолка в восемь тысяч метров, заполняя всё видимое пространство на юге и западе. Это было не облако, а чудовище. Внутри вспыхивали цепочки молний, не сверху вниз, а горизонтально, зигзагами, словно грозовой массив бился в конвульсиях. Воздух вокруг самолёта уже загустел, турбины начали натужно выть, и самолёт, рассчитанный на спокойные эшелоны двенадцати тысяч метров, а не на прорыв через атмосферный ад, мелко завибрировал.

— Это не обычный шторм, — Мухандис побледнел. — Разница температур между океаном и верхними слоями огромная. Тёплая вода внизу, минус сорок на высоте. Это конвективная бомба. Она будет расти, пока не выкачает последнее тепло из моря.

— Можно пройти сквозь? — Виктор не отвёл взгляда от чёрной стены.

— Можно, если ты на лётном истребителе. Больше чем в два с половиной раза мы не выдержим нагрузку выше привычной, а этот шторм может выдать больше. Он разорвёт обшивку. Или мы наберём лёд за три минуты, и крыло не выдержит массы.

— Обойти? — С запада — в открытое море, навигация вслепую, дрейф десять километров. С востока — над Индией, по материку. Тогда выйдем к Бенгальскому заливу. Дальше — на юг вдоль побережья.

Виктор посмотрел на Лизу. Она уже склонилась над картой, считая что-то в уме.

— Бомбей — Калькутта, по прямой — тысяча шестьсот пятьдесят километров. Это два часа над сушей, без береговой линии. Потом Калькутта — Сингапур — Джакарта. В сумме выходит примерно столько же, сколько по плану. Может, на триста километров больше. Топлива хватит, но резерва не останется.

— Калькутта? — Мухандис поднял бровь. — Зачем туда?

— Навигация, — ответила Лиза. — Калькутта — крупнейший город на побережье Бенгальского залива. Довоенный ориентир, который я смогу опознать с воздуха. Дельта Ганга, Хугли, мост Ховра. Если я не найду Калькутту, я не привяжу систему, и до Сингапура летим вслепую три тысячи километров. Дрейф будет двенадцать–пятнадцать километров. Мы можем пролететь мимо всего пролива и уйти в Тихий океан.

Виктор заложил вираж. «Архангел-1» лёг на северо-восток, вглубь индийского материка, спиной к шторму.

Пересечение Индии заняло час пятьдесят минут. Под крылом проплывали Сатпура и Восточные Гаты, тёмные горные гряды, заснеженные, неузнаваемые. Лиза работала на пределе: реки, повороты шоссе, характерные изгибы долин были единственным, что совпадало с довоенной картой. Инерциальная система накапливала дрейф, и каждые двадцать–тридцать минут Лиза вбивала новую поправку, привязываясь к опознанному участку реки или разрушенному городу, видимому серым пятном на коричневой равнине. Она устала так, что цифры начинали плыть: суша не давала чётких линий в виде берега моря, а давала хаос, и в этом хаосе нужно было найти порядок.

Когда впереди блеснула вода, Бенгальский залив, Лиза выдохнула и поправила курс. Береговая линия появилась снова: залив, пляжи, мангровые заросли дельты. Впереди, по левому борту, на северо-востоке, из серой мути поднимался силуэт.

— Калькутта, — сказала Лиза. — Вижу мост Ховра через Хугли. Координаты подтверждены. Привязка.

Она ввела поправку в систему. Дрейф за время пересечения Индии составил шесть километров, больше, чем на любом морском участке. Но теперь координаты снова были точными.

Виктор сбросил скорость и повёл машину ниже, к трём тысячам, чтобы Лиза могла рассмотреть город через оптический модуль.

— Зачем? — Мухандис обернулся.

— Бомбей, — коротко ответила Лиза. — Все эти люди. Бар. Если это было только в Бомбее или если это везде, то мы должны знать.

Она прильнула к окуляру. Минуту молчала. Потом проговорила: — Нет. Не только в Бомбее.

Под ними лежала Калькутта, пятнадцать миллионов человек, третий по величине город Индии, огромный, раскинувшийся по обоим берегам Хугли. Город был цел. Ни одной воронки, ни одного снесённого квартала. Дома стояли, мосты висели над рекой, крыши блестели под мокрым пеплом. Всё было на месте.

Но город был мёртв.

Совсем не похож на Бомбей, где они ходили по улицам и видели двадцать тел в баре. Здесь масштаб был другим. С высоты трёх тысяч метров Лиза видела улицы, все улицы, каждый проспект, каждую площадь, каждый переулок, и на каждой лежали тела. Не десятки, не сотни. Десятки тысяч. Тёмные точки, неподвижные, покрывающие тротуары и проезжие части сплошным слоем, словно тень от облака легла на асфальт и застыла.

— Господи, — прошептал Виктор, глядя вниз через лобовое стекло.

Лиза поправила волосы. Она развернула модуль, повела оптикой вдоль Хугли. Река была для миллионов людей священной, очищающей, дарующей спасение в круговороте рождений и смертей. Хугли была забита телами. Пальцы девушки вцепились в рукояти так, что побелели костяшки. Она не моргала. Ей хотелось моргнуть, чтобы картинка исчезла и оказалась сном. Но сон не исчезал.

— Не у берегов… — Лиза замотала головой. — По всей ширине. Лёд… он сковал реку.

Мухандис и Виктор слушали её. Никто не дышал.

— Там… — Лиза сглотнула, но ком в горле не пропадал. — Под этим мутным льдом… тысячи тел. Они не плывут, они вмёрзли. Как будто река укладывала их слоями, один за другим, пока сама не застыла. Кто-то скрючился в попытках согреться. Кто-то тянулся к поверхности, но не успел.

Виктор хотел было сказать «не смотри», но слова застряли. Он представил эту картину, и его самого прошиб холодный пот, хотя в кабине было тепло.

— Ты уверена? — голос Мухандиса звучал напряжённо, он цеплялся за последнюю надежду, что это обман оптики, блик, дефект линзы. — Может, это просто тени? Наледь?

Лиза медленно покачала головой, не отрываясь от окуляра. Пальцы её скользнули к кольцу трансфокатора, она выкрутила максимальное увеличение. Поле зрения сузилось до нескольких десятков метров: кусок русла, мутный лёд, и под ним…

— Нет. Там детали. Чёткие. Видны складки одежды. Волосы… замёрзшие сосульками. Один… — она запнулась, и в голосе впервые прорезалась дрожь. — Один ребёнок. Совсем маленький. Он будто спит. Только кожа серая. И лёд вокруг него… застывшее стекло.

Виктор сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ему хотелось сорвать этот модуль, разбить его, чтобы не слышать этого. Но он знал: и без модуля он будет видеть это. Теперь уже навсегда.

— Они шли в воду, — продолжила Лиза. — Думали, святая река смоет яд. А пришёл холод. И река… она не спасла. Река остановила время. Забрала их и запечатала.

Мухандис закрыл глаза. На секунду. Только на секунду, чтобы удержать внутри то, что рвалось наружу.

— Хватит, — вскоре сказал он. — Лиза, отойди.

Она не двигалась.

— Я должна… — прошептала она. — Должна увидеть и запомнить. Чтобы потом никто не сказал, что этого не было. Чтобы никто не смог стереть.

Мухандис наклонился к ней и осторожно положил ладонь ей на плечо. Не чтобы увести, а просто чтобы напомнить: она не одна.

— Мы видели, — сказал он. — Мы всё видели. Этого уже не стереть.

Лиза оторвалась от окуляра. Глаза были сухими, но в них стоял такой холод, словно часть этого льда из реки успела добраться и до неё. Она посмотрела на Мухандиса, потом на Виктора.

— Это не город, — сказала она, и голос её теперь звучал твёрдо, почти жёстко. — Это могила. Огромная. И она смотрит на нас.

Мухандис медленно кивнул. В груди было тяжело, как от настоящего вдоха этого ледяного воздуха Калькутты.

— И это ещё не всё, — сказал Виктор. — Смотрите. Северо-восточная окраина.

Виктор повернул машину. Внизу, за кольцевой дорогой, среди портовых складов и промышленных зданий, зиял кратер. Не от удара сверху, земля была вывернута наружу мощным взрывом изнутри. Из провала поднимался тёмный вертикальный столб, не дым, а что-то более густое, более тяжёлое, расползающееся у земли веером, заполняющее улицы серовато-жёлтой пеленой. Газ. Тот самый. Он до сих пор выходил из-под земли, три года спустя после того, как что-то взорвалось в этом комплексе и выпустило его на волю.

— Это источник, — Мухандис наклонился к иллюминатору, вцепившись в край приборной панели. — Не бомба. Не ракета. Что-то внутри. Лаборатория. Склад. Что-то, что хранилось под землёй и рвануло, может, от ударной волны, может, само по себе.

— И газ с тех пор… — Лиза не закончила.

— Расползается. Три года. Бомбей на западе. Танкер в Аравийском море — ещё дальше на запад. Значит, облако дрейфует. Пассивно, по ветру. Медленно, но неумолимо.

В кабине раздавался только шум мерного гудения трёх турбин. Внизу серая пелена газа ползла по мёртвому городу неумолимым приливом, которому некуда спешить.

Виктор первым нарушил молчание:

— Уходим. Набираем высоту. Четыре тысячи — мало. Если газ поднимается до нашего эшелона...

— Не поднимается, — Мухандис покачал головой. — Он тяжелее воздуха. Это видно: стелется по земле, не уходит вверх. Но я не хочу это проверять. Уходим.

«Архангел-1» отвернул от Калькутты и взял курс на юг, вдоль побережья Бенгальского залива. Лиза сидела неподвижно. Она не смотрела в окуляр. Она смотрела на свою карту, и по карте шла тонкая стрелка: от того комплекса на северо-восточной окраине на запад, через весь Индостан, к Бомбею. К одинокому кораблю. Стрелка была нарисована не рукой, а воображением. Но длина её была реальной: тысячи километров.

Над Бенгальским заливом небо было другим. Здесь ядерная зима сдавала позиции: тучи реже, свет ярче, сквозь пелену всё чаще пробивался ослепительный блеск солнца. Береговая линия по левому борту, Мьянма и Таиланд, давала чёткие ориентиры, и Лиза вносила поправки каждые полтора часа. Руки больше не дрожали. Но глаза не отрывались от карты, где стрелка всё тянулась и тянулась на запад.

Они вышли к Малаккскому проливу на исходе шестого часа полёта.

— Сингапура больше нет, — сказала она. — Координаты совпадают с расчётной точкой. Под водой. Цунами от подводных взрывов и оседание рыхлого грунта прежних территорий.

Мухандис кивнул, не тратя слов:

— Курс на Джакарту. Держим эшелон ниже, под облачностью, — не попадём в обледенение.

Сингапур был запасным вариантом на случай, если в Бомбее не окажется топлива. Теперь запасного варианта не осталось. Лиза зачеркнула Сингапур на карте и написала рядом: «Под водой. План Б мёртв».

Горючее в баках было на исходе: обход шторма, пересечение Индии, потеря высоты над Калькуттой, маневрирование съели резерв. От Бомбея до Джакарты вышло семь часов, и расход на заниженном эшелоне был выше расчётного. Виктор скомандовал снижение и повёл машину к аэродрому.

Зондские острова встретили их дымящимися жерлами живых вулканов, которые проснулись после бомбардировок и затапливали побережье лавой. Джакарта была на грани затопления, огромные массы воды покрывали городские кварталы. Но военный аэродром Халим-Перданакусума, защищённый дамбами с северной стороны, уцелел. На последних ста километрах Виктор уловил на коротковолновом канале обрывки русской речи и свернул к ним, уже не вслепую, а на голос. Едва самолёт коснулся полосы Халим-Перданакусума, ребята замерли: в мёртвых доках к северу от аэродрома стояло целое судно под флагом России. А навстречу из ангара уже выходили люди в форме. Российский экипаж, совершавший путь от Таганрога до Сиднея, — тот самый, что откликнулся на их позывные. Виктор почувствовал дрожь в теле. Соотечественники. Живые. Впервые за долгие три года.

Глава 6. Рассказ капитана

В кают-компании танкера, за чашкой горячего чая, капитан судна Григорий Генрихов поведал ребятам свою историю. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась тяжесть пережитого в смертельном пути.

— Когда в тридцать девятом году началась война, наш танкер, нефтеналивное судно класса «река-море» проекта РСТ-27 «Таганрогского танкерного флота», находился у берегов Испании. Шли с грузом мазута из Таганрога в Барселону. Дедвейт пять тысяч четыреста тонн, осадка три и шесть десятых метра, длина сто сорок один метр — не гигант, но море держал уверенно. Ледовый класс, усиленный корпус — это потом спасло нас на севере. Конец августа, последняя неделя навигации, мы как раз выгружались в порту Барселоны.

— В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое августа небо на востоке полыхнуло. Не зарево, а сплошной белый свет, будто солнце взошло за полчаса до рассвета, только в три раза ярче. Потом ударная волна. Не сильная, мы были далеко, но мачты качнуло, как от шквала. Радиомолчание. Потом обрывки сводок. Короткие, рубленые, из которых мы поняли только одно: обмен завершён. Всё, что могло взлететь, взлетело. Всё, что могло ударить, ударило.

Сделав паузу, капитан поднёс чашку к губам, но не отпил, а просто согрел ладони.

— Я принял решение прорываться на север, к родным берегам. Шли без связи, без подтверждённых сводок. Путь от Барселоны до Архангельска — около девяти тысяч километров. На десяти узлах, которые у нас были, это примерно двадцать суток чистого хода. Но мы шли медленнее. Обходили зоны, где вода горела, обходили плавающие обломки; один раз притормозили у побережья Бретани, думали высадиться за водой, но берег дымился так, что подойти не решились. В общем, добирались месяц. В начале октября вошли в Белое море.

Мухандис кивнул, глядя на карту:

— Девять тысяч километров без навигации и связи. Это дольше, чем вся наша дорога из Нанта.

— Звёзды к тому времени уже пропали, небо затянуло пеленой сажи. Ориентировались по старым бумажным картам, по рельефу берегов и по тем немногим маякам, что ещё подавали приглушённый свет на норвежском берегу, мимо которого мы шли.

— Дошли до Архангельска в первых числах октября. Белое море ещё держало, едва-едва, кромка льда уже шла шугой, но шлюз ещё пропускал. Но вместо великого порта застали только дымящиеся руины. Город был стёрт, не осталось ни причалов, ни кранов, ни силуэта набережной. Это был настоящий зимник: судового хода не было, буи сорваны, створные знаки повалены, фарватер забит обломками судов и контейнерами. И лёд наступал нам на корму, каждый час становилось холоднее, и шуга в воде густела на глазах. Ещё сутки, и мы бы застряли во льдах Белого моря до весны. А весной в этих широтах после ядерной зимы навигации не будет, она не начнётся.

Поставив чашку на стол, он посмотрел на подростков, как смотрят на тех, кому уже не соврёшь.

— Я бросил танкер. Взял и бросил, на рейде, на якоре, в полумиле от разрушенного мола. Слили остатки топлива в судовые танки, собрали что могли. Двадцать семь человек, весь экипаж, сошли на берег. Больше мы на это судно не возвращались. Навигация в Белом море закрылась через два дня после нашего ухода, нам рассказали потом приходившие в Ростов с севера: лёд встал.

Виктор на мгновение зажмурился: он представил, что, открыв глаза, увидит знакомый силуэт Адмиралтейства, тонкую иглу Петропавловки, набережные, по которым когда-то бегал мальчишкой. Но Петербург был уничтожен, по сообщениям, дошедшим до капитана в Ростове, подходы к городу и судоходные каналы оказались завалены обломками зданий и перевернувшимися судами. Город, его город, превратился в груду мёртвого камня и ржавого металла, в безмолвный памятник тому, что уже не вернуть. Виктор отвернулся от всех, кто слушал рассказ капитана, уткнулся взглядом в переборку, где от старости шелушилась краска. Ему не хотелось, чтобы кто-то видел отражение того кошмара в его глазах, не чужого, а его собственного, выжженного в памяти навсегда.

— Дальше — суша, — продолжил капитан. — Две тысячи километров от Архангельска до Ростова-на-Дону. Через Вологду, Ярославль, мимо Москвы, мимо того, что от неё осталось. На уцелевшей военной технике, которую нашли на разрушенной базе под Архангельском: два «Урала» и один «КамАЗ», все дизельные, все с полупустыми баками. Топливо собирали по обочинам, сливали из брошенных машин, тракторов, автобусов. Тот же ад, что и вы с вашим керосином, наверное. Только мы не выбирали, что сливать: дизель, бензин, керосин — мешали вместе, фильтровали через тряпки и лили в баки. Машины чихали, глохли, но ехали.

Виктор представил, как тянутся эти две тысячи километров, и кивнул. Он всё ещё думал о родном городе, но спрашивать больше не стал.

— Вышли в середине октября. Добрались до конца декабря. Два с половиной месяца в пути. Это была первая ядерная зима, не такая лютая, как сейчас, но для живых уже катастрофа. К середине ноября термометр в кабине «Урала» показывал минус тридцать. К декабрю — минус сорок. Дороги завалило снегом пополам с пеплом, серая, тяжёлая масса, не снег и не грязь, а что-то третье, чему названия нет. Колея в этой каше была по колено. «КамАЗ» сел в неё на мосты на двое суток, пока откапывали.