Барин-инженер. Первый запуск

Илья Игнатов

Барин-инженер. Первый запуск

Барин-инженер

Том 1

Первый запуск

Илья Игнатов

Глава 1. Молодое тело, старые долги

Умирать в шестьдесят два года я не собирался. Главному инженеру вообще неудобно умирать: у меня на понедельник была назначена приёмка нового участка. Люди, которые обещали приехать к восьми, никогда не появлялись раньше десяти, и оставлять им два часа без присмотра не хотелось.

Первый удар я услышал в цехе. Он не был громким. Короткий металлический щелчок, будто на бетон уронили тяжёлый ключ. Потом у испытательного стенда дёрнулся напорный трубопровод.

— Все от стенда! — крикнул я.

Слесарь Андрей обернулся. Совсем молодой, с пятном масла на щеке. Он держал руку на вентиле и ждал следующего распоряжения. Я показал на проход. Именно показал: перекрывать сейчас было поздно. Труба ударила второй раз. Я помнил, кто поставил подпись под разрешением на испытание. Помнил замечание о креплении, закрытое в журнале словами «устранено по месту». И собственную раздражённую фразу: «Хорошо, утром посмотрю».

Утро уже наступило.

Андрей побежал. Двое у стены отскочили за колонну. Я потянулся к аварийной остановке, не глядя на неё: за двадцать лет руку научил расстоянию.

Рука не дошла.

Что-то светлое прорезало воздух. Я ещё успел подумать, что из этого положения трубопровод не мог сорваться таким образом, значит, разрушилось и следующее крепление.

Потом мне стало нечем думать.

* * *

Я открыл глаза от запаха мокрой ткани. У потолка темнело пятно. На пятно ложилась тень от оконной рамы. Стена была оклеена цветочными обоями, потемневшими у печи. В больнице я рассчитывал увидеть другой ремонт. Попробовал пошевелиться. Ничего не заболит, решил я, если не делать резких движений. Проверенная мысль человека шестидесяти двух лет: после любого происшествия сначала нужно узнать, что теперь считать резким.

Не заболело.

Правая нога согнулась легко. Левая тоже. Под привычным местом, где начиналась коленная боль, не было ничего. Я приподнял голову и увидел ступни. Узкие. Без вздутых вен и следа от давнего перелома на большом пальце. Поверх одеяла лежали чужие руки. Я смотрел на них несколько секунд, прежде чем сообразил, что могу ими пошевелить.

Я повернул ладонь. Кожа чистая, ногти короткие, костяшки без моих старых шрамов. На указательном пальце не хватало небольшой белой полосы — память о том, как я в сорок лет решил придержать лист металла без перчатки.

— Не может быть, — сказал я.

Голос тоже был чужой. Я сел. Комната накренилась, точно её подвесили за один угол. Я уцепился за кровать, переждал тёмные круги перед глазами и услышал за дверью быстрые шаги. Вошла женщина. Не молодая, но моложе меня. Волосы стянуты на затылке, у виска выбилась серебристая прядь. Она остановилась так резко, что вода в чашке плеснула на блюдце.

— Ваня?

Я узнал её лицо. Не вспомнил, где видел. Не понял, как зовут. Просто что-то глубоко внутри отозвалось на усталый взгляд и на чуть приподнятую левую бровь. Так узнают собственную кухню спросонья: ещё не сообразил, в каком доме живёшь, а знаешь, где находится выключатель.

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

Женщина поставила чашку, подошла и взяла меня за плечи.

— Слава богу. Я думала…

Она не договорила. Её пальцы дрожали. Я хотел сказать, что со мной всё хорошо, но не знал, имею ли право произносить такие слова чужому человеку, который смотрит на меня как на единственное, что у него осталось.

— Что произошло?

— Ты упал. На заводе. В смотровую яму.

В испытательном цехе ямы не было.

— Когда?

— Позавчера ночью. Григорий нашёл тебя утром. Врач сказал, если очнёшься…

Она снова не договорила. На прикроватном столике стояли пузырёк, свёрнутая тряпка и маленькие часы. Стрелки показывали без четверти девять. Часы были настоящие, механические; никакого пластика. На стуле висели рубашка и жилет.

— Я хочу посмотреть на себя.

— Потом.

— Сейчас.

Я сказал это без нажима. Но, видно, голос прозвучал иначе, чем она ожидала. Женщина задержала взгляд на моём лице, затем принесла овальное зеркало.

Мне было девятнадцать.

Чёрт его знает, почему именно девятнадцать, но эту цифру я почувствовал сразу. Лицо худое, нос прямой, волосы тёмные. Под левой скулой желтел синяк. Над ухом виднелся край повязки. Я провёл рукой по щеке. В зеркале молодой человек сделал то же самое. Можно было закричать. Можно было решить, что я умер и мозг выдаёт последнюю, очень странную картинку. Можно было потребовать телефон.

Я посмотрел на женщину.

— Как вас зовут?

Она побледнела. Вот так. Первый разговор — и уже испортил.

— Мария. Ваня, я твоя мать.

Я кивнул медленно. Шестьдесят два года опыта не учат отвечать человеку, чьего сына ты, возможно, только что заменил. Особенно когда этого человека вдруг хочется обнять.

— Я помню лицо, — сказал я. — А остальное… путается.

Это было правдой. Настолько близкой к полной, насколько я сейчас мог себе позволить. Мария села рядом.

— Врач предупреждал. Не нужно стараться всё вспомнить сразу.

Я отвёл глаза к окну. За стеклом, между голыми ветками, виднелась труба. Кирпичная, высокая, с выбоиной под самым верхом. Дыма над ней не было.

— Это наш завод?

— Наш.

— И я… Иван?

— Иван Алексеевич Игнатов.

Я положил зеркало на одеяло. Имя мне оставили. Отчество поменяли. Щедрые условия, если не учитывать, что согласия никто не спросил.

— Сколько мне лет?

Теперь она заплакала. Не всхлипывала, не закрывала лицо руками. Просто у неё пошли слёзы, а она продолжала сидеть прямо, удерживая чашку, которую успела снова взять со столика.

— Девятнадцать. В феврале исполнилось.

Я взял чашку из её рук.

— Давайте не будем пугать друг друга раньше времени. Я очнулся. Это уже кое-что.

— Ты прежде так не говорил.

— Как?

— Спокойно.

Возражать было нечем.

* * *

К полудню я знал несколько полезных вещей. На дворе было первое апреля тысяча девятьсот восьмого года. Город назывался Беловском. Государь существовал, электричество тоже, телефона в доме не было. Отец молодого Ивана умер осенью. Наследство оформили ещё зимой, и, согласно местным правилам, с восемнадцати лет я мог подписывать договоры без опекуна.

Про собственную смерть я не узнал ничего нового. Мария говорила о прошлом осторожно, словно проверяла каждое слово на остроту. Я узнавал отдельные комнаты, запах печи, скрип третьей ступени. Но ни одного связного воспоминания о человеке, который жил здесь до меня, не получил. Из окна я заметил женщину, раскалывавшую тонкие поленья у сарая.

— Прислуга? — спросил я.

— Пелагея. Остаётся помогать до Пасхи. Потом уедет к сестре.

— Других нет?

— Ты сам велел рассчитать кухарку.

— Ясно.

Ничего не было ясно. Но дом выглядел так, будто из него давно вынимали по одной необходимой вещи и каждый раз обещали скоро вернуть. На месте картины осталось светлое пятно. Коврик у кровати был протёрт посредине. Огонь в печи поддерживали ровно настолько, чтобы комната не выстыла окончательно.

На обед принесли кашу, хлеб и одно яйцо. Я съел всё. Поймал себя на том, что не ищу таблетки, которые прежде принимал после еды. Желудок не возражал. Сердце не бухало от попытки сесть. Тело работало с неприличной лёгкостью.

— Мне нужно встать, — сказал я.

Мария хотела возразить, но я уже поставил ноги на пол. Холод досок оказался удивительно приятным. Я поднялся, выждал, пока комната перестанет покачиваться, и прошёл до окна. Пять шагов. Назад ещё пять. Ни колено, ни поясница не напомнили о себе.

Захотелось смеяться.

Глупо, неуместно, почти непристойно — а всё-таки захотелось. Двадцать лет я выбирал лестницы по числу ступеней, а кресла по высоте сиденья. Теперь можно было просто идти. Я сделал ещё несколько шагов, слишком быстро повернулся и вцепился в спинку стула. Радость кончилась ударом в висках.

— Ваня!

— Всё. Уже понял.

Сел. Повязка под волосами неприятно стянула кожу. Вторую молодость, если это она, выдали после ремонта. Акт приёмки я ещё не видел. Мария подала воду и осталась стоять рядом.

— Ты вчера… то есть до падения… Ты хотел что-то сделать с заводом?

— Хотел узнать, что ещё можно продать.

Я посмотрел на трубу.

— И что можно?

— Григорий считает, что станки уйдут за бесценок. Но другого покупателя нет.

— Кто такой Григорий?

— Савельев. Старший мастер. Ты его узнаешь.

Она помолчала.

— Ваня, есть ещё одна вещь.

По её голосу я сразу понял: вот теперь закончились разговоры о здоровье. Мария достала из ящика сложенный лист с банковской печатью. Бумага была плотной, дорогой. У людей, которые собирались забрать чужой завод, на бумаге не экономили. Я прочёл уведомление два раза.

Основной долг — двадцать четыре тысячи рублей. Начисленные проценты — триста. Соглашение об отсрочке действует до тридцатого апреля включительно. Чтобы его сохранить, необходимо внести четыре тысячи основного долга и проценты. До пяти часов пополудни. После этого график продолжится. Если не внесём — первого мая банк начнёт опись заложенного имущества и ограничит его отчуждение.

— Они сразу заберут завод?

— Поверенный говорит, не сразу. Сначала опись.

Сначала опись, потом разрешение на каждое движение. Предприятие можно остановить и не меняя собственника.

— Дом тоже в залоге?

— Нет. Дом мой.

В её ответе прозвучало что-то твёрдое. Видимо, этот разговор уже происходил.

— Хорошо, — сказал я.

Она посмотрела настороженно.

— Что хорошо?

— Что дом не в залоге.

— Ваня, я не могу…

— Я не собираюсь просить.

Мать долго смотрела на меня. Потом села.

— Алексей тоже говорил, что не собирается. А потом оказалось, что поручительство уже написано. Я не подписала.

О покойном отце я пока знал лишь одно: технические неприятности он пытался решить кредитом. Это распространённая болезнь. Станок не начинает работать лучше оттого, что предприятие задолжало ещё одному человеку.

— Сколько в кассе?

— Триста рублей.

Я положил уведомление на стол. Тридцать дней. Триста рублей. Четыре тысячи триста обязательного платежа. Старые станки и люди, которые наверняка ненавидят моего предшественника. Задача, по крайней мере, имела границы.

— Зарплата?

— Девятьсот не выплачено. За несколько сроков.

— Рабочих сколько?

— Двадцать восемь. Кажется. Четверо уже почти не приходят.

— Счета и заказы где?

— В кабинете.

— Мне нужен ключ.

Мария опустила взгляд на мои руки.

— Тебе нужен покой.

— До утра я буду сидеть. Но сидеть могу и над бумагами.

Она не ответила сразу.

— Ты понимаешь, что это не игра?

В прежней жизни у меня осталось двое детей. Лена должна была вечером позвонить, спросить, как прошло испытание. Максим наверняка услышит новость первым: он жил ближе к заводу. Мне вдруг стало так больно, что я перестал чувствовать повязку.

Наталья умерла пять лет назад. Тогда я тоже продолжал считать смены, закупки и сроки. Считал, потому что остановиться означало увидеть пустой стул целиком. Первое время всё забывал снять вторую чашку с полки. Рука тянулась раньше, чем я успевал вспомнить, что больше никто не попросит налить чай покрепче.

Сейчас там снова оставили пустой стул. Только я оказался по другую сторону.

— Понимаю, — сказал я.

Мария принесла ключ.

* * *

Кабинет находился через коридор. Я дошёл до него, держась за стену только на повороте. На письменном столе стоял бронзовый прибор с двумя засохшими чернильницами. Между бумагами лежал раскрытый каталог токарных станков. На полях кто-то карандашом вывел цену и подчеркнул её трижды. Я сел в кресло, которое пахло старой кожей.

Пакет заказов нашёлся в нижнем ящике. Платёжные требования — сверху, там, где их невозможно было не увидеть. Отдельно лежала опись имущества. Я прочёл первые строчки, потом нашёл лист с банковским приложением. Главный токарный станок. Инвентарный номер восемь. Залоговая стоимость. Напротив карандашная пометка: «Не работает. Требует замены передней опоры».

Из коридора послышались голоса. Мария разговаривала с мужчиной.

— Он очнулся, Григорий Петрович. Но ему нельзя…

— Тогда завтра. Я хотел спросить о корпусах. Скупщик обещал забрать утром, деньги живые.

Я открыл дверь. Мужчина был невысоким, широким в плечах, с редкими седыми волосами. Снятая шапка висела у него в руке. Увидев меня, он не улыбнулся.

— Пока ничего не продавайте, — сказал я.

Он перевёл взгляд на Марию, обратно на меня.

— Вы сами велели.

— Я не осмотрел имущество.

— Оно от осмотра дороже не станет.

— Иногда становится.

Савельев сжал край шапки. Я видел перед собой человека, который давно привык получать приказы, не имеющие отношения к работе. Сейчас ему предложили ещё один.

— Завтра утром придёте? — спросил он.

— Приду.

— Раньше тоже говорили.

Не оправдывайся, напомнил я себе. Никто здесь не обязан верить неизвестному старику, выглядывающему из лица их барина.

— Поэтому ничего нового не обещаю. До осмотра не продаём. За задержку разговора со скупщиком отвечаю я.

Мастер несколько секунд помолчал.

— Хорошо.

Он ушёл, не назвав меня ни по имени, ни по отчеству. Я вернулся к столу. Под уведомлением лежала опись, под описью — список задолженности людям. Верхнюю бумагу я отодвинул и взял карандаш.

За дверью тихо звякнула посуда: Мария убирала ужин. Я прислушался к этому звуку, пока он не стих, и положил рядом два листа — банковский долг и долг рабочим. Судьба могла подождать. Для начала нужно было выяснить, почему не работает станок.

Глава 2. Станок, который списали

В кабинет я вернулся после ужина и просидел там до тех пор, пока цифры не начали расползаться.

Заказ от мельницы лежал в папке с надписью «Исполнено». Денег по нему не поступало. Внутри обнаружилась записка Савельева: «Остаток партии без большого станка не доделать». Удобная система учёта. Чтобы узнать положение дела, требовалось открыть папку и опровергнуть её название.

Я выписал номер заказа на отдельный лист. Потом ещё один — стандартные детали для железнодорожной ремонтной мастерской. По нему не хватало нескольких втулок больших размеров. Оба заказчика обещали рассчитаться при получении. Оба ждали. Оба могли отказаться.

Перед сном я попробовал воспроизвести чертёж старого насосного корпуса по каталогу. Карандаш лёг в пальцы непривычно. Рука двигалась быстро, уверенно, но линию я вёл иначе. Пришлось начать заново. В зеркале над умывальником стоял юноша с тёмными кругами под глазами.

— Ладно, — сказал я ему. — Сначала научимся жить сутки.

Он смотрел так, будто рассчитывал на более интересную программу.

* * *

На завод я пришёл утром второго апреля. Дорога заняла двенадцать минут. Раньше на такое расстояние я предпочёл бы машину, а здесь только немного вспотел под пальто. У ворот остановился, не потому что устал: хотел разглядеть вывеску. «Игнатовский механический завод». Внизу маленькими буквами: «Насосы. Машинные части. Ремонт».

Из всех способов начать новую жизнь мне достался самый знакомый. Даже запах — дым, сырой металл, угольная пыль — не требовал пояснений. Внутри было слишком тихо. Паровая машина работала, но по ремням двигалась только часть передачи. Два небольших токарных станка занимали левую стену. У сверлильного участка мужчина в кожаном фартуке снимал со стола стружку. На полу возле большой машины лежал обрезок ремня. Рабочие смотрели на меня.

Один снял шапку. Другой не стал. Третий посмотрел на двери, словно прикидывал, кого я привёл следом. Савельев вышел из-за колонны.

— Пришли всё-таки.

— Пришёл.

Он хотел добавить что-то ещё, но я не дал разговору упереться в прошлое.

— Покажите станок.

— Вот он.

Большой токарный стоял посредине цеха. Длинная станина, массивная передняя бабка, привычный чугунный силуэт. На металле темнели следы многолетней работы; рукоятки были отполированы ладонями. Старая машина. Но не древнее тех, на которых мне доводилось делать срочные детали, когда новые вставали без импортной электроники.

— Когда остановился?

— Третью неделю стоит.

— Что было первым?

— Передняя опора греется. Потом вал тянет.

— Смазка?

— Маслёнка полная.

Я поставил ладонь на корпус. Холодный.

— Я спрашиваю, доходит ли масло до шейки.

Савельев посмотрел на меня внимательнее.

— Снимали крышку. Суховато. Доливали.

— После чего началось?

— После ремонта.

— Кто делал?

Мастер назвал фамилию, которой я не знал.

— Осенью. Я тогда лежал, грудь прихватило. Алексей Николаевич торопил: заказ горел.

— А потом?

— Работало. Помаленьку. Потом начало греть. Вызвали мастера со станции. Он написал — переднюю опору менять, шейку смотреть. Вот смета.

Савельев протянул сложенный лист. На бумаге стояла сумма, почти вдвое превышавшая нашу кассу. Отдельно — разборка, доставка и работа по месту.

— Почему сами не разобрали?

Он перестал смотреть на станок.

— Потому что вы запретили. Сказали, станок и так потерял в цене, а мы его ещё и разукомплектуем.

Познакомиться с прежним собой удавалось исключительно через неприятные рассказы.

— Теперь разрешаю, — сказал я.

— Полную разборку?

— Пока доступную часть. Без кувалды и без вытаскивания шпинделя на пол.

Савельев помолчал, затем повернулся к молодому парню у верстака.

— Фёдор. Ключи.

Парень подошёл с ящиком. Ему было чуть за двадцать. Рукав на правой руке он подшил выше запястья, чтобы не цеплялся. Заметил мой взгляд и быстро поправил второй.

— Хорошая привычка, — сказал я. — Оставь так.

Он растерялся.

— Что?

— Рукав.

* * *

Перед тем как начать, я попросил снять ремень с привода. Фёдор кивнул, а Савельев приподнял бровь.

— Машина и так не идёт.

— Зато привод идёт. Мне нужно, чтобы никакой добрый человек не помог нам запуском.

Я показал на висящий конец.

— Отвяжите и отведите. И скажите всем, что здесь разбирают.

Мастер сделал это сам. Когда сняли крышку, я понял, что слишком рано порадовался молодым рукам. Они были сильными, но кожа не привыкла к работе. Через полчаса на пальце уже краснела первая ссадина. Фёдор протянул тряпку.

— У вас кровь.

— Хорошо, что заметил.

— Может, мы сами?

— Вы сами и делаете. Я смотрю.

Отойти всё-таки пришлось. В висках тупо стучало, а от запаха старого масла подкатывала тошнота. Я облокотился на станину и заставил себя не изображать человека, которому падение в яму пошло на пользу. Савельев поднял верхний бронзовый вкладыш. На рабочей поверхности виднелась матовая полоса. Не катастрофа, но хорошего в ней не было.

— Прихватывает, — сказал он.

— Да.

— Вот и замена.

— Погодите.

Я взял деталь через тряпку, повернул, затем посмотрел на отверстие в крышке. Подающий канал вёл ровно туда, где никакого отверстия во вкладыше не оказалось.

— Он так стоял?

— Так.

— Покажите другую сторону.

Савельев перевернул деталь. Масляное отверстие смотрело в противоположную сторону. Под посадочным местом тянулась тонкая прокладка. Её тоже не прорезали по каналу. Я не сказал ничего победного. Слишком часто за свою жизнь слышал после ремонта: «Вот и нашли, теперь всё». Потом оказывалось, что нашли лишь повод радоваться.

— Канал нужно прочистить и проверить, — сказал я. — Вкладыш стоял не той стороной. Но сначала посмотрим шейку и зазор.

Мастер взял деталь обратно. Провёл большим пальцем по бронзе.

— Её перевернули, чтобы крышка лучше села.

— И чтобы масло до рабочего места не дошло.

Фёдор заглянул через плечо.

— А почему работало?

— Потому что масло, оставшееся после сборки, ещё какое-то время было внутри. Потом подливали снаружи. На малой нагрузке терпело. Пока не перестало.

Я посмотрел на ремень.

— И ремень порвался не от старости?

— Когда заклинило, — тихо сказал Савельев.

Вот теперь у остановки появилась последовательность. Не дорогой узел, который внезапно решил стать дорогим. Нарушенная смазка, нагрев, прихват, нагрузка на передачу.

— Восстановить можно? — спросил Фёдор.

Я осмотрел шейку. Глубоких борозд не увидел. На валу остались следы бронзы, но металл под ними ещё требовал проверки.

— Возможно. Если снимем только задиры, проверим прилегание и не станем выдумывать износ, которого нет.

Савельев молчал.

— Григорий Петрович?

— Шабрить буду сам, — сказал Савельев. — Фёдор, лампу ближе. И краску, не ту засохшую.

Он уже смотрел на вкладыш. Я отодвинулся, освобождая ему место, и впервые за это утро почувствовал себя в цехе своим: мастер перестал тратить силы на ожидание очередной барской глупости.

* * *

К полудню выяснилось, что станок действительно можно вернуть без замены всей опоры. Не в состояние нового, но в состояние машины, способной обработать наши втулки. За восстановление вкладыша взялся Савельев. Я поручил Фёдору приготовить подачу масла и контрольную заготовку.

— Канал продуем?

— Сначала прочистим. Потом пролей. Мне нужно видеть, откуда выходит масло, а не слышать, что воздух прошёл.

— Сколько лить?

— Пока не получим чистый выход. Собери в посуду. Поливать пол — отдельная профессия, у нас вакансии нет.

Фёдор усмехнулся. К станку подошёл рабочий в фартуке.

— Иван Алексеевич, господин от скупки заходил. Спрашивал про корпуса.

— Мы их пока не продаём.

— Тогда он сказал, по другой цене не возьмёт.

— Это его право.

Рабочий постоял, потом добавил:

— Нам бы наши деньги.

Веселье исчезло сразу.

— Знаю.

— В прошлый раз тоже знали.

Савельев обернулся, но я поднял ладонь.

— Вы работаете по мельничному заказу?

— По нему.

— Если закончим, заказчик заплатит девятьсот. Из них часть сразу пойдёт на старый долг по зарплате. Сумму и порядок скажу до оплаты, чтобы потом не спорить у кассы.

— Почему часть?

— Потому что, если отдадим всё, завтра опять встанем.

— Значит, на завод есть, на нас нет?

— На работающий завод и на вас должны быть одни и те же деньги. Пока их мало. Я не прошу считать это справедливым.

Рабочий посмотрел на раскрытую переднюю бабку.

— Сначала пусть заработает.

— Согласен.

Он ушёл. Оказалось, молодой голос не делает неприятный разговор легче. Просто люди ждут, что в конце я обижусь. На масло, ремень и расходные материалы потребовалось восемьдесят рублей. Я собственноручно написал разрешение, Савельев отправил человека в лавку, а я впервые увидел, сколько времени съедает покупка без доверия.

Продавец потребовал расчёт сразу. Посыльный вернулся за недостающей суммой — цены в старом списке успели измениться. Пришлось убрать из покупки лишнюю канистру и проверить, сколько действительно нужно на запуск.

Я привычно потянулся к карману, будто мог доплатить из своих. Там лежал только платок. Ни карты, ни бумажника с деньгами на мелкие заводские неприятности. В этом кармане и в кассе был один и тот же предел, а масло требовалось настоящее. Из трёхсот осталось двести двадцать. Станок пока не сделал ни одного оборота.

* * *

Во второй половине дня мы собрали опору. Фёдор показал мне выход масла до установки крышки. Савельев проверил прилегание. Я повернул шпиндель вручную. Тяжёлый, ровный ход.

— Привод возвращаем? — спросил мастер.

— На малой скорости. Без детали. Вы стоите у выключения.

— Я знаю, где выключение.

— Я не об этом. Вы решаете, когда остановить, если вам что-то не нравится.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Даже если вам нравится?

— Особенно тогда.

Мастер не улыбнулся. Но очки поправил уже без прежнего раздражения. Передача взяла ремень. Шпиндель пошёл. В первый миг я невольно шагнул ближе и тут же заставил себя остановиться. Дурная привычка — присутствовать телом там, где достаточно наблюдать глазами. Машина работала спокойно. Савельев через короткие промежутки проверял опору, Фёдор следил за подачей масла. Никто не хлопал в ладоши.

Через некоторое время остановили. Проверили. Пустили снова. Потом закрепили пробную деталь. Резец вошёл в металл. На поверхности появилась ровная блестящая дорожка. Я смотрел на стружку и понимал, что испытываю совершенно нелепое счастье. Не потому, что решил трудную задачу. Задача как раз оказалась простой.

Потому, что здесь моё знание всё ещё что-то меняло. Савельев подошёл к передней опоре, задержал ладонь над корпусом, коснулся.