Любовь и ненависть Аскелада

Она закончила с мазью и взяла длинный бинт из чистого хлопка. — Закрой рот, Аскелад. Дыши ровно, пока я затягиваю повязку. Если разойдутся швы, я зашивать тебя не буду. Оставлю как есть, будешь ходить со свистящим боком.

— Ты прячешься, — не унимался он, подчиняясь и делая ровный вдох. — За этими счетами. За этой строгостью. За маской женщины, которой на все плевать. Ты прячешь свою красоту, Изольда. Ты ее боишься.

Она туго затянула бинт вокруг его торса, завязала узел и резко обрезала лишнее ножом для бумаг. — Моя красота, — сказала она, вставая и вытирая руки о фартук, — это инструмент. Такой же, как твой голос. Когда шлюха красива, она стоит дороже. Когда мадам красива, с ней опаснее спорить. Я не прячу ее. Я использую ее как щит. И я очень не люблю, когда такие, как ты, пытаются этот щит пробить своими сладкими речами.

Она отошла к столу, чтобы вымыть руки в медном тазу.

Аскелад сел на кушетке. Рану стянуло, жжение начало сменяться приятным теплом — мазь работала, магия внутри нее буквально сшивала плоть. Он провел рукой по повязке. — Ты видишь во мне оружие, — сказал он. — Имперское. Опасное. То, которое нужно сдать в ломбард или выбросить в море. — Я вижу в тебе стихийное бедствие, — бросила Изольда через плечо, не оборачиваясь. — У стихийных бедствий нет цены. Но за ними всегда приходят трупы.

— А я вижу в тебе женщину, которая держит на своих плечах весь этот проклятый город, — Аскелад поднялся. Его движения стали плавными, текучими. Он подошел к ней сзади. Он не касался ее, но встал так близко, что она чувствовала тепло его тела спиной. — Ты лечишь их тела, Изольда. Я лечу их души. Мы с тобой делаем одну и ту же грязную работу. Только ты потом отмываешь руки щелоком, а я — вином.

Изольда закрыла глаза. Ее плечи едва заметно напряглись. — Отойди от меня, Аскелад. — Ты посылаешь меня на смерть, — прошептал он ей на ухо. — Ты знаешь, что Сенат не оставит это так. Они пришлют не одного дурака со стилетом. Они пришлют убийц, против которых твоя мазь будет бессильна. Против которых бессилен даже мой голос.

— Я дала тебе крышу, — она открыла глаза и посмотрела на его отражение в медном тазу. — Я дала тебе работу. Я не обязана умирать за тебя. — А я не прошу умирать, — Аскелад обошел ее, прислонился к столу напротив, скрестив руки на груди. — Я прошу тебя посмотреть на меня. По-настоящему. Не как на клиента. Не как на угрозу.

Он смотрел на нее своим янтарным, гипнотическим взглядом. Но сейчас в этом взгляде не было попытки манипуляции. Была лишь странная, почти детская уязвимость, которую он позволял себе показывать только самым мертвым душам. — Сними свою маску, Изольда. Я знаю, она там. Под слоем усталости. Под слоем этой вечной брезгливости к миру.

Изольда молчала долго. Секунды тянулись, как смола. Она смотрела на него, и в ее «печальных» глазах впервые за весь вечер что-то дрогнуло. Что-то живое. Что-то раненое.

— Ты не понимаешь, чего просишь, — наконец сказала она. Ее голос стал тише, потеряв свою металлическую жесткость. — Ты хочешь увидеть то, что я похоронила десять лет назад. — Я хочу увидеть, почему целительница с такими руками — руками, которые могут вытащить человека с того света — предпочитает перебирать счета в кабинете, пропахшем отчаянием.

Она вдруг шагнула к нему. Аскелад ожидал пощечины. Или удара. Или того, что она закричит и позовет вышибал.

Но Изольда сделала то, чего он никак не мог предвидеть.

Она положила свои холодные, пахнущие медом и полынью ладони ему на грудь, прямо поверх повязки. Ее пальцы впились в ткань его рубашки.

— Ты хочешь знать, бард? — прошептала она, и ее глаза, сухие и огромные, оказались в дюйме от его лица. — Хорошо. Смотри.

Аскелад замер. Он ожидал ментальной атаки, попытки прочитать его мысли. Но Изольда не была менталистом.

Она просто позволила ему увидеть.

Ее плечи затряслись. Из горла вырвался звук, похожий на всхлип, но это не был плач. Это был звук ломающейся плотины. — Мне было девятнадцать, — ее голос сорвался, стал хриплым, чужим. — Я была лучшей ученицей Магистрата Исцеления. Меня ждала кафедра в Императорской Академии. Я должна была лечить принцесс.

Она закрыла глаза, прижимаясь лбом к его груди, цепляясь за него, как утопающий за обломок мачты. — Началась осада Кальдира. Южные Ворота пали. Резня шла три дня. Меня притащили в подвал ратуши. Там было двести человек. Женщины. Дети. Старики. Легионеры, предавшие присягу, и те, кто остался верен. Они умирали от гангрены, от сепсиса, от болевого шока. У меня были руки. У меня была сила. Но у меня не было чистых бинтов. Не было воды. Не было света.

Аскелад стоял неподвижно, боясь спугнуть это мгновение. Его знаменитый язык, способный развязать язык любому мертвецу, вдруг стал ватным. — Я резала их ножом для хлеба, — продолжала Изольда, и по ее щекам, наконец, покатились слезы — горячие, злые. — Я прижигала раны раскаленным железом от их же факелов. Я держала на руках мальчика, которому крыса отъела ногу, и смотрела, как он синеет от лихорадки, потому что у меня не было даже полыни, чтобы сбить жар. Я отдала ему свою порцию воды. Он умер через час. А я осталась жить.

Она отстранилась. Ее лицо было мокрым, нос покраснел, губы дрожали. Вся маска холодной, циничной хозяйки борделя рассыпалась в прах, обнажая голую, кровоточащую душу. — Я выжила, Аскелад. А они — нет. И знаешь, что самое страшное? Когда резня закончилась, когда пришли имперские легионы… я не почувствовала облегчения. Я почувствовала… пустоту. Оказалось, что я лечила их не для того, чтобы они жили. Я лечила их, чтобы самой не сойти с ума от криков. Я использовала их боль как заглушку для своей собственной.

Она горько рассмеялась, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Поэтому я здесь. В этом борделе. Среди этой грязи. Здесь никто не ждет от меня чудес. Здесь никто не умирает у меня на руках с надеждой в глазах. Здесь платят золотом, а не кровью. Твоя царапина… она заживет. И ты уйдешь. А я останусь. И буду считать монеты. Потому что монеты, бард, не смотрят на тебя с немым укором, когда ты не можешь их спасти.

Она стояла перед ним — сломленная, растрепанная, с размазанной по щекам пудрой, бесконечно прекрасная в своей абсолютной, неприкрытой человечности.

Аскелад медленно поднял руку. Он не пытался ее обнять. Он просто осторожно, самыми кончиками пальцев, стер слезу с ее щеки.

— Ты не богиня, Изольда, — тихо сказал он. — Ты не мраморная статуя. Ты — женщина, которая прошла через ад и отказалась там остаться.

— Не смей… — начала она, но голос сорвался. — Я не смею? — он чуть наклонил голову. — Я смею всё. Я смею смотреть на тебя и видеть не руины. Я вижу крепость. Стену, которая выдержала удар, от которого трескаются горы. Твои глаза печальны не потому, что ты слаба. Они печальны, потому что ты слишком много помнишь.

Он наклонился еще ниже. Их дыхание смешалось. — Твоя усталость, Изольда… это не старость. Это броня. Самая прочная броня в Кальдире. Но под ней… под ней я вижу ту девятнадцатилетнюю девочку из Академии. И она смотрит на меня так, будто я — следующий пациент, которого она не сможет спасти.

— Ты не пациент, — прошептала она. — Ты яд. — Возможно, — улыбнулся Аскелад. — Но даже яд иногда используют как лекарство.

Он коснулся ее губ.

Это не был поцелуй соблазнителя. В нем не было напора, не было игры, не было того гипнотического дурмана, которым он сводил с ума половину Империи. Это был поцелуй человека, который касается хрупкой, редкой вещи, боясь ее разбить.

Изольда не ответила на поцелуй. Она стояла неподвижно, позволяя ему делать то, что он хочет. Ее руки все еще лежали на его перевязанном боку, чувствуя сквозь повязку ровное, сильное биение его сердца.

Аскелад отстранился. Он не отпускал ее взгляда. — Я не буду обещать тебе луну с неба, — сказал он. — Я не буду клясться в вечной любви. Я — Аскелад. Я уйду, как только запахнет жареным. Я разобью еще десяток сердец, прежде чем мое собственное догонит меня.

Он провел костяшками пальцев по ее мокрой щеке. — Но сегодня ночью, когда ты закончишь считать свои монеты и закроешь гроссбухи… я буду в комнате наверху. И если ты захочешь, чтобы кто-то просто держал тебя за руку, пока ты вспоминаешь того мальчика и крысу… тебе не придется платить за это золотом.

Он отступил на шаг, разрывая их близость. — А теперь, если ты закончила плакать, мадам, — его голос снова обрел привычные бархатные, насмешливые нотки, — я бы хотел получить свой ужин. Рана затягивается, но на пустой желудок исцеление идет медленнее. И, пожалуйста, без полыни. От нее у меня портится настроение.

Изольда смотрела ему вслед, пока он шел к двери. Ее лицо было мокрым, но внутри, там, где десять лет жила только выжженная пустыня, что-то болезненно, мучительно дрогнуло.

Она коснулась своих губ подушечками пальцев. Они все еще горели.

— Чтоб тебя разорвало, бард, — прошептала она в пустоту кабинета, когда дверь за ним закрылась.

Но в ее голосе не было злости. Только глухая, обреченная нежность женщины, которая только что позволила незнакомцу заглянуть в свою могилу и обнаружила, что он не отвернулся.