Когда замолкают башни

– Пока только контакт.

– Пока?

Келл кивнул.

Мне не понравилось это слово.

После обследования Келл оставил на столе лист.

В графе «тип резонанса» стояло: НЕОПРЕДЕЛИМ.

В графе «источник» – ОТСУТСТВУЕТ.

В графе «рекомендации» – ИЗОЛЯЦИЯ ДО ПОЛНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ.

– Мило, – сказала я.

Ренн сидел у окна и правил ремень ножен.

– Что?

Я бросила лист ему.

– Меня рекомендуют изолировать.

Он прочитал.

– Келл любит драматические формулировки.

– А ты?

– Я люблю точные.

– Например?

– «Не оставлять тебя без присмотра рядом с важной инфраструктурой».

– Длинно.

– Зато точно.

Я забрала лист.

– Почему ты носишь нож, если можешь швыряться серебряным светом?

– Потому что иногда свет не работает.

– Из-за меня?

– Не только.

Он показал лезвие.

Простое. Потёртое. На рукояти царапина.

– Это нож Илы?

Он поднял глаза.

– Почему решила?

– Ты не похож на человека, который хранит старые вещи без причины.

– Её.

– Она была в Корпусе?

– Нет. Ненавидела оружие.

– Тогда зачем нож?

– Подарила перед моим первым назначением. Сказала, что если я собрался изображать героя, пусть хотя бы будет чем резать хлеб.

Я рассмеялась.

– Мне уже нравится твоя сестра.

– Она бы сказала то же о тебе.

– Не льсти.

– Не льщу. Она любила шумных людей.

Я посмотрела на лист.

– Ты считаешь меня шумной?

– Очень.

– Ты постоянно жалуешься?

– Нет.

– Почему?

Он пожал плечами.

– После многих лет тишина переоценена.

Я не спросила, о каких годах он говорит.

Вечером нашла его на корме.

– Ты знал обо мне?

– Нет.

– В тоннеле ты отреагировал так, будто знал.

– Я знал легенду.

– Какую?

Он долго молчал.

– О людях, которые могут выключать резонанс.

– И?

– Последний подтверждённый случай был двести восемьдесят семь лет назад.

– Что с ним стало?

Ренн посмотрел на море.

– Умер.

– Удобно.

– Через четыре дня после обнаружения.

Я подошла ближе.

– От чего?

– Этого в архивах нет.

– А в тех архивах, куда у тебя есть доступ?

Он повернул голову.

– Тэра.

– Что?

– Я не знаю.

На этот раз я ему поверила, и это раздражало сильнее лжи.

На «Меридиане» я познакомилась с корабельной дисциплиной.

Она заключалась в том, что все знают, куда нельзя ходить, а я узнаю об этом после того, как уже пришла.

Первым был машинный отсек.

– Посторонним нельзя.

– Я не посторонняя. Я пленница.

Механик посмотрел на охранника.

– Она всегда так?

Охранник пожал плечами.

– Второй день.

Меня вывели.

Вторым был верхний мостик.

Туда я попала случайно, потому что лестницы на военных кораблях проектируют люди, ненавидящие обозначения.

Капитан «Меридиана» оказалась человеком по имени Сора Мель.

Низкая.

Седая.

С голосом, способным перекрыть шторм.

– Кто вас сюда пустил?

– Архитектор.

– Вниз.

Я развернулась.

– Стойте.

– Что?

– Вы Нолл?

– Иногда.

Она посмотрела на мою руку.

– Та самая.

– Ненавижу уже эту фразу.

– Я тоже ненавижу пассажиров, которых мне приказывают везти без объяснений.

Мне понравилась.

– Что вам сказали?

– Что рядом с вами может отказать резонанс.

– И всё?

– Этого достаточно на корабле, который держится на резонансе.

Справедливо.

– Где мне можно ходить?

Сора взяла карту.

Красным отметила половину корабля.

– Не сюда, не сюда, не сюда.

– А где можно?

Она обвела маленький квадрат.

– Палуба, каюта, столовая.

– Тюрьма была просторнее.

– Тюрьма не тонет, если вы чихнёте.

– Я не выключаю при чихании.

– Надеюсь.

После этого Ренн настоял, чтобы измерили радиус эффекта в разных состояниях.

Спокойствие.

Злость.

Страх.

Усталость.

– Это унизительно, – сказала я.

– Это корабль, – ответила Сора. – Мне всё равно, что вы считаете унизительным, если это не угрожает кораблю.

Ренн стоял рядом и явно был на её стороне.

– Предатели.

– Мы познакомились пять минут назад, – сказала Сора.

– Быстро работаете.

Эксперимент показал, что в спокойном состоянии поле почти не выходило за кожу.

При раздражении – два метра.

При сильном страхе – до семи.

– Прекрасно, – сказала я. – Теперь государство научно подтвердило, что я опаснее, когда меня злят.

Сора записала.

– Полезно.

– Не надо было говорить.

– Поздно.

Ещё выяснилось, что эффект реагирует не только на мои эмоции.

На внимание.

Если я сознательно слушала резонанс, поле расширялось.

Если отвлекалась, сжималось.

– Значит, контроль возможен, – сказал Ренн.

– Или я могу всю жизнь думать о другом.

– Тоже метод.

– Например, о том, как тебя утопить.

Сора подняла палец.

– Не на моём корабле.

Я улыбнулась.

В тот вечер она пригласила меня на мостик официально.

– Почему?

– Хочу, чтобы ты увидела маршрут.

На карте защитные поля обозначались светящимися дугами.

Между ними – чёрные участки моря.

– Мы идём через окно? – спросила я.

– Да.

– Почему не вдоль контуров?

– Дольше на три дня.

– И безопаснее.

– Не всегда. Отзвуки скапливаются у полей.

– Почему?

– Никто не знает.

Я смотрела на точки.

– Они хотят внутрь.

– Все так думают.

– А вы?

Сора пожала плечами.

– Я морячка. Мне достаточно знать, где они.

Ренн подошёл.

– Шторм смещается.

Сора нахмурилась.

– Раньше прогноза.

Они начали говорить о частотах ветра.

Я слушала.

Слова были технические.

Но заметила одно.

– Если шторм идёт раньше, почему вы не меняете маршрут?

Сора посмотрела.

– Приказ – быть в Астере через два дня.

– Приказ важнее погоды?

– Нет.

– Тогда?

Она молчала.

Ренн сказал:

– Центральный Резонанс хочет тебя быстро.

Я сжала край карты.

– Насколько быстро?

– Быстрее, чем капитану нравится.

Сора свернула карту.

– Я изменю маршрут.

Ренн кивнул.

– Я подтвержу.

– Ты не командуешь этим кораблём.

– И не собираюсь. Я письменно возьму на себя ответственность за задержку.

– Это всё равно нарушение приказа.

– Немного.

Я смотрела между ними.

– Вы нарушаете приказ ради безопасности.

Сора фыркнула.

– Не делай из этого революцию. Это навигация.

Но я запомнила.

Сора просто назвала приказ плохим и повернула корабль. Шторм всё равно догнал нас – позже, чем по первому прогнозу. Этого могло хватить, чтобы изменить число выживших. Точно мы уже не узнаем.

Глава 6. Чёрная вода

Перед нападением море несколько часов вело себя почти прилично.

Я даже вышла на палубу с кружкой горячей воды, в которой корабельный повар зачем-то утопил веточку мяты.

– Это чай? – спросила я.

Матрос, сидевший у катушки каната, пожал плечами.

– В документах проходит как чай.

– Тогда документы лгут.

Он рассмеялся.

Его звали Весс. Человек лет тридцати, с обветренным лицом; на левой руке у него осталось два пальца.

– Первый раз за контуром? – спросил он.

– Видно?

– Ты всё время смотришь на воду так, будто она должна объясниться.

– Было бы вежливо.

Весс кивнул на туман.

– Не жди.

Я села на перевёрнутый ящик.

– Ты давно ходишь?

– Девять лет.

– И не боишься отзвуков?

– Боюсь.

– Очень убедительно выглядишь.

– Страх и паника разные вещи.

Я посмотрела на его руку.

Он заметил.

– Отзвук?

– Лебёдка.

– Разочарована?

– Немного.

– Все думают, моряки теряют конечности красиво. На деле обычно виновато оборудование.

Ренн появился у лестницы.

Весс сразу выпрямился.

– Командир.

– Сиди.

Весс всё равно не сел.

Когда Ренн прошёл дальше, я спросила:

– Он всегда так действует на людей?

– Как?

– Будто кто-то неожиданно вспомнил устав.

Весс усмехнулся.

– Аркет нормальный.

– У вас очень низкие стандарты.

– Ты не видела прежнего командира.

– Что с ним?

– Повысили.

– Тогда действительно страшно.

Когда Ренн ушёл, Весс вернулся к канату, а я ещё несколько минут торчала рядом. Делать было нечего, а безделье на корабле оказалось хуже качки. Все вокруг знали, за что держаться, куда идти и что означает каждый короткий свист. Я одна была грузом, который ещё и разговаривает.

– Покажи что-нибудь полезное, – сказала я.

Весс посмотрел на меня.

– Зачем?

– Чтобы при тревоге не стоять посреди палубы и не спрашивать, куда бежать.

– При тревоге тебе велели идти в каюту.

– Значит, особенно полезно знать, куда бегут остальные.

Он хмыкнул и показал на ряд красных рукоятей вдоль внутреннего борта.

– Ручные замки переборок. Если резонанс отказывает, закрываем сектора ими. Красная вниз – отсечь. Красная вверх – открыть. Жёлтые не трогать.

– Почему?

– Они сбрасывают давление.

– И что будет?

– Если спросишь ещё раз, покажу на практике.

Я присела возле ближайшей рукояти. Металл был покрыт белёсой солью. Потянула. Та сдвинулась на палец и застряла.

– Эта не закроется.

– Закроется.

– Нет.

– Мы вчера проверяли.

Я потянула сильнее. Рукоять скрипнула и осталась на месте.

Весс выругался.

– У тебя инструменты с собой?

– Всегда.

Через минуту я уже сидела на палубе с открытым кожухом. Под ним обнаружилась соль, набившаяся в паз, и погнутый фиксатор. Ничего героического. Обычная неисправность, которую хорошо обслуженный корабль не должен был иметь, но хорошо обслуженных вещей вообще существует меньше, чем утверждают отчёты.

– Кто последний лазил? – спросила я.

– Не я.

– Очень профессиональный ответ.

Над нами раздался голос Соры:

– Почему моя пассажирка разбирает мой корабль?

Я подняла голову. Капитан стояла, уперев руки в пояс.

– Потому что ваш корабль сопротивляется спасению собственной переборки.

– Весс?

Он виновато поднял два оставшихся на левой руке пальца.

– Она сама.

– Предатель, – сказала я.

Сора присела, проверила рукоять и посмотрела на фиксатор.

– Меняйте.

– Я уже.

– Я Вессу.

– Поздно.

Через несколько минут рукоять ходила свободно. Сора дёрнула её вниз. Внутри борта тяжело лязгнул замок.

– Если тревога будет настоящая, – сказала она, – не геройствуй.

– Я ремонтник. Мы называем это «устранять неисправность».

– На берегу называй как хочешь. На моём корабле сначала слушаешь приказ.

– Даже плохой?

– Особенно плохой. Потом, если выживешь, споришь.

Мне это правило не понравилось. Поэтому я его запомнила.

Через три часа прозвучала тревога.

Первый удар пришёлся в левый борт.

Второй разбил одну из внешних резонансных дуг.

На палубе стало темно.

Туман был совсем рядом.

Чёрная вода билась о борт.

Матросы таскали ящики с резонансными зарядами.

– Контур сорван! – крикнул кто-то.

Кормовая переборка дёрнулась и осталась открытой. У её привода – та самая красная рукоять. Рядом никого. Весс был у катушки, остальные тащили аварийную сеть.

Я бросилась к борту, вцепилась в металл и дёрнула вниз. Рукоять пошла туго, но пошла. За стеной с грохотом сошлись механические створки.

Сора, пробегая мимо, только крикнула:

– Теперь в укрытие!

Я честно собиралась послушаться.

Почти.

Я увидела Весса у катушки.

Он орал двум матросам, чтобы те тянули аварийную сеть.

Из тумана вылетело что-то белое и ударило его в спину.

Я рванулась.

Ренн поймал меня за куртку.

– Нет.

– Там человек!

– Я вижу.

Он ударил резонансом.

Белая фигура отлетела.

Весс поднялся сам.

Жив.

Я выдохнула.

– Ты собиралась бежать к нему без оружия, – сказал Ренн.

– У меня есть руки.

– Поразительная стратегия.

– Отпусти.

Он отпустил.

Потом я услышала голос.

– Тэра.

Я остановилась.

Никто не называл меня так, как он.

Не растягивал первый звук.

Не превращал последнее «а» почти в смешок.

Отец.

Я повернулась к морю.

Он стоял на воде.

Так же, как в последний день, когда я его видела.

Мокрые волосы.

Старая коричневая куртка.

Усталое лицо.

– Тэра, – сказал он.

Я шагнула к борту.

Ренн схватил меня за плечо.

– Не смотри.

– Это он.

– Нет.

– Отпусти.

– Это не он.

Отец поднял руку.

– Я искал тебя.

Мир сузился до его лица.

Я знала, что отец умер.

Я видела тело.

Но какая-то часть меня всё равно хотела услышать ещё одно слово.

Любое.

Ренн развернул меня к себе.

– Смотри на меня.

– Убери руки.

– На меня.

Я ударила его в грудь.

Он не отпустил.

За спиной что-то ударилось о борт.

Раздался визг.

Не человеческий.

Я всё-таки оглянулась.

Отца больше не было.

На палубу ползло существо.

Белое.

Длинное.

С лицом, которое менялось каждую секунду.

Мужчина.

Ребёнок.

Старуха.

Отец.

Я замерла.

Ренн отпустил меня и вскинул руку.

Серебряная волна ударила в существо.

Оно закричало десятками голосов.

Катер снова накренился.

Ренн потерял равновесие.

Я схватилась за него.

Наши руки соприкоснулись.

Его магия погасла.

Вместе с ней на секунду погасла ближайшая резонансная полоса на палубе.

Я вспомнила предупреждение Соры слишком поздно: от страха моё поле разрослось.

Я дёрнула руку назад.

Существо бросилось.

Я увидела пасть.

Не лицо.

Пасть.

Ренн толкнул меня в сторону и встретил тварь ножом.

Обычным.

Не резонансным.

Он резал, пока тварь не перестала двигаться.

– Не трогай меня во время боя, – сказал он, тяжело дыша.

– Учту.

Ещё один удар.

В корпусе что-то треснуло.

Капитан закричал:

– К берегу! Мы теряем кормовую линию!

Катер повернул.

В тумане показался тёмный остров.

– Там нет поселений, – сказал Ренн.

– Отлично.

– Это не хорошая новость.

– У тебя вообще бывают хорошие?

Он помедлил.

– Иногда.

Я не успела спросить, когда.

«Меридиан» налетел на подводные камни.

Меня швырнуло через палубу.

Последним я увидела Ренна: он прыгнул за мной в чёрную воду.

Глава 7. Без магии

Я очнулась от того, что кто-то давил мне на грудь.

– Прекрати.

– Дыши.

– Я дышу.

– Теперь да.

Я открыла глаза.

Ренн стоял на коленях рядом. Волосы мокрые, форма разорвана на плече.

Моя рабочая сумка лежала рядом, насквозь мокрая. Ремень не порвался – похоже, именно поэтому инструменты пережили море вместе со мной.

– Где мы?

– На острове.

– Остальные?

– Не знаю.

Я села.

Мир качнулся.

– Энн.

– Его здесь нет.

– Я знаю.

– Тогда зачем сказала?

– Чтобы не забыть.

Он ничего не ответил.

Мы выбрались выше по берегу. Катера не было видно. В море плавали обломки.

– Резонанс? – спросила я.

Ренн поднял руку.

Ничего.

– Почему?

– Ты.

– Я тебя не касаюсь.

– Уже не нужно.

Мне стало холоднее.

– Насколько далеко?

Он отошёл на десять шагов. Попробовал снова.

Слабая серебряная искра.

Ещё дальше.

Свет усилился.

– Радиус около восьми метров.

– Вчера без злости или страха поле почти не выходило за кожу.

Я вспомнила погасшую полосу на палубе.

– Я могла уронить «Меридиан»?

Ренн ответил не сразу.

– Главная дуга была разбита до этого. Кормовая линия уже падала.

– Я спросила, могла ли я уронить корабль.

– Твой импульс мог на несколько секунд убрать часть резонансного резерва. Был ли он причиной удара о камни – не знаю.

Я закрыла глаза.

– Значит, мог.

– Мог повлиять. Это не то же самое, что «ты разбила корабль».

– Очень утешает.

– Я не утешаю.

Именно поэтому я ему почти поверила.

– Эффект растёт.

– Из-за чего?

– Не знаю.

– Потрясающе.

Только тогда я заметила кровь под разорванным плечом его формы. Рядом со мной порез почти не затягивался. Ренн отошёл за границу поля, и по краям раны медленно проступили серебряные нити регенерации. Через несколько минут кровь остановилась, но плечо всё ещё плохо двигалось. Я промыла порез остатком чистой воды и перевязала полосой ткани.

– Не начинай про долг, – сказал он.

– Это не долг. Это чтобы ты не умер раньше, чем успеешь меня довезти.

– Очень трогательно.

– Я старалась.

Первый час после того, как я смогла стоять, мы прочёсывали берег. Нашли обломки, спасательный круг и две пустые шлюпочные скобы. Ни тел, ни живых. Дальше берег уходил за скалы, где Ренн уже выходил из моего нулевого поля и снова мог пользоваться резонансом.

– Сначала укрытие и передатчик, – сказал он. – Потом продолжим поиск.

Мне хотелось спорить, но над водой снова сгущался туман. Я согласилась. Об остальных не перестала думать, но сначала нам самим нужно было не замёрзнуть и не попасться отзвукам.

Мы всё-таки прошли ещё до следующего выступа скалы. Не дальше. Ренн обозначил границу палкой на мокром песке, будто я могла случайно не заметить целый берег.

За скалой прибой выбросил аварийный контейнер. Крышку сорвало, половина содержимого исчезла, но внутри остались две сигнальные трубки, моток сухого шнура, жестяные пакеты с водой и две сухие лепёшки в промасленной упаковке.

– Наш? – спросила я.

Ренн перевернул контейнер. На боку была выбита эмблема «Меридиана».

– Наш.

Я начала осматриваться.

– Значит, здесь были люди.

– Или контейнер принесло течением.

– Ты всегда обязан портить хорошую версию?

– Только если она не доказана.

На камнях выше линии прибоя я заметила обрывок каната. Не рваный. Конец был срезан ножом. Рядом в щели застряла деревянная планка с номером второй шлюпки.

Я показала Ренну.

Он долго смотрел на планку.

– Что?

– При ударе обе шлюпочные скобы были пустыми.

– Ты видел?

– Да.

– И молчал.

– Я не знал, спустили шлюпки или их сорвало.

– А теперь?

Он поднял срезанный канат.

– Теперь думаю, что хотя бы одну спустили вручную.

Слово «думаю» раздражало меньше, чем «возможно». Совсем немного.

– Сколько туда помещается?

– Двенадцать.

– На корабле было больше.

– Были ещё спасательные плоты.

– Значит, часть могла уйти.

– Да.

Я выдохнула. До сих пор надеждой служило только отсутствие тел. Теперь у нас были хотя бы срезанный канат и обломок шлюпки – немного, но уже не пустое место.

Ренн собрал сигнальные трубки.

– Оставим одну здесь. Если спасатели пойдут вдоль берега, увидят след.

– А вторую?

– Возьмём.

Я выложила на песке стрелку из чёрных камней, направленную к развалинам. Потом добавила рядом три больших камня.

– Это что?

– Двое живых. Один ранен.

– Я не настолько ранен.

– Это про меня. У меня характер.

Он оценил меня с головы до ног.

– Тяжёлый случай.

– Неизлечимый.

Когда Ренн попытался проверить сигнальную трубку резонансом, та в моей близости молчала. Мне пришлось отойти почти на десять метров. Серебряная метка на корпусе сразу загорелась.

Я смотрела на расстояние между нами и впервые почувствовала свою способность не как оружие. Как бытовую проблему. Если я стою рядом, не работает передатчик. Не зажигается маяк. Не заживает его рана.

– Весело со мной путешествовать, – сказала я.

– Пока не скучно.

– Очень низкая планка.

– После кораблекрушения приходится снижать ожидания.

Мы забрали воду и пошли искать укрытие. Я оглянулась на стрелку. Прилив уже подбирался к нижнему камню.

– Утром проверим берег снова.

– Да, – сказал Ренн.

Не «если будет время».

Не «возможно».

Просто да.

До вечера мы нашли укрытие в развалинах старого каменного здания.

Ренн развёл огонь руками.

Без магии.

Это почему-то удивило меня.

– Что?

– Ничего.

– Ты смотришь.

– Я думала, сейры появляются на свет с готовым костром.

– Мы ещё умеем открывать двери.

– Сами?

– Иногда.

Я рассмеялась.

Он тоже.

Едва заметно.

Это был первый раз, когда я увидела, как его лицо выглядит без привычной холодности.

Когда он уснул у огня, я заметила ссадины на его руках и песок под ногтями. Память возвращалась ко мне кусками: холод, рывок за воротник, его голос, повторяющий моё имя. Он действительно вытащил меня на берег. Я отложила вопрос до утра.

К ночи начался дождь.

Мы сидели у огня.

– Сколько тебе лет? – спросила я.

– Тридцать один.

– Ложь.

– Если судить по человеческой внешности.

– Я спросила, сколько.

– Восемьдесят семь.

Я подавилась водой.

– Ты старик.

– Спасибо.

– У тебя морщин нет.

– Это преимущество.

– А недостатки?

Он посмотрел на огонь.

– Мы слишком долго живём с решениями, которые приняли молодыми.

Ответ был слишком личным для человека, который обычно измерял каждую фразу.

– Ты кого-то потерял? – спросила я.

– Все что-то теряют.

– Вот теперь снова говоришь как каменная плита.

Он вздохнул.

– Сестру.

– Умерла?

– Нет.

– Тогда?

Он подбросил ветку.

– Спи.

– Ты сам начал.

– Нет. Ты спросила.

– Это почти одно и то же.

– Не почти.

Я легла ближе к стене.

Через несколько минут он сказал:

– Её звали Ила.

Я не повернулась.

– Хорошее имя.

– Да.

– Что с ней?

Ответа не было. Потом:

– Я отвёз её в Центральную башню.

Я открыла глаза.

– Якорь?

– Да.

Больше он ничего не сказал.

Позже ночью что-то ходило между камнями.

Медленно.

Тяжело.

– Отзвук? – шепнула я.

– Не знаю.

– Очень успокаивает.

Ренн поднял палец.

Шаги остановились.

Я услышала дыхание.

Не наше.

Потом детский голос:

– Папа?

У меня всё внутри сжалось.

Ренн не двинулся.

– Папа, открой.

Голос раздавался прямо за проломом стены.

– Здесь нет двери, – прошептала я.

– Оно не знает.

– Что делать?

– Ничего.

– И ждать?

– Да.

– Ненавижу твои планы.

За стеной ребёнок начал плакать.

Плач прекратился.

Детский голос стал мужским.

– Тэра.

Я вздрогнула.

Ренн схватил меня за запястье.

Не магией.

Я почувствовала его пульс.

– Оно не знает тебя, – сказал он тихо.

– Знает имя.

– Слышало на корабле.

– Или из головы.

– Не смотри наружу.

Мы сидели так почти час.

Существо пробовало голоса.

Отец.

Овин.

Энн.

Последний был хуже всего.

– Тэра, мне холодно.

Я закрыла глаза.

Ренн сжал мою руку.

– Энн сейчас в Астере.

– Я знаю.

– Скажи.

– Что?

– Где он.

– В Астере.

– Ещё.

Так он заставлял меня цепляться за факты.

– Ему семнадцать. Он ненавидит варёную капусту. Он читает за едой, хотя я запрещаю. У него шрам на правом колене, потому что в девять лет решил прыгнуть с крыши сарая.

Голос за стеной снова позвал.

Я продолжала.

– Он считает, что умеет играть в карты. Не умеет. Он всегда оставляет чашки возле кровати. Я ругаюсь.

Ренн слушал.

Снаружи стало тихо.

Он всё ещё держал меня за руку. Я поняла это только теперь, когда опасность перестала требовать всего внимания.

Ладонь у него была горячая, моя – холодная. Я разжала пальцы первой. Пустое место между руками почему-то ощущалось отчётливее, чем должно было.

На рассвете мы нашли следы.

Не лапы.

Не человеческие.

Будто по мокрой земле разом провели десятками пальцев.

– Спасибо, – сказала я.

Ренн не спросил, за что.

И это тоже помогло.

Чуть позже, когда дождь стих окончательно, я всё-таки спросила:

– Что я тебе должна за то, что ты вытащил меня из воды?

– Ничего.

– Так не бывает.

– Почему?

– Потому что люди не делают ничего просто так.