Любовь и ненависть Аскелада

Сергей Патрушев

Любовь и ненависть Аскелада

Глава 1. Золотой Голос Кальдира

Свет в «Саду Семи Грехов» стоил дороже, чем кровь на арене. Он не падал с потолка, а сочился сквозь витражные стекла, выложенные в форме переплетенных обнаженных тел, окрашивая табачный дым в оттенки переспелой вишни, королевского пурпура и гниющего золота. Это был самый роскошный бордель столицы Доминиона Кальдира, место, где имперские легаты спускали годовое жалованье за одну ночь, а герцоги теряли короны, не замечая этого в угаре дурман-травы и чужого экстаза.

Аскелад стоял на возвышении в центре главного зала, и весь этот чудовищный, пахнущий мускусом и деньгами мир вращался вокруг него. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки из черного шелка и тяжелой серебряной цепи на шее, звенья которой были выкованы в виде стонущих лиц. Его тело, бледное и совершенное, словно высеченное из лунного мрамора лучшим скульптором Империи, блестело от пота. Но люди смотрели не на его тело. Они смотрели в его глаза — два провала, наполненных жидким, гипнотическим янтарем.

Он не пел. Пение — это удел уличных пташек и кастратов из Императорской Оперы. Аскелад говорил. Его голос был инструментом, настроенным на самые темные струны человеческой души. Он не повышал тона, но каждое его слово падало в звенящую тишину зала, перекрывая звон бокалов, влажные шлепки плоти о плоть в закрытых кабинетах и пьяный смех.

— Вы думаете, что свободны, — начал он, и его бархатный баритон заставил ближайшего легионера уронить кубок с вином. — Вы сидите в самом дорогом лоне Кальдира, вы сжимаете в потных ладонях сиськи шлюх, купленных на налоги с северных рудников, и мните себя хозяевами жизни. Вы смотрите на этот янтарный свет и думаете, что купили его.

Аскелад медленно повел рукой. На его пальце вспыхнул перстень с черным ониксом. Толпа, до этого шумная и разнузданная, подалась вперед. Дурман-трава в их кальянах вдруг перестала действовать, счищая пелену опьянения и оставляя лишь звенящую, пугающую ясность.

— Вы купили дерево. Стекло. Шелк, в котором до вас потели сотни чужих тел. Вы купили право закрыть за собой дверь. Но вы никогда не купите то, что заставило вас сюда прийти. Вы пришли не за сексом. Секс дешев. Его можно взять силой в подворотне. Вы пришли за иллюзией того, что вас хотят. За иллюзией того, что в этой выгребной яме под названием Доминион вы все еще что-то значите.

Из-за столика у сцены поднялся тучный торговец пряностями, чья туника лопалась на животе. Лицо торговца было красным от вина и гнева. — Ты смеешь читать нам мораль, голый шут?! — рявкнул он, брызгая слюной. — Я владею складами в порту! Я кормлю половину этого города! Я прикажу своим людям содрать с тебя кожу!

Аскелад даже не повернул головы. Он лишь улыбнулся, и эта улыбка была острее бритвы. Он посмотрел прямо в глаза торговцу, и янтарь в его зрачках вдруг потемнел, впитывая свет. — Ты кормишь город падалью, толстяк, — произнес Аскелад так тихо, что его услышал только торговец. Казалось, голос прозвучал прямо внутри черепа купца. — Твои склады гниют. Твои векселя — пыль. Твоя жена в Верхнем Круге берет уроки игры на арфе у слепого музыканта, и когда ты возвращаешься домой, от тебя пахнет дешевым вином и страхом перед имперским аудитором. Ты не владеешь складами. Склады владеют тобой. Сядь. И пей свое кислое вино. Оно единственное, что у тебя осталось настоящего.

Торговец замер. Кровь отхлынула от его лица, сделав кожу серой, как пепел. Он моргнул, тяжело опустился на скамью, схватил свой кубок и залпом осушил его, расплескав вино на грудь. Он больше не проронил ни слова. Он смотрел на Аскелада с ужасом и благоговением первобытного дикаря, увидевшего бога.

— Империя, — продолжил Аскелад, обводя зал своим потусторонним взглядом, и его голос снова набрал силу, заполняя каждый угол «Сада Семи Грехов». — Великая, несокрушимая, вечная. Она присылает сюда своих орлов на знаменах и своих псов в стальных доспехах. Нам говорят: «Покой. Закон. Порядок».

Он сделал шаг вперед, спускаясь с помоста прямо в зал. Дорогу ему уступали инстинктивно, как уступает пространство змея. — Посмотрите на этот порядок. — Он указал на двух легионеров в золоченых нагрудниках, которые тискали в углу темнокожую рабыню. — Их закон запрещает сношаться на посту. Но их закон также велит им вырезать целые деревни в Пепельных пустошах, если те не заплатят дань вовремя. Какая удобная мораль. Они называют это «Служением Трону». Они называют это «Честью». Но я вижу другое. Я вижу страх.

Аскелад подошел к столу, за которым играли в кости трое молодых аристократов из Золотых Кланов Кальдира. — Вы ненавидите Империю, — сказал он, останавливаясь над ними. — Вы пьете за падение Сената. Вы прячете в подвалах старые знамена Кальдира. Вы мечтаете о том дне, когда легионы уберутся за Внутреннее море.

Один из аристократов, бледный юноша с тонкими, нервными пальцами, поднял на него затуманенные глаза. — А ты нет? — хрипло спросил он.

— Я — единственный честный человек в этом зале, — ответил Аскелад. Он наклонился и взял кости из руки юноши. — Вы ненавидите Империю за то, что она отняла у вас суверенитет. Но что вы сделали со своей свободой, когда ее получили? Вы просто создали свою собственную, маленькую, вонючую империю. Вы продаете своих сестер в южные гаремы ради торговых патентов. Вы травите отцов ради титула. Вы клянетесь в верности Золотому Клану, а сами считаете ножи в спине друг друга. Империя не поработила вас. Она просто пришла и навела порядок в том бардаке, который вы сами здесь устроили. Она дала вам правила. И вы возненавидели ее за эти правила, потому что они мешают вам жрать друг друга с еще большей скоростью.

Он бросил кости на стол. Выпала шестерка. — Вы не хотите свободы, — заключил Аскелад, выпрямляясь. — Свобода — это холодный ветер, который сдувает шелк с ваших плеч и обнажает гниющую плоть. Вы хотите теплой клетки. Вы хотите, чтобы кто-то большой и страшный говорил вам, когда молиться, когда убивать и сколько платить за право кончить на грудь рабыни. И вы платите мне сейчас не за слова. Вы платите мне за то, что я смотрю на вас и вижу вас насквозь, но не отворачиваюсь. Я — ваше зеркало. И оно вам нравится.

Зал взорвался. Но это не был гнев. Это была истерика. Кто-то рыдал, спрятав лицо в ладонях. Кто-то исступленно аплодировал, разбивая кожу на ладонях. Торговец пряностями снова пытался встать, что-то бессвязно мыча. Аскелад закрыл глаза, впитывая этот хаос, эту боль, этот страх и эту похоть, как сухая земля впитывает долгожданный дождь. Он питался этим. Его перстень с ониксом стал почти горячим.

Когда буря эмоций достигла пика, он резко открыл глаза и щелкнул пальцами. Звук был подобен удару хлыста. Тишина упала мгновенно, абсолютная и тяжелая.

— Довольно, — сказал он уже обычным, чуть усталым голосом. — Философия стоит дорого, но даже у Золотого Голоса Кальдира есть простые потребности. Мне нужен кров. Еда. И ванна, чтобы смыть с себя ваш липкий восторг.

Он сошел с помоста окончательно и направился к хозяйке заведения. Мадам Изольда сидела на своем бархатном троне у лестницы на второй этаж. Это была женщина без возраста, чье лицо было натянуто так туго, что казалось фарфоровым, а глаза напоминали два тусклых медяка. Вокруг нее вилось с десяток самых дорогих куртизанок, но сейчас они жались по углам, подальше от Аскелада.

Изольда не поклонилась. Она лишь медленно склонила голову, что в «Саду Семи Грехов» считалось высшим знаком уважения. — Твой язык режет лучше имперского гладиуса, странник, — произнесла она. Ее голос был прокурен и сух, как осенние листья. — Ты распотрошил моих лучших клиентов, и теперь они любят тебя больше, чем меня. Это… впечатляет. Золотая монета за выход из зала. Десять золотых за ночь в моих лучших покоях. Двадцать — если хочешь, чтобы твои слова смыли с тебя мои девочки.

Аскелад улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли угрозы, только бесконечное, почти детское очарование. Он подошел к ней вплотную, нарушая все границы приличий. Его янтарные глаза оказались в пяди от ее фарфорового лица. Он взял ее руку — сухую, унизанную кольцами, способными купить целую провинцию — и поднес к губам. Но целовать не стал, лишь выдохнул воздух над ее кожей.

— Мадам, — прошептал он, и его голос снова изменился, становясь густым, как темный мед, обволакивая ее сознание. — Вы пытаетесь торговаться со мной. Это очаровательно. Вы оцениваете свои шелка, свои трубы с горячей водой и своих вышколенных девочек. Но вы смотрите на меня и видите лишь еще одного бродягу с хорошо подвешенным языком.

Он отпустил ее руку. Изольда моргнула, ее взгляд на секунду расфокусировался, а затем снова стал острым. — Я вижу человека, который завтра утром может висеть на воротах дворца с вырванным языком, — ровно ответила она, хотя хватка, с которой она вцепилась в подлокотники трона, выдала ее напряжение.

— Вы видите угрозу, — кивнул Аскелад. — Потому что ваш ум остер, а жизнь в Кальдире научила вас бояться всего, что нельзя купить. Но посмотрите на них. — Он повел подбородком в сторону зала. Торговец пряностями уже рыдал, обнимая колени какой-то рыжеволосой девки. Аристократы смотрели на Аскелада с собачьей преданностью. — Я мог бы забрать у них все. Их золото, их корабли, их волю к жизни. Я мог бы заставить этого толстяка отдать мне свои склады просто за то, что я назову его «великим».

Он сделал паузу, позволяя словам впитаться в тяжелый воздух. — Но я не взял у них ни медяка. Я взял их правду. Это утомляет, Изольда. Вычищать гной из чужих душ — тяжелая работа.

Он отступил на шаг и картинно развел руки, демонстрируя свое полуобнаженное тело. — Я не прошу ваших девочек. Их ласки — это ремесло. В ремесле нет тепла. Я прошу лишь то, что вы даете своим любимым псам. Теплую лежанку. Миску жирного, наваристого супа. И тишину. Я хочу тишину, в которой я смогу закрыть глаза и не слышать эхо их пороков.

Изольда долго смотрела на него. Она была хозяйкой самого порочного места в столице, она пережила трех имперских наместников, дюжину покушений и Великую Резню Кланов. Ее невозможно было очаровать. Но этот человек не очаровывал. Он просто снимал с реальности слой за слоем, пока не добирался до сути. И суть заключалась в том, что в ее борделе сидел не человек. В ее борделе сидела стихия.

— Рыжая, — бросила Изольда, не глядя на одну из своих лучших куртизанок. — Личная купальня хозяина. Самый острый суп с бараниной. И проследи, чтобы в его покоях сменили благовония на полынь. Он слишком сладко пахнет для моего дома.

Девушка в полупрозрачных шелках кивнула и метнулась вверх по лестнице.

— Ты не платишь золотом, — констатировала Изольда, когда они остались почти одни. Толпа внизу начала медленно, как пьяное стадо, расползаться по кабинетам, унося с собой яд его слов.

— Золото — это кровь Империи, — ответил Аскелад, присаживаясь на край ее трона, бесцеремонно и грациозно. — А я предпочитаю бартер.

— Какой же? — прищурилась мадам.

Аскелад наклонился к самому ее уху. От него пахло озоном, старым пергаментом и чем-то неуловимо древним, как запах из вскрытой гробницы. — Сегодня ночью, — выдохнул он, — когда самый пьяный легионер будет бить свою девку за то, что она не так на него посмотрела, он остановится. Он посмотрит на свои руки и впервые в жизни почувствует к ним отвращение. Когда юный аристократ пойдет писать донос на своего друга, он сожжет пергамент в пламени свечи. Когда торговец будет пересчитывать монеты, он заплачет, потому что поймет, что каждая монета — это чья-то невыплаканная слеза.

Он отстранился, и его янтарные глаза снова блеснули опасным огнем. — Они придут завтра к тебе, Изольда. Они придут пустыми. Они будут искать во мне утешения, но не найдут его, потому что я не продаю утешений. Я продаю пробуждение. И за это пробуждение ты даешь мне свою лучшую ванну и свой лучший суп. Это честная сделка. Разве нет?

Изольда хрипло рассмеялась. Смех был похож на скрежет камней. — Ты либо величайший мошенник, которого носила эта земля, либо сама Смерть, решившая начать свой обход с моего заведения, — сказала она. — В любом случае, ты останешься. Поднимайся. Твоя ванна готова.

Аскелад встал. Он поклонился ей — не раболепно, а с пугающим, почти королевским достоинством. — Смерть слишком торопится, мадам. У нее впереди вечность. Я же… я просто очень люблю комфорт.

Он поднялся по мраморной лестнице, застеленной шкурами невиданных зверей. Его босые ступни не издавали ни звука. Следом за ним, словно тень, скользнула Рыжая, неся в руках медный кувшин с горячей водой и кусок черного мыла.

В личных покоях «Сада Семи Грехов», куда допускались лишь избранные, пахло миррой и ладаном. Огромная медная лохань, утопленная в пол, уже наполнялась паром. Аскелад сбросил с себя остатки шелка и опустился в обжигающую воду.

Рыжая стояла поодаль, боясь дышать. Она видела сотни мужчин. Великие воины, истекающие кровью. Богатые купцы, хвастающиеся силой. Принцы крови, требующие невозможного. Но этот человек в горячей воде, закрывший глаза и подставивший лицо под струю, которую она лила из кувшина, излучал абсолютное, непоколебимое спокойствие. Спокойствие хищника, который только что сытно поел и теперь переваривает добычу.

— Господин… — осмелилась прошептать она. — Вы говорили о пробуждении. Это… магия? Вы из этих новомодных колдунов с востока?

Аскелад приоткрыл один глаз. Янтарь потускнел, став почти человеческим. — Магия — это когда ты ломаешь законы мира, малышка. Ты заставляешь огонь гореть без дров или превращаешь воду в лед. Это грубо. Это оставляет следы. Маги кричат, машут руками и истощают себя.

Он взял из ее рук кусок черного мыла, пахнущего дегтем и полынью. — То, что делаю я, — это не магия. Это акустика. Архитектура души. Я просто нахожу в человеке трещину — а она есть в каждом, кто дышит воздухом Кальдира под властью Империи — и дую в нее. Я лишь помогаю стене рухнуть под собственным весом.

Он начал намыливать свои бледные плечи. Вода мгновенно стала серой. — Империя построила этот город на страхе. Золотые Кланы пытаются удержать его на жадности. Мадам Изольда греет руки на похоти. А я… я просто показываю им, что фундамент давно сгнил. Это не колдовство. Это здравый смысл, произнесенный правильным голосом в правильное ухо.

Он посмотрел на девушку, и его взгляд снова потяжелел. — А теперь иди. Запри дверь. И скажи своей хозяйке, что если кто-то из ее пьяных ублюдков решит проверить, так ли хорош Золотой Голос в постели, как на сцене, она потеряет не только клиента. Она потеряет глаз. Я не делюсь своим комфортом.

Рыжая присела в глубоком, торопливом книксене и метнулась к двери. Щелкнул тяжелый бронзовый замок.

Аскелад остался один. Он откинулся на край лохани, и пар окутал его с головой.

За стенами «Сада Семи Грехов» шумела столица Доминиона. Ревели трубы закрывающихся кабаков, где-то в порту избивали раба, по брусчатке грохотали сапоги ночной стражи, вершащей имперский закон. Кальдир гнил, процветал, убивал и совокуплялся. Он был идеальным котлом для варки человеческих пороков.

Аскелад закрыл глаза. Суп еще не принесли, и желудок неприятно сводило от голода. Но это была приятная боль. Боль перед охотой.

Он не был демоном. Демоны примитивны, они хотят лишь разрушения. Он не был и святым — от одного этого слова его бы стошнило.

Аскелад был зеркалом. И в Империи, где каждый носил маску из золота, шелка или стали, человек, который безжалостно и с улыбкой показывает людям их настоящие лица, всегда будет самым опасным оружием. И самым дорогим развлечением.

В дверь тихо постучали. Не дожидаясь ответа, вошла одна из служанок, поставила на низкий столик у лохани глубокую миску, от которой валил пряный, густой пар, и кувшин терпкого красного вина.

Аскелад втянул носом запах баранины, шафрана и кориандра. Он улыбнулся.

Золотой Голос Кальдира был голоден. А город снаружи был полон тех, кто жаждал услышать его следующую песню.

Глава 2. Свадьба Селестины

Ванна в «Саду Семи Грехов» пахла полынью и дешевым щелоком. Вода остывала, а густой, наваристый суп, принесенный Рыжей, давно закончился, оставив на языке лишь жирную пленку и приятное тепло в желудке. Аскелад лежал в медной лохани, запрокинув голову на бортик, и смотрел на трещины в потолке сквозь полуприкрытые веки.

Тело помнило каждую ноту.

Золотые Кланы Кальдира, имперские легаты и торговцы падалью в «Саду» — это всего лишь разминка. Это работа ножом в темной подворотне. Настоящее искусство, хирургия высшего порядка, требовало иной сцены. И Аскелад закрыл глаза, позволяя теплой воде Кальдира смениться ледяным мрамором Великого Дворца в сердце Империи.

Зал Тысячи Свечей не зря носил свое имя. В нем не было окон. Потолок, расписанный сценами покорения Древних Богов, терялся во мраке на высоте сорока локтей. Единственным источником света служили тысячи толстых восковых свечей, установленных в массивных золотых канделябрах. Они горели ровным, неестественно белым пламенем — магия Огненного Круга поддерживала их, не давая капать воску на головы пирующим.

Воздух здесь был густым, тяжелым и сладким до тошноты. Пахло розовым маслом, которым натирались куртизанки из Южного Гарема, дорогим сандалом, жареным павлином и тем особым сортом имперского высокомерия, который вырабатывается только в пятом поколении сенаторов.

Это была свадьба Селестины, единственной дочери Императора Тарквина VII, прозванного Беспощадным. Ее выдавали за Люциана из Дома Воронов, владетеля Пепельных пустошей. Блестящая политическая сделка: Император получал контроль над неспокойным севером, а Люциан — доступ к казне и, что гораздо важнее, к телу принцессы, чья красота вошла в легенды еще до того, как у нее начались регулы.

Аскелад стоял на хорах, скрытый от глаз толпы бархатным балдахином. На нем была туника из серебряной парчи, настолько тонкая, что казалась второй кожей, и плащ цвета застывшей крови. Его волосы были уложены, а лицо покрыто слоем белил, скрывающим естественную бледность. Здесь, в самом сердце Империи, он не был Золотым Голосом Кальдира. Здесь он был «Голосом Трона», придворным бардом, собственностью Императора, вещью.

Внизу, на мозаичном полу, изображающем карту мира, где Империя занимала центральное место, пировала элита.

Тарквин VII сидел на троне из черного обсидиана. Его лицо напоминало старую, потрескавшуюся глину, а глаза были абсолютно мертвыми. Он не ел. Он лишь смотрел на свою дочь, которая сидела по правую руку от него, и на ее жениха. В этом взгляде не было отцовской любви. Там был холодный расчет архитектора, проверяющего прочность свода новой купальни.

Селестина была прекрасна той пугающей, хищной красотой, что свойственна ядовитым цветам. Ее платье из живого лунного шелка стоило как годовой бюджет небольшого города. Шелк струился, меняя цвет от жемчужного до кровавого в зависимости от того, как падал свет, и казалось, что принцесса одета в жидкий свет.

Пир длился уже третий час. Гости были пьяны. Сенаторы громко обсуждали налоги на соль, генералы легионов хвастались количеством отрубленных голов в последней кампании на востоке, а жены аристократов томно обмахивались веерами из перьев птицы рух.

Тарквин поднял руку. Золотой кубок в его пальцах блеснул. — Спой нам, Аскелад, — прогремел его голос, лишенный всяких эмоций. — Спой о величии этого союза. Спой о том, как Дом Воронов склоняет выю перед Золотым Троном.

Аскелад шагнул из тени. Его появление было бесшумным, но по залу прошла волна. Десятки голов повернулись. Он не кланялся. При дворе знали: если Аскелад склонит голову ниже, чем на дюйм, его шея может не выдержать веса его же гордыни. Он лишь приложил два пальца к груди в знак приветствия и сел на табурет перед золотой арфой.

Он не коснулся струн.

Он просто начал говорить. Его голос, привыкший к прокуренным тавернам Кальдира, здесь, в идеальной акустике Зала Тысячи Свечей, обрел объем органа. Он заполнил каждый угол, проник в каждый кубок с вином, в каждое ухо, в каждую пору на коже гостей.

— Вы просите о величии, — начал Аскелад, и его глаза цвета янтаря обвели толпу. Он смотрел не на Императора. Он смотрел на женщин. — Вы просите о гимнах. О меди и бронзе. О марширующих легионах.

Он сделал паузу. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как бьется сердце молодой служанки у дальней колонны. — Но союзы не куются в кузницах. Мечи ржавеют. Легионы распадаются от чумы и старости. Величайшие империи в истории рухнули не под ударами варваров. Они сгнили изнутри, когда их женщины перестали любить своих мужчин.

Первая жертва сидела в первом ряду. Леди Валерия, супруга Верховного Судьи Империи. Пожилая, высохшая женщина с лицом, похожим на печеное яблоко, усыпанное драгоценностями. Она всегда сидела с поджатыми губами и осуждала всех, кто позволял себе дышать слишком громко.

Аскелад перевел на нее взгляд. Он не повысил голоса, но его тон изменился, став бархатным, интимным, словно он шептал ей на ухо в темноте спальни. — Посмотрите на Леди Валерию. Говорят, ее муж, Верховный Судья, не делил с ней ложе уже пятнадцать лет. Он предпочитает холодные объятия судебных свитков и жар молодых мальчиков-писцов.

По залу прошелестел изумленный вздох. Валерия побагровела, схватившись за сердце. Ее муж, сидевший рядом, дернулся, как от удара плетью. — Но ее тело, — продолжил Аскелад, и в его голосе появилась густая, обволакивающая хрипотца, — ее тело помнит. Оно помнит, каково это — быть желанной не за ее земли и не за связи ее отца, а просто за то, как она выгибает спину, когда смеется. Она носит эти рубины на шее, Верховный Судья, чтобы скрыть следы. Не от ваших рук. От своих собственных. Она трет кожу до крови, пытаясь содрать память о том, как однажды, тридцать лет назад, конюх прижал ее в сеновале. И это было единственное настоящее, что случилось в ее жизни. Она смотрит на Селестину и завидует не ее платью. Она завидует тому, что Селестину сегодня ночью будут любить. А ее — нет. И не любили никогда.

Леди Валерия издала странный, крякающий звук и рухнула в обморок. Прямо в руки своему онемевшему мужу.

Аскелад даже не моргнул. Его взгляд уже скользил дальше.

Следующей была Маркиза Изабелла, «Ледяная Лилия Севера». Ее брак с Генералом Марком был притчей во языцех — союз двух ледников, где страсть заменялась взаимным уважением и тактическими маневрами. Изабелла сидела прямо, ее спина была идеально ровной, а лицо — маской холодного презрения.

— Генерал Марк, — голос Аскелада стал жестким, как сталь. — Вы выиграли три войны. Вы командуете Северной Стеной. Ваши солдаты готовы умереть по щелчку ваших пальцев. Вы принесли Императору Пепельные пустоши.

Генерал, массивный мужчина с лицом, покрытым шрамами, нахмурился. Он не любил, когда его тыкали носом в его победы. — И что с того, бард? — пророкотал он. — А то, мой доблестный лев, — Аскелад улыбнулся, обнажая идеально ровные зубы, — что каждую ночь, когда вы возвращаетесь в свои покои, пахнущий кровью, потом и железом, ваша жена отворачивается к стене. Она позволяет вам взять свое, потому что так велит долг. Но ее глаза в этот момент пусты.

Аскелад снова сменил интонацию. Теперь он говорил так, как говорят любовники: — Изабелла, дитя мое. Неужели ты думала, что сталь может согреть? Ты смотришь на Люциана. Он молод. У него горячая кровь пустыни в жилах. Он смотрит на твою дочь Селестину, как хищник на добычу, но когда его взгляд скользит по тебе… ты видишь? В его глазах нет почтения. Там есть голод. Тот самый, первобытный голод, от которого подгибаются колени. Твой муж подарит тебе провинцию. Люциан подарит тебе ощущение того, что ты — кусок мяса, который вот-вот разорвут. И ты боишься этого, Изабелла. До дрожи в пальцах. Но хочешь этого больше воздуха.

Маркиза Изабелла медленно, очень медленно повернула голову. Ее «ледяное» лицо пошло красными пятнами. Она смотрела на Аскелада так, словно он был змеем в Эдемском саду. Ее губы приоткрылись, грудь под серебряным лифом начала часто вздыматься. Она забыла, где находится. Она забыла о своем муже. Весь мир сузился до этого янтарного взгляда на хорах.

Генерал Марк поднялся. Его рука легла на рукоять меча. — Ты мертвец, — прошипел он.

Но Аскелад его не слышал. Он уже плыл дальше по залу, нанизывая души на невидимую нить своего голоса, как бусины.

Он говорил с женой Казначея, заставив ее всхлипнуть, признавшись во влечении к молодому пажу, который чистит ей туфли. Он говорил с Герцогиней Элеонорой, вскрыв ее тайную страсть к флагелляции и вину из слез девственниц. Зал Тысячи Свечей превращался в палату для буйнопомешанных. Дамы рыдали, смеялись неестественным, истерическим смехом, рвали на себе шнуровку корсетов, пытаясь вдохнуть. Их кавалеры сидели бледные, с побелевшими костяшками пальцев на эфесах. Воздух искрил от едва сдерживаемой ярости и прорвавшейся, грязной, запретной правды.