Любовь и ненависть Аскелада

Император Тарквин не двигался. Он смотрел на Аскелада, и в его мертвых глазах впервые за вечер промелькнуло что-то похожее на интерес. Он видел не просто барда. Он видел скальпель.

Аскелад дошел до кульминации. Его голос стал гипнотическим, пульсирующим, вводящим в легкий транс. Он смотрел прямо на Селестину. Рядом с ней сидел ее жених, Люциан. Красивый, надменный, с глазами цвета зимнего неба.

— Принцесса, — прошептал Аскелад, и этот шепот услышали все. — Ваше Высочество. Вы смотрите на своего будущего мужа. Он красив. Он силен. Он подарит вам детей, которые унаследуют этот мир.

Селестина, до этого державшаяся с королевской отстраненностью, вздрогнула. Ее лунное платье на мгновение вспыхнуло алым. — Но вы не смотрите на него, — продолжил Аскелад. — Вы смотрите на меня.

Люциан вскочил. Его лицо исказилось от ревности, столь внезапной и острой, что она была почти физической болью. — Как ты смеешь, бродяга?! — закричал он, выхватывая тонкий церемониальный клинок.

Аскелад не обратил на него внимания. Он продолжал смотреть в глаза Селестины. — Вы смотрите на меня, потому что я — единственный мужчина в этом зале, который не хочет вас. Я хочу вашу душу. Я хочу то, что прячется за этим платьем из лунного света и за вашим титулом. Вы — дочь Беспощадного. Вы выросли в клетке, прутья которой сделаны из золота. Вы никогда не знали мужчины. Вы знали лишь претендентов. Люциан хочет ваш трон через ваше лоно. Ваш отец хочет вашими руками удержать север. А я… я просто хочу, чтобы вы заплакали. Потому что принцессы тоже плачут, Селестина. Когда им очень, очень больно от того, что они никогда не узнают, каково это — быть просто женщиной, которую грубо берут на кухонном столе за пару медяков, и от этого она чувствует себя живее, чем на всех балах Империи.

Селестина закрыла лицо руками. Ее плечи затряслись. Лунный шелк потемнел от слез.

Это стало последней каплей.

Зал взорвался.

Это не был бунт. Это была ярость самцов, чью территорию пометили. Десятки мужчин — генералы, сенаторы, князья — вскочили со своих мест. Зазвенела сталь, выхватываемая из ножен. Переворачивались столы с золотой посудой. Кто-то из генералов уже бежал к хорам, перепрыгивая через скамьи, с лицом, налитым кровью. Люциан, забыв о статусе, перемахнул через стол и начал карабкаться по колонне к Аскеладу, его клинок был готов выпустить барду кишки.

Аскелад плавно, словно в танце, поднялся с табурета. Он не стал бежать к лестнице. Вместо этого он шагнул к краю хоров.

Внизу, в десяти локтях под ним, стоял трон из черного обсидиана. И на этом троне сидел Император Тарквин.

Аскелад посмотрел прямо в мертвые глаза Тарквина. Он не просил помощи. Он бросал вызов.

— Мой Император, — громко, перекрывая рев толпы, произнес Аскелад. — Я показал вам, из чего сделана ваша Империя. Она сделана из прелюбодеяния, скрытого под шелком. Из ненависти, скрытой под клятвами верности. Из похоти, которая сильнее страха перед вашим топором.

Тарквин медленно, очень медленно поднял руку. Он не смотрел на разъяренную толпу, готовую растерзать барда. Он смотрел только на Аскелада.

Пальцы Императора сложились в странный, сложный знак. Это был не приказ страже. Это был знак «Стоп», отданный лично им.

И толпа замерла.

Генералы, уже готовые насадить Аскелада на мечи, застыли с занесенными клинками. Люциан замер на полпути к хорам, его лицо все еще было искажено яростью, но ноги отказывались двигаться. Даже рыдающие женщины перестали всхлипывать, глядя на своего владыку с животным ужасом.

Тарквин перевел взгляд на свою дочь. Селестина все еще плакала, но теперь это были не слезы обиды. Это были слезы освобождения. Она впервые за свои восемнадцать лет почувствовала себя не куклой, а живым, кровоточащим существом.

— Он жив, — произнес Тарквин своим лишенным эха голосом. Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. — Приведите его ко мне. Остальных… выпроводите. Праздник окончен.

Стража в золотых масках, личная гвардия Императора, шагнула вперед. Они не били гостей. Они просто двигались сквозь них, и аристократия, правящая половиной мира, расступалась перед ними, как трава перед плугом. Через две минуты Зал Тысячи Свечей был пуст. Остались только Император, его рыдающая дочь, Люциан, стоящий на коленях у подножия трона, и Аскелад, спускающийся по винтовой лестнице с хоров.

Когда Аскелад ступил на мозаичный пол, его серебряная туника была изорвана — кто-то из генералов все же успел зацепить его ногтями в попытке достать. На скуле наливался багровый синяк.

Тарквин сошел с трона. Его движения были медленными, но в них чувствовалась скрытая мощь змеи. Он подошел к Аскеладу вплотную. Император был на голову ниже барда, но сейчас казалось, что это Аскелад — ребенок, стоящий перед лицом вечности.

Тарквин протянул руку и коснулся синяка на лице Аскелада. Его пальцы были ледяными. — Ты едва не умер, — констатировал Император. — Смерть — это лишь смена декораций, — спокойно ответил Аскелад. — А я слишком люблю комфорт, чтобы менять его на вечность.

Тарквин позволил себе едва заметную кривую усмешку. — Ты опозорил моих генералов. Ты заставил мою дочь рыдать перед всей знатью. Ты чуть не спровоцировал резню в моем тронном зале. — Я лишь сказал правду, — пожал плечами Аскелад. — Ту, которую вы и так знаете. Я просто сделал ее… слышимой.

— Ты сделал ее оглушительной, — Тарквин отпустил его лицо и повернулся к Люциану. — Встань, мальчик.

Люциан поднялся. Его трясло. — Он… он соблазнил ее! — выплюнул жених. — Он залез ей в голову! Мой Император, этот брак… — Брак состоится, — отрезал Тарквин. — Через час. И ты, Люциан, будешь благодарить этого человека. — Благодарить?! — задохнулся Люциан. — Да. — Император снова повернулся к Аскеладу. — Ты снял с нее корку, бард. Она была мертва под своим лунным шелком. Теперь она жива. И когда ты придешь в ее покои сегодня ночью, она не будет лежать бревном, ожидая, когда ты закончишь свой долг. Она посмотрит на тебя так, как смотрела на него. И если ты не сможешь выдержать этот взгляд, она сожрет тебя, Люциан. Моя дочь теперь знает вкус настоящей власти. Власти над чужой душой. Я дал ей этот урок в качестве свадебного подарка.

Тарквин указал на Аскелада. — А он… он останется.

Люциан побледнел еще сильнее, но смолчал. Спорить с Беспощадным было самоубийством, глупее которого было только спорить с его придворным бардом.

— Ты переходишь в полное распоряжение Короны, — сказал Тарквин Аскеладу. — Твоя арфа, твой голос и твои ядовитые речи теперь принадлежат мне. Ты будешь жить в Золотых Палатах. Тебе принесут лучшие вина. Тебе приведут лучших женщин… или мальчиков, если пожелаешь. — Я пожелаю тишины, — ответил Аскелад. — Тишина стоит дороже золота, — усмехнулся Император. — Но ты ее получишь. До тех пор, пока мне не понадобится, чтобы ты снова вскрыл Империю.

Тарквин развернулся и пошел к выходу, где его ждала безмолвная стража. У дверей он остановился. — Кстати, бард, — бросил он через плечо. — Твой побег со сцены был… неэстетичен. В следующий раз, когда толпа захочет тебя убить, умри красиво. Это входит в твои обязанности.

Двери закрылись.

Аскелад остался один посреди разгромленного зала. В воздухе все еще висел запах духов, вина и пролитой правды. Он подошел к своей золотой арфе. Один из струн был порван.

Он провел пальцами по оставшимся. Инструмент издал низкий, скорбный стон.

Аскелад посмотрел на свои руки. Они слегка дрожали. Выжигать души целыми залами — это требовало колоссального расхода внутренней силы. Он чувствовал себя выжатым, как лимон, но под этой усталостью пульсировал азарт.

Он выжил. Он не просто выжил — он получил золотой билет в самое защищенное место в мире.

В кармане его изорванной туники что-то звякнуло. Аскелад сунул туда руку и достал маленькую брошь. Ее кто-то сорвал с корсажа в общей суматохе. Брошь в виде серебряной лилии — знак Дома Севера.

Аскелад усмехнулся. Маркиза Изабелла. «Ледяная Лилия».

Он повертел брошь в пальцах.

— Тишина, — повторил он вслух, пробуя слово на вкус. — В Золотых Палатах.

Он знал, что тишины не будет. Император Тарквин только что купил самую опасную гончую в мире и посадил ее на золотую цепь в своей прихожей. Но гончие имеют свойство срываться с поводка.

Аскелад спрятал брошь в карман и направился к выходу. Стража в золотых масках распахнула перед ним тяжелые створки, ведущие в лабиринты Императорского дворца.

Впереди ждала роскошь, которая могла свести с ума обычного человека. Но Аскелад не был обычным человеком. Он был оружием. И его ствол еще не раскалился добела.

Запах полынного мыла в медной лохани «Сада Семи Грехов» ударил в ноздри, возвращая его в реальность.

Аскелад резко сел, расплескивая воду. Сердце колотилось где-то в горле. Прошло пять лет с той свадьбы, а он до сих пор помнил вкус того имперского вина и ледяное прикосновение пальцев Тарквина.

Он выбрался из ванны, не стесняясь наготы. Вода стекала по его совершенному телу на мозаичный пол. Он взял льняное полотенце и начал растираться резкими, злыми движениями.

Свадебный пир Селестины был его величайшим триумфом и его величайшей ошибкой. Он думал, что играет с Императором. На самом деле это Император сыграл им. Тарквин использовал его, чтобы сломать собственную дочь, превратив ее из красивой куклы в потенциальную копию себя — в Беспощадную.

Аскелад накинул на плечи шелковый халат, брошенный Рыжей у двери.

В Кальдире он был Золотым Голосом. Шлюхи любили его, ревнивые мужи хотели его крови, а мадам Изольда давала ему суп за красивые слова. Это был честный, грязный, понятный мир.

В Империи он стал Призраком Трона. Его боялись больше, чем легионов. Его ненавидели больше, чем чумы. И выхода оттуда не было. Золотые Палаты были клеткой, прутья которой стоили дороже, чем свобода всего Доминиона, но от этого они не переставали быть прутьями.

— Господин? — в дверях снова появилась Рыжая. На этот раз она принесла сухую тунику из черного бархата. — К вам гость. Он не назвал имени, но у него глаза убийцы и перстень с печатью Сената.

Аскелад замер, уже просунув одну руку в рукав.

Сенат Кальдира. Политические враги мадам Изольды. Или, что гораздо хуже, ищейки, которых Тарквин прислал за своей пропавшей гончей. Пять лет — долгий срок, но такие долги, как долг перед Императором, не имеют срока давности.

— Где он? — спокойно спросил Аскелад, хотя внутри все сжалось в холодный комок. — В кабинете мадам. Она сказала, что если ты не выйдешь, она спустит его в канал вместе с его перстнем.

Аскелад позволил себе улыбнуться. — Мадам Изольда — мудрая женщина.

Он закончил одеваться. Черный бархат облегал его фигуру, подчеркивая каждый мускул. Аскелад провел рукой по волосам, приводя их в продуманный беспорядок, и подошел к небольшому серебряному зеркалу на стене.

Он посмотрел на свое отражение. Янтарные глаза в полумраке комнаты казались двумя осколками застывшего огня.

— Пойдем, — сказал он своему отражению. — Посмотрим, что прислала нам Империя. Или что осталось от Кальдира.

Он вышел из купальни, оставив за собой запах полыни и остывшую воду, в которой только что утонули призраки его прошлого. Впереди ждала политика, а в политике, как и в любви, комплименты редко бывают бесплатными.

Глава 3. Целительница с печальными глазами

Кабинет мадам Изольды пах деньгами, страхом и старыми книгами. В отличие от главного зала «Сада Семи Грехов», здесь не было места витражам с совокупляющимися фигурами и бархатной мишуре. Стены закрывали стеллажи из мореного дуба, забитые гроссбухами в кожаных переплетах, картами Доминиона с воткнутыми в них цветными булавками и склянками с дурманящими эссенциями.

За массивным столом красного дерева, освещенным лишь светом одинокой масляной лампы, сидела Изольда.

Аскелад видел ее сотни раз. Он видел, как она спускается в зал, чтобы собрать плату, — величественная, неприступная, похожая на мраморную статую, которую по ошибке наделили способностью дышать. Он видел, как она одним движением брови вышвыривает за дверь зарвавшихся аристократов. Но сейчас, в полумраке своего кабинета, она выглядела иначе.

Ей было двадцать девять. По меркам Кальдира, где женщины из низов к тридцати превращались в беззубых старух от дешевого пойла и побоев, она была в расцвете. Но этот расцвет был осенним. Под ее глазами залегли тени, которые не могла скрыть даже дорогая пудра. Уголки идеально очерченных губ были опущены вниз не от презрения, а от хронической, въевшейся в кости усталости.

Гость сидел в кресле для посетителей. Он не встал при появлении Аскелада. Это был человек, сотканный из сумерек и плохого настроения. Серый дорожный плащ, потертый на плечах, высокие сапоги, покрытые пылью тракта, и руки — тонкие, нервные пальцы музыканта или убийцы, лежащие на подлокотниках. На пальце левой руки тускло блеснул перстень: серебряная змея, кусающая себя за хвост. Кольцо Сената Кальдира. Внутренний круг.

— Оставь нас, Изольда, — бросил гость, даже не повернув головы. Его голос был лишен интонаций, как у человека, который давно разучился удивляться.

Мадам не шелохнулась. Она смотрела на Аскелада поверх сцепленных в замок пальцев. — Он останется, — ровно ответила она. — В моем доме правила диктую я. Если Сенату есть что сказать моему Золотому Голосу, Сенат может говорить при свидетелях. Или не говорить вовсе.

Гость медленно повернул голову. Его глаза оказались светло-серыми, цвета мокрой гальки. В них не было ни злобы, ни интереса. Только бесконечная, сосущая пустота. — Твоя преданность похвальна, мадам. Но она плохо оплачивается. Золотой Трон Империи предлагает за голову твоего барда больше, чем ты заработаешь за три года торговли живым товаром.

Аскелад улыбнулся. Он прошел через весь кабинет, двигаясь с той ленивой грацией хищника, которая сама по себе была оскорблением для любого, кто считал себя хозяином положения. Он не поклонился посланнику Сената. Он подошел к столу Изольды, взял из хрустальной вазочки засахаренный миндаль, бросил орешек в рот и с вызывающим хрустом разгрыз его.

— Империя всегда была щедра на обещания, — промурлыкал Аскелад, разглядывая перстень гостя. — Но Империя далеко. А Кальдир — вот он. И в Кальдире, друг мой, за слова «я заберу твоего барда» принято отвечать не только перстнем, но и зубами. Которых у тебя, я смотрю, не хватает.

Гость моргнул. Впервые за вечер в его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на эмоцию — легкое раздражение. — Ты играешь с огнем, артист. — Я им греюсь, — пожал плечами Аскелад. — Так с чем пришел Сенат? Тарквин соскучился по моим колыбельным? Передай его Беспощадности, что я больше не пою колыбельные. От них у детей портится характер, они начинают думать, что весь мир должен им аплодировать.

— Сенат, — медленно произнес гость, — обеспокоен твоим возвращением в Доминион. Пять лет назад ты покинул Золотые Палаты. Ты должен был сгнить в какой-нибудь канаве. Вместо этого ты всплываешь здесь, в самом жирном борделе столицы, и, по слухам, снова начинаешь… сеять сомнения. — Я лишь помогаю людям быть честными с самими собой, — Аскелад театрально прижал руку к груди. — Это богоугодное дело. — Это государственная измена, — отрезал посланник. — Твои слова — кислота, бард. Ты льешь ее на связи, которые плетутся годами. Герцог Вельдский вчера выставил свою жену из дома после того, как посетил твой «Сад». Она призналась ему в связи с садовником. Садовника повесили, герцог пьет в одиночестве, а казна не досчиталась налогов с его земель, потому что он забыл их подписать. Это не честность. Это саботаж.

Аскелад перестал улыбаться. Он наклонился вперед, опираясь руками о стол Изольды, и оказался лицом к лицу с посланником. — Герцог Вельдский — трусливая вошь, которая прикрывалась юбкой жены, чтобы не платить по счетам. Я просто помог ему найти яйца, которые он потерял еще в колыбели. Если Сенат так печется о стабильности, может, стоит начать с того, чтобы посадить на цепь своих собственных псов?

— Хватит, — голос гостя впервые набрал силу, и в нем лязгнул металл. — Я не уполномочен вести с тобой теологические споры. У меня есть приказ. Ты пойдешь со мной. Либо добровольно, и тогда мадам Изольда сохранит свою лицензию. Либо в цепях.

Он начал подниматься.

Аскелад выпрямился. Его янтарные глаза потемнели. Он не боялся смерти, но он действительно любил комфорт, а цепи в имперских подземельях комфортом не отличались.

— Ты совершаешь ошибку, — тихо сказал Аскелад.

Посланник усмехнулся, вытаскивая из-под плаща короткий имперский стилет. — Ошибку совершают те, кто верит в силу красивых слов против стали.

Он бросился вперед. Движение было быстрым, отточенным — так нападают люди, привыкшие убивать в тесных переулках. Стилет метнулся к солнечному сплетению Аскелада.

Бард не стал доставать оружие. Он даже не отступил. Он просто сместился в сторону на полшага, пропуская клинок мимо себя, и поймал руку посланника за запястье.

Это была не борьба силачей. Это был танец. Аскелад использовал инерцию противника, разворачивая его вокруг своей оси. Посланник потерял равновесие, его плечо хрустнуло в суставе, когда Аскелад резко вывернул захваченную руку. Стилет выпал из ослабевших пальцев и со звоном упал на ковер.

Аскелад мог бы сломать ему шею одним движением. Но убийство в кабинете мадам Изольды — это дурной тон. Это вредит бизнесу.

Поэтому он просто ударил.

Кулак Аскелада впечатался в висок посланника. Удар был не сильным, но точным — в ту точку, где череп соединяется с позвоночником. Глаза гостя мгновенно остекленели, ноги подкосились, и он мешком осел на дорогой ковер из восточного шелка.

Аскелад брезгливо вытер руку о полу своего черного камзола. — Неуклюже, — констатировал он, глядя на распростертое тело. — Совсем не изящно.

— Ты убил его? — голос Изольды прозвучал ровно, но в нем чувствовалось напряжение.

Аскелад присел на корточки, пощупал пульс на шее посланника и удовлетворенно хмыкнул. — Жив. Просто решил вздремнуть. Очнется через час с чудовищной головной болью и сломанной рукой. Будет хорошим напоминанием для Сената, что Золотой Голос умеет не только петь.

— Это не напоминание, Аскелад, — Изольда поднялась из-за стола. Ее движения были плавными, но лишенными всякой женственности — так двигается уставший палач. — Это объявление войны. Сенат не прощает унижений. Особенно от таких, как ты.

Она подошла к столу и дернула за шелковый шнур звонка. Где-то в глубине дома тихо звякнул колокольчик. — Риз! — крикнула она в темноту коридора. — Тащи этого мешок с костями в ледник. И проследи, чтобы его стилет упал в канал. Если Сенат спросит, он ушел отсюда сам, и был живее всех живых. Поняла?

Невидимая в тени служанка что-то утвердительно пискнула. Двое вышибал из числа бывших легионеров, дежуривших за дверью, вошли в кабинет, молча подняли бесчувственное тело и унесли прочь.

Изольда вернулась к своему креслу, но садиться не стала. Она подошла к Аскеладу. — Ты порезан, — сказала она, указывая на его левый бок.

Аскелад опустил взгляд. В пылу короткой схватки он не заметил, как лезвие посланника все же скользнуло по его ребрам. Камзол был рассечен, и по белоснежной коже, смешиваясь с каплями остывшей воды после ванны, медленно стекала тонкая струйка крови. Рана была поверхностной, но глубокой — сталь вспорола верхние слои мышц.

— Ерунда, — отмахнулся Аскелад, инстинктивно прижимая ладонь к порезу. — Заживет до свадьбы. — До чьей? — уголки губ Изольды едва заметно дрогнули. — Твоей? Ты слишком часто играешь со смертью, бард. Она может решить, что ты ей должен.

— Я задолжал только Императору, — криво усмехнулся Аскелад. — И он прислал за долгом своего самого нерасторопного курьера.

Изольда тяжело вздохнула. Она подошла к высокому резному шкафу, открыла его и достала медный поднос. На нем лежали глиняные чаши, пучки сушеных трав, источающих резкий, медицинский запах, и флакон из мутного стекла с густой темной жидкостью.

— Садись, — кивнула она на низкую кушетку, обитую кожей, стоявшую у камина. — И сними этот дурацкий камзол. Ты истекаешь кровью на мой ковер, а он стоит дороже, чем твоя свобода.

Аскелад подчинился. Он сбросил камзол на пол, оставшись в одной тонкой льняной рубашке, которая тут же прилипла к телу. Он лег на кушетку, закинув руки за голову, и посмотрел на Изольду снизу вверх.

— Ты злишься, — сказал он. — Не потому, что Сенат прислал убийцу. А потому, что я испортил твой вечер. — Я злюсь, — Изольда налила в глиняную чашу воды из кувшина и поставила ее на жаровню с углями, — потому что ты идиот. Ты мог убить его тихо. Укол в шею, парализующий яд. Никто бы не нашел тело до сезона дождей. Но тебе нужно было показать зубы. Зачем? Чтобы потешить свое эго?

Она взяла ступку и пестик, бросив туда горсть сухих листьев. Запахло горечью. — Я не люблю, когда в моем доме убивают людей, Аскелад. Это привлекает внимание городской стражи. Стража задает вопросы. Вопросы привлекают внимание Империи. А внимание Империи — это чума, от которой нет лекарства.

— Кроме твоего, — заметил Аскелад, наблюдая, как она методично растирает травы в пыль. — Ты ведь не просто мадам, Изольда. Ты варишь не только приворотное зелье для скучающих купчих.

Изольда замерла со ступкой в руках. Она медленно подняла на него свои глаза. И Аскелад впервые по-настоящему увидел их цвет. Они не были карими. Они были цвета старого, мокрого дерева, цвета осенней грязи, цвета застоявшейся воды в канале. Глаза человека, который слишком долго смотрел на чужую боль.

— Не говори о том, чего не понимаешь, — тихо сказала она.

Вода в чаше закипела. Изольда заварила травяную пыль, добавила туда несколько капель из мутного флакона. По комнате поплыл сладковатый, дурманящий аромат, от которого слегка закружилась голова. Это была не магия Огненного Круга, не те фокусы, что показывают на ярмарках. Это была древняя, темная алхимия плоти.

— Подними руку, — приказала она.

Аскелад повиновался. Изольда опустилась на колени перед кушеткой. Ее движения были лишены всякого кокетства. Она действовала как ремесленник. Она взяла чистую льняную тряпицу, обмакнула ее в горячую, дымящуюся чашу и отжала.

— Будет больно, — предупредила она. — Я люблю боль, — усмехнулся Аскелад. — Она напоминает, что я все еще жив.

Она не ответила. Одним резким движением она стерла кровь с его бока. Рану защипало от горячего настоя. Аскелад стиснул зубы, но не издал ни звука.

Изольда отбросила грязную тряпицу и взяла другую, сухую. Затем она зачерпнула пальцами из маленькой баночки густую мазь, пахнущую медом и чем-то металлическим.

Ее пальцы были холодными.

Она начала втирать мазь в порез. Движения были сильными, уверенными, лишенными всякой нежности. Она не гладила — она работала, вправляя края плоти, останавливая кровь, заставляя сосуды сжиматься.

Аскелад смотрел на ее склоненную голову. В свете камина ее волосы, обычно собранные в строгий, безукоризненный пучок, выбились из прически. Тонкие, цвета старого золота пряди упали на щеку. Под глазами, которые он назвал «печальными», залегли глубокие тени.

— Ты устала, — тихо сказал он. Его голос потерял свою обычную бархатную громкость, став почти шепотом.

Изольда не подняла головы, продолжая втирать целительный состав. — У меня был тяжелый день, — ровно ответила она. — Сначала ты устроил бунт в зале, едва не спровоцировав поножовщину. Потом ты сломал руку агенту Сената в моем кабинете. А теперь ты еще и кровоточишь на мою кушетку. Да, Аскелад, я чертовски устала.

— Ты устала задолго до моего прихода, — он чуть повернулся на бок, чтобы ей было удобнее, и поморщился от жжения в ране. — Ты управляешь империей греха, Изольда. Ты считаешь деньги, утешаешь плачущих шлюх, отшиваешь пьяную стражу. Ты видишь человеческую грязь каждый день. Но ты не стала грязной. Это… утомляет.

Ее пальцы на мгновение замерли. Она подняла на него взгляд. В ее «печальных» глазах не было ни благодарности, ни раздражения. Только бесконечная, вселенская скука. — Не пытайся со мной играть, бард. Твои трюки работают на тех, кто хочет обмануться. Я — не хочу. Я вижу людей насквозь. Я видела, как рождаются дети, и видела, как их вырезают из чрева мертвых матерей во время осады. Я сращивала кости, торчащие из мяса, и вытаскивала наконечники стрел из глазниц. Твоя царапина на ребрах для меня — не более чем комариный укус. Не пытайся превратить меня в одну из твоих восторженных дур из зала.

— Я не вижу в тебе дуру, — мягко возразил Аскелад. — Я вижу руины.

Изольда нахмурилась, ее пальцы снова заработали, нанося последний слой мази. — Что ты несешь? — Красивые, величественные руины, — продолжил Аскелад, не отрывая взгляда от ее лица. — Знаешь, почему я никогда не пытался уложить тебя в постель, хотя мог бы? Не потому, что ты мадам, и не потому, что ты меня отшила бы. А потому, что я боюсь там увидеть то же, что вижу сейчас.