Великое похолодание

Пока что Виктор закрыл ангар и повесил на дверь найденный замок. Он закрыл его тем же камнем, которым сбил старый, и пошёл обратно в подземелье, неся в рюкзаке два литра авиакеросина, которые они обменяют на барахолке на восемь пайков; в голове осталось ощущение полёта, которое не стиралось ни грязью, ни холодом, ни тьмой туннелей, по которым он спускался обратно в землю.

Перед тем как уйти, Виктор постоял у ворот аэродрома и посмотрел на запад. Во втором полёте, когда они с Лизой забирались выше, он заметил в той стороне ровную тёмную полосу и цепочку ангаров, которые не походили на руины — они выглядели целыми, законсервированными. Тогда он не придал этому значения: «Айлендер» ещё держался. Теперь, когда двигатель умер, этот образ всплыл сам собой. Виктор запомнил ориентиры и, вернувшись в подземелье, нанёс их на самодельную карту. Если «Айлендер» больше не взлетит, до тех ангаров можно дойти пешком.

***

В один из типичных, бесконечно долгих вечеров Виктор сидел в продавленном кресле, невидящим взором уставившись на экран старого пузатого монитора, где крутилась довоенная видеозапись. На экране шумело зелёное лето, люди ходили в лёгких рубашках, и эта реальность казалась мальчику красивой сказкой. Элизабет в это время возилась у самодельной плитки на кухне, пытаясь соорудить ужин из скудных припасов, а Мухандис уже второй час пропадал на барахолке, гигантском подземном рынке, разросшемся вокруг центрального бункерного склада.

Барахолка была единственным местом в радиусе пятидесяти километров, где ещё можно было раздобыть одежду и консервы, гарантированно не заражённые радиацией. Со всех концов города туда тянулись измождённые, укутанные в тряпьё люди. Здесь же работали «живые карты» — немолодые проводники, что за кусок хлеба пересказывали не нарисованные планы, а исхоженные шагами пути: где тоннель обвалился, где коллектор держит, у какого склада недавно сели бандиты. Их слушали, как слушают буи в тумане, и каждая ошибка такой карты стоила жизни тому, кто пошёл по ней.

Виктору довелось идти с одной такой картой в первый же месяц. Проводник, сухонький старик по прозвищу Семафор, вёл его к складу керосина через пересадочный узел. Половину пути старик шёл уверенно, как по собственному коридору, но на развилке, где сходятся третья и четвёртая ветки, остановился и долго стоял, щупая стену ладонью. «Здесь аварийный люк был, — пробормотал он. — Кто-то его заложил. Не камнями — мешками. Значит, за ними кормятся». Виктор хотел предложить обход, но Семафор уже повернул в боковой коллектор, которого не было на планах, и пошёл вперёд, не оглядываясь, считая шаги и повторяя под нос какие-то числа. Через сорок минут они вышли на склад с другой стороны. «Меняются туннели, — сказал Семафор, принимая свою плату. — Люди меняются, стены тоже. Карта, что лежит в голове, должна идти в ногу с ними. Иначе это не карта, а надгробие».

С тех пор Виктор никогда не шёл вслепую по чужим рассказам: каждую «живую карту» он проверял на перекрёстках, сверял с тем, что видел сам, и запоминал не маршруты, а ориентиры — места, которые могут измениться. Это спасло им с Мухандисом жизнь не раз.

Видеозапись на кассете с шипением закончилась. Виктор вздохнул, убрал кассету в пластиковый футляр и прошёл на кухню. Элизабет, нахмурившись, сосредоточенно колдовала над сковородой.

— Мухандис ещё не вернулся? — не оборачиваясь, спросила она.

Они ждали от него консервов, немного картошки и, если повезёт, соли, которая в их лагере практически иссякла. Но труднее всего в подземном Нанте было достать хлеб: мука ценилась на вес золота.

— Схожу за него. — Виктор поправил плотную куртку. — Застрял, поди, в очереди на выдаче?

Элизабет вытерла лоб.

Их друг появился только через три часа. Войдя внутрь и с трудом переводя дыхание, он сбросил на пол потяжелевший рюкзак. Лицо его было бледным и хмурым, выцветшим от холода и недосыпа. А когда выложил все новости, ребята впервые заговорили о том, за что вообще держатся на этом месте.

— Новости плохие. — Мухандис растирал заиндевевшее лицо, садясь на ящик. — На складе — пайков на три месяца, не больше. Администрация подняла плату за места. Парижские беженцы продолжают прибывать. В такой схеме не хватает одного элемента — нас. Уходим.

Виктор молчал долго. Потом признался, что не может выбросить из головы отца, который ушёл в своё управление и пропал. Не ради карты или приказа, а ради вопроса: «Кто ещё решил за нас, что мы умрём?» Мысль эта теперь отзывалась не гневом, а глухой усталостью. Любой протест казался тяжёлым, непосильным грузом, как лишний килограмм в рюкзаке, когда сил едва хватает на шаг.

Элизабет встала, но в этом движении не было твёрдости, скорее — попытка обмануть себя, вернуть ощущение контроля. Её отец тоже погиб, и теперь каждый её расчёт был не про выживание, а про то, чтобы его смерть не оказалась напрасной. Но цифры всё чаще расплывались. Логика спотыкалась об одно банальное, унизительное чувство: пустой желудок делал любую стратегию зыбкой, словно лёд над трещиной.

Мухандис слушал и вдруг выпалил, вытолкнув из себя слово, чтобы не дать ему задушить изнутри:

— Я не хочу, чтобы система победила. Та, что решала за людей без людей. Если мы не уйдём, она победит.

Слова прозвучали громко, но тут же утонули в гуле вентиляции — в этом звуке, который давно перестал быть фоном и стал частью холода, частью помещения, где слышно ослабевающее дыхание.

Могло показаться, что в бункере само пространство стало экономить воздух, тепло, надежду. Каждый вдох давался чуть тяжелее, каждый взгляд задерживался на чужих лицах чуть дольше, в поисках хоть капли уверенности, которой ни у кого не было. Холод пробирался под одежду, под кожу, под мысли, сжимая тело в тугой, болезненный узел. Недоедание делало мир плоским и тусклым: яркие идеи гасли, смелые планы становились словами, которые стыдно произносить вслух, потому что они звучали как ложь.

Сегодня, когда каждый звук казался преувеличенно громким, а каждое молчание выглядело опасно долгим, ребята поняли: безысходность подкралась не криком, не взрывом, не сиреной. Она пришла с будничным холодом, с пустым желудком и с бессилием держать спину прямо.

***

В марте 2042 года радиоприёмник поймал Австралию, а именно Мельбурн. Из радиопередач следовало, что этот регион не затронут ударами: там относительно тепло, много чистой еды и мало населения. Туда стремились все, кто уцелел и мог перемещаться. У ребят появилась надежда, но сейчас она казалась хрупкой, как тонкая сосулька: одно неловкое движение расколет её на мелкие куски.

Месяц назад они добрались до той самой законсервированной базы, которую Виктор разглядел с воздуха, и наткнулись там на уцелевший прототип сверхдальнобойного транспортно-разведывательного самолёта СТРС «Архангел-1». Нашли его на недостроенном до войны и законсервированном военном объекте на окраине Нанта, на территории испытательной базы «Дассо». Эта машина строилась в довоенную эпоху по программе дальнего патруля и так и не пошла в серию. Прототип был модифицирован. Тринадцатиметровый пассажирский салон: передняя секция переоборудована под разведывательную аппаратуру «Талес», задняя используется под грузовой отсек. Кресло штурмана установлено позади двух пилотских. Экипаж состоит из трёх человек. Три двигателя были не роскошью, а страховкой: при отказе одного мотора над открытым морем оставшихся двух хватит, чтобы дотянуть до берега. Только страховка вышла с оговоркой: один из трёх моторов был капризным «паразитом», который так и не удалось довести до полёта, и неизвестно было, в какой точке пути он снова откажет. Топливные баки под модификацию тоже расширили, выжав из фюзеляжа каждый лишний литр. Дальность без дозаправки — двенадцать тысяч километров при крейсерской скорости девятьсот километров в час. Низкая посадочная скорость — сто девяносто восемь километров в час. Посадочная дистанция в шестьсот семьдесят семь метров позволяет садиться на короткие и повреждённые полосы.

Главными проблемами оставались две вещи: топливо и пилотирование. С топливом дело постепенно сдвигалось. Виктор и Мухандис по канистрам сливали авиакеросин «Джет А-1» из заброшенной техники и фильтровали его через импровизированную систему из ткани и мелкого песка. Перед заливкой керосин отстаивали в канистрах сутки: вода, тяжелее топлива, оседала на дно, и её сливали через нижний штуцер. Лететь предстояло вслепую. Системы глобального позиционирования не отвечали: мёртвый штиль на всех частотах. Спутниковая связь молчала, будто её никогда и не существовало. Наземные навигационные маяки, если они ещё где-то и теплились слабым сигналом, были так же далеки и недостижимы, как звёзды за бронированным иллюминатором. Вместе с солнцем и звёздами исчезла вся хрупкая сеть, что когда-то вела пилотов сквозь небо.

Оставалась только инерциальная навигационная система. Упрямая и автономная, она не нуждалась во внешних сигналах, лишь в инерции и математике, за которые цеплялась, как за якорь. Но каждый опытный пилот знал её проклятие: дрейф. Отклонение на три–четыре километра в час, незаметно нарастающее, словно яд, проникающий в кровь. Без внешней коррекции ошибка не просто росла: она множилась, грозя превратить точный маршрут в ложный след.

За десять часов без поправок, самолёт мог отклониться на тридцать семь километров: пролететь мимо точки назначения, даже не заметив. Сердце сжималось при этой мысли: тридцать семь в пустоте, где нет ни знаков, ни ориентиров.

Элизабет понимала: единственный способ вернуть точность — визуальный. Она должна была опознавать ориентиры: сквозь дымку выхватывать взглядом береговые линии, мысы, острова и вручную подправлять упрямую машину. Ошибись на полградуса, и за спиной окажутся лишние триста километров пустоты. А каждый узнанный мыс мог приблизить их к цели.

Мухандис попытался добраться до подземного топливного резервуара, но люки были заварены оплавленным металлом, а шахта забита обломками. Тогда нашли другой путь: на периметре базы стояли три военных грузовика-топливозаправщика. Один был сожжён, второй завален, но третий — целый, с ручной помпой и цистерной на пять тысяч литров.

Завести двигатель не удалось: стартер мёртв, аккумуляторы разряжены, но помпа была механической, работала от рычага. Мухандис три дня чистил её, менял прокладки, смазывал. От паров топлива его неделю качало: голова кружилась, желудок сжимался, а во рту стояла такая едкая горечь, что он без конца сплёвывал.

Когда помпа наконец заработала, Виктор и Мухандис ездили на топливозаправщике по периметру базы, сливая авиакеросин из баков аэродромной техники: тягачей, наземных генераторов, заправочных модулей. Набрали около четырёх тысяч литров. Но этого не хватало. Оставшиеся двенадцать тысяч собирали канистрами: по двадцать литров за ходку. Десять-двенадцать ходок в день, без перерывов, два месяца подряд. К концу первой недели плечи ныли от тяжести, а шаги становились короче; к середине второго месяца они уже различали каждый камень на маршруте и не пытались разговаривать. Ради этого топлива им пришлось оставить на земле то, что не касалось полёта: лишний груз, тёплую одежду и почти весь запас воды из убежища. Первые дни в воздухе им придётся терпеть жажду: воды на всех едва пригоршня, и её берегут на крайний случай.

Виктор стёр кожу на ладонях до волдырей, затем до мозолей, и к концу третьей недели ладони стали как подошва. В последний раз, при опускании шланга в заливную горловину самолёта, помпа захлебнулась, всасывая воздух: баки были полны на девяносто два процента. Шестнадцать тысяч семьсот литров. До Бомбея хватало с резервом, которого на деле никто не обещал. Взлетали с перегрузом: самолёт с трудом рвался с полосы, и каждый килограмм, оставленный на земле, потом отзывался нехваткой тепла и воды в кабине.

Мухандис часами просиживал над моторами: их было три, и каждый требовал внимания после длительного хранения: проверка масляной системы, очистка топливных форсунок, диагностика электронного блока управления. Виктор взял на себя изучение навигационных карт и расчёт курса: расстояния, точки поворота, запасные аэродромы, расчёт топлива по сегментам. Элизабет же методично собирала тёплую одежду и запечатанные герметичные припасы.

***

К началу июня всё было практически готово. Виктор и Мухандис тайком расчистили участок старой взлётно-посадочной полосы от ледяных торосов: нужно было минимум полтора километра для разбега, и они едва наскребли тысячу семьсот. Мухандис выровнял поверхность полосы, проверил давление в шинах, прикинул взлётную массу: с неполной заправкой и тремя людьми на борту разбег должен был уложиться. Наметили на старой карте детальную трассу. План выглядел безумным для подростков, но это был их единственный шанс.

Маршрут, вычерченный Элизабет, казался безумием даже на бумаге. Нант, Тунис, вдоль средиземноморского побережья Северной Африки. Далее Суэцкий канал. Затем курс через Аравийский полуостров и Аравийское море к западному побережью Индии, к Бомбею. Оттуда на Сингапур. Джакарта оставалась запасным вариантом дозаправки. Конечные точки Дарвин или Мельбурн. Карта под пальцами уже пошла складками, а карандаш продолжал делать заметки.

Города были выбраны не случайно: каждый служил потенциальной точкой дозаправки, шансом пополнить резерв авиакеросина. Бомбей значился первой точкой, и единственной, до которой у них хватало топлива. Элизабет снова свела цифры в столбик, провела черту и посмотрела на итог так, будто надеялась, что он изменится сам собой. Запаса на манёвры не было. Ни капли.

Она держалась за довоенные справочники как за якорь: по ним рядом с бомбейским аэропортом располагалась военно-морская база «Ангре», логистический и административный центр Западного морского командования Индии. Оставалась надежда, что стратегические запасы топлива там могли уцелеть. Второй точкой шла Джакарта, военный аэродром Халим Перданакусума, база ВВС Индонезии с собственными хранилищами. Но до Джакарты они не дотянут, если Бомбей окажется пустым.

Девушка обвела Бомбей кружком и дописала на полях: «План А — топливо, план Б — Сингапур». Фраза звучала как самообман: если в Бомбее пусто, никакого Сингапура не будет. Но она всё равно её написала, чтобы не признавать вслух, что у них остался только один шанс.

Маршрут шёл строго вдоль береговых линий, не ради краткости, а чтобы держать под контролем инерциальную навигацию. Каждый узнаваемый мыс, бухта, остров становились точками привязки: по ним можно было вручную корректировать курс. Между такими точками дрейф накапливался. Чем длиннее участок без ориентира, тем выше риск отклонения. Самый опасный отрезок ждал впереди: от северной оконечности Аравии до индийского побережья, три тысячи километров открытой воды, больше двух часов без единого берегового ориентира. Дрейф на этом участке мог составить до восьми километров.

В последнюю ночь, когда все карты были проверены, а Мухандис закончил отладку масляной системы и проверку топливных магистралей, ребята после долгой паузы легли спать с робкой надеждой. За пределами подвала выла тучная, беззвёздная и неестественно холодная июньская ночь.

Глава 4. Полёт

Утро 2 июня наступило незаметно. Небо за узким вентиляционным окошком едва заметно посветлело, окрасившись в грязно-пепельный цвет. Натужно зажужжал самодельный будильник. Виктор резко поднялся, на мгновение задержав пальцы на холодном металле панели. Из нагрудного кармана куртки он достал старый жетон, отцовскую транспортную карту Петербурга, вытертую до блеска по углам, с поплывшим отпечатком чужого пальца на синей полосе. Отец носил её в нагрудном кармане ещё в мирные дни, и она выгорела до бледно-серого цвета. Сжав карту в ладони, Виктор вспомнил: она была не талисманом, а напоминанием, что мир когда-то работал по расписанию, по обычным билетам, по простым человеческим правилам. «Проверь каждую цифру, даже если она у тебя перед глазами», — сказал он, повторяя отцовский совет, и включил мерцающий экран связи.

— Привет, «Прапорщик-12», — раздался из динамика хриплый, искажённый помехами голос дежурного с диспетчерского узла, которого Виктор тайком подкупил остатками недельного пайка. — Что там в Нанте, какова плата?

Виктор бросил быстрый взгляд на часы.

— Меньше четырёх пайков на человека. Я отправляю своих людей и самолёт по нашему графику. Давай коридор, пока патрули не проснулись.

Отключив связь, Виктор повернулся к Мухандису:

— Иди буди Бэтти.

Мухандис всегда называл подругу полным именем, Элизабет, а Виктор сокращал его до привычного русского «Лиза». Между собой, с Мухандисом, он позволял себе лёгкое «Бэтти».

Пока Мухандис запускал выравнивание инерциальной навигационной платформы (самолёт должен был стоять абсолютно ровно и неподвижно не менее десяти минут, пока гироскопы опорной базы не поймают меридиан), Виктор сверил карты, а Лиза досчитала последние припасы. Лететь решили только в светлое время суток: ночью берега не разглядишь, а без них инерциальная система снова начнёт врать. Ждать было мучительно, но без калибровки платформы весь полёт превратился бы в рулетку.

Когда платформа замерла в зелёном секторе, Мухандис подключил найденный на базе наземный источник питания — дышавший с трудом, но рабочий — и запустил средний двигатель первым. Тот прокрутился, кашлянул, сбросил конденсат и взял ровный тон. Когда обороты стабилизировались, от отбора воздуха среднего двигателя запустились два боковых. Все три турбины «Пратт энд Уитни» кашляли, сбрасывали конденсат и всё же взяли ровный тон: три высоких голоса, сливающихся в один.

Мухандис бросил взгляд на индикаторы: давление масла в норме, обороты стабильны, температура газов на всех трёх двигателях в зелёном секторе.

Лиза, быстро собрав последние сумки, без лишних слов заняла кресло штурмана, позади и между пилотскими. Перед ней располагался экран инерциальной навигационной системы и оптический модуль разведывательного комплекса: тяжёлый окуляр на шарнирном кронштейне.

Назад дороги не было.

***

Прототип оторвался от обледенелой полосы Нанта с тяжёлым надрывом: тысяча семьсот метров разбега, последние двести прошли по льду, который Мухандис вчера засыпал песком, но ветер сдул половину. Машина уверенно набирала высоту. Три двигателя вывели борт на четыре тысячи метров и держали устойчиво. Самолёт взял курс на юго-восток, к африканскому берегу.

На первом часу полёта Мухандис склонился над приборами и нахмурился:

— Расход выше расчётного на двенадцать процентов. Мы летим на четырёх тысячах вместо оптимальных двенадцати: плотность воздуха больше, сопротивление выше. Плюс обледенение крыла набирает массу быстрее, чем я предполагал. Если не найдём топливо в Бомбее, до Джакарты не дотянем.

— Другого выхода нет, — Виктор не отводил взгляда от полосы. — Облака на пяти тысячах, выше — белое молоко: берега не увидим, поправку не внесём, уйдём в море и не заметим.

Под крылом открывалось Средиземное море. Оно не замёрзло (масса воды, которую не остудить за зиму), но у берегов тянулась грязная кромка ледяной каши, а вода казалась густой, тяжёлой, неестественно тёмной.

Через полтора часа Лиза подняла голову от экрана:

— Берег. Мыс Кап-Бон. Скорректируй курс, мы ушли на пять километров восточнее расчётной точки.

Виктор довернул ручку управления. На экране инерциальной системы цифры обновились: дрейф обнулён, координаты привязаны к визуальному ориентиру. Внизу проплывали пригороды, давно покинутые и припорошённые инеем; снега не было, но всё казалось вымершим.

— Час сорок до побережья Ливии, — коротко бросила Лиза. — Дрейф начнёт копиться снова.

Дальше шли строго вдоль берега, сверяя курс с каждым узнаваемым мысом и бухтой, пока между привязками снова накапливался дрейф.

По бумажному плану самолёт должен был идти через Суэцкий канал и дальше вдоль Красного моря. Но над Египтом и Эфиопией висело такое плотное задымление, что береговая линия скрылась за слоем сажи, и привязываться стало не к чему. Лиза, склонившись над картой, развела руками, а Виктор, занятый пилотированием, попросил её решать самой.

— Идём по плану, через Красное море, — сказал Виктор, не оборачиваясь.

— Не могу, — ответила она. — Под нами сплошная мгла, я не вижу берегов. Если пойду по инерциальной без привязок, мы уйдём неизвестно куда.

Виктор промолчал. Он держал машину, и в кабине не было минуты на спор.

— Предлагай другой путь. Лиза провела пальцем по карте. — Есть обход. Подняться севернее, выйти к Персидскому заливу, обогнуть полуостров через Ормузский пролив, а там Аравийское море. Потеряем в пути, но сбережём ориентиры.

Она быстро прикинула новый маршрут. Лишние триста километров, час с лишним в воздухе и заметная доля топлива. Виктор молча кивнул, и машина легла на новый курс, к Израилю.

Когда они пересекли береговую линию Израиля и повернули к Персидскому заливу, внизу открылась страшная картина. От некогда величественных городов не осталось и следа. Кое-где до сих пор тлели подземные пожары, тёмные, дымные, без пламени.

Залив облетели строго по восточному берегу. Теперь каждый посёлок служил точкой коррекции. Лиза вносила поправку, и дрейф не успевал накопиться больше пяти–семи километров.

Пройдя Ормузский пролив, узкий, зажатый между сушей, где берег давал идеальную линию ориентира, самолёт обогнул северную оконечность Омана и взял курс на восток, через Аравийское море, к индийскому побережью.

Здесь пейзаж стал однообразным: ни огней, ни признаков жизни, только свинцовая вода и серое небо. Пилоты вглядывались в иллюминаторы до рези в глазах.

— Самый опасный отрезок, — проговорила Лиза, не отрываясь от карты.

Аравийское море ещё держалось. Оно было достаточно близко к экватору, чтобы холод ядерной зимы, третий год подряд, не смог сковать его льдом. Но оно стало другим: вспененным крупной угловатой зыбью, которая не разбивалась о берег, а катилась бесконечно, не зная, куда ей деть свою мёртвую тяжесть. Небо висело низко, готовое рухнуть на фюзеляж.

Виктор повёл самолёт ниже, опустившись до двух тысяч метров. Шквалистый ветер бросал машину, заставляя её вздрагивать, но пилоту нужно было увидеть каждую деталь: это был последний участок без берегового ориентира, и внизу, если повезёт, можно было различить корабль, остров, любой объект для привязки. Цифры на дисплеях подрагивали, вторя нервной дрожи в пальцах Виктора. В разгар отрезка третий мотор, тот самый капризный «паразит», вдруг скинул обороты и захрипел, грозя встать. Виктор выровнял крыло на двух, а Мухандис, не говоря ни слова, пошёл в грузовой отсек: за борт полетело то, что не было жизненно необходимым, в том числе и часть воды, которой и так не хватало. Машина облегчилась почти на полтонны, мотор, будто послушавшись, выровнял обороты, но до Бомбея теперь без единого лишнего килограмма.

— Держу курс, — крикнул он, перекрывая вой турбин. — Лиза, оптика.

Лиза прильнула к окуляру оптического модуля. На экране перед ней картинка дрожала, но автоматика быстро подстроилась: резкий зум выхватил палубу брошенного судна.

Они заметили его: огромный танкер, медленно дрейфующий среди свинцовых валов, без огней, не отвечающий на аварийные частоты. На палубе царила пустота: ни тел, ни спасательных шлюпок. Только сорванная антенна и открытый люк, ведущий в машинное отделение. Морская вода и ледяной ветер заставляли брызги на поручнях застывать стеклянной коркой.

Мухандис щёлкал тумблерами, подбирая частоты. Его пальцы бегали по панели, выжимая из аппаратуры всё, что она могла дать в этих условиях.

— Ничего на стандартных каналах, — он вёл ползунок по спектру. — Помех много, но что-то есть на 124.75. Ритмично. Не голос — маркер.

Он вывел сигнал на динамик. Сквозь треск и шипение пробивался ровный, механический пульс, короткие импульсы, словно кто-то или что-то автоматически отбивало код.

— Это не случайный шум, — Лиза не отрывалась от оптики. — Смотри: на обломке антенны примотан модуль. Прямоугольная коробка, грубо обмотанная изолентой. Мигает диод, значит, питание ещё есть.

— РМП… Радиомодуль передачи, — Мухандис сам себе подтверждал догадку. — Скорее всего, автоматический цикл. Передаёт одно и то же, пока хватает батареи.

Он подкрутил фильтры, приглушил лишние частоты, и сквозь помехи пробился прерывистый, искажённый голос, говоривший уже из другого времени: