Экспедиция

Обед был из того, что армия умеет превращать в одинаковую еду в любой стране: мясо, хлеб, капуста и вино, которое каждый офицер называл местным, хотя никто не знал, откуда его привезли.

Первые десять минут говорили о Лейпциге.

Не о победе.

О дорогах.

Хартли знал про разрушенный переезд, французскую огненную раму и двух исчезнувших игроков. На втором факте Даня перестал есть.

— Откуда?

— Мне говорили.

— Кто?

— Люди обычно.

— Какие люди?

Хартли сделал глоток вина.

— Если я отвечу «разные», вы решите, что я издеваюсь.

— Правильно решу.

— Тогда не буду.

Остромыслов спросил:

— Вам известны имена исчезнувших?

— Одно.

— Какое?

— Роман.

Даня положил вилку.

— Рома.

— Благодарю.

— За что?

— За исправление.

— Вы специально ошиблись?

— Я специально назвал то, что знал.

Остромыслов ничего не записал.

Это Даня заметил.

Хартли продолжил есть.

— Мне жаль вашего человека.

— Вы не знаете, умер он или нет.

— Именно поэтому сказал «жаль», а не «соболезную».

У Дани пропал готовый ответ. Хартли поднял взгляд.

— Я пять лет назад спрашивал вас о свете в лесу. Вы ответили, что свет бывает везде.

— До сих пор бывает.

— Теперь он бывает над полями сражений.

— Иногда.

— И оставляет камни.

Остромыслов положил ладонь на край стола.

— Господин Хартли.

— Да?

— Откуда вы знаете о камнях?

Хартли посмотрел в окно.

— Погода, боюсь, не улучшилась.

— Я ожидал примерно этого.

— Тогда мы оба сэкономили время.

* * *

После обеда Хартли попросил показать огненную раму. На этот раз не притворялся, что интересуется древностями.

Раму держали в сарае под совместным караулом. Прусский офицер расписался утром. Русский — после него. Кузнец добавил внизу собственной рукой: не разбирать без меня, хотя никакой юридической силы это не имело.

Хартли прочитал именно эту строку первой.

— Разумный человек.

— Он рядом.

Кузнец сидел на корточках у рамы и снимал размеры.

— Кто?

— Англичанин.

— Вижу.

— Наблюдатель.

— Пусть наблюдает из-за черты.

На полу мелом был проведён круг. Хартли остановился ровно у линии.

— Почему нельзя ближе?

Кузнец поднял медный обломок.

— Не знаю.

— Хорошая причина.

— Единственная.

Хартли присел, не переходя линию. Блокнот достал левой рукой. Даня увидел и вдруг очень ясно вспомнил мокрые курганы, Ниш с веткой и фразу про дешёвый порок.

Пять лет.

Хартли за это время почти не изменился.

Даня — слишком.

— Вы уже видели такие устройства? — спросил Хартли.

— Похожие.

— Французские?

— Не обязательно.

— Русские?

— Не обязательно.

Хартли записал.

— Вы прекрасно научились отвечать как дипломат.

— Плохие учителя.

Остромыслов стоял у двери.

— Я это запишу отдельно.

Хартли улыбнулся.

— А вот это я помню.

Кузнец постучал по медной тяге.

— Не мешайте.

— Разумеется.

Хартли закрыл блокнот и встал. Перед выходом заметил папку на ящике. На верхнем листе лежала копия той самой временной бумаги, которая родилась из спора о постое в силезском городке.

Лица Особого отряда Российской императорской армии, находящиеся при союзных войсках…

Хартли не взял лист. Только прочитал заголовок.

— Любопытно.

Даня встал между ним и ящиком.

— Что именно?

— Пять лет назад ваши необычные гости были просто гостями.

— Беженцами.

— Именно. Теперь у них есть военный статус.

— Временный.

— Все статусы когда-то временные.

Остромыслов сказал:

— Этот документ регулирует постой и снабжение. Не международное признание.

— Разумеется.

Хартли посмотрел на Горхада во дворе.

— Но он уже отвечает на один интересный вопрос.

— Какой?

— Может ли человек, которого закон вчера не умел назвать, сегодня получать паёк как солдат.

— Урум, — сказал Даня.

— Простите?

— Если один — орк. Если народ — урум.

Хартли не записал.

— Я помню.

* * *

Вечером он пришёл снова. Без приглашения не вошёл. Передал карточку караульному и ждал во дворе, пока Даня сам не вышел.

— Теперь прогулка? — спросил Даня.

— Если позволите.

— До курганов далеко.

— Я нашёл новую древность.

Они пошли вдоль лагеря.

За домами темнело. Костры стояли редкими красными точками. Урумы варили что-то в котле. Русские солдаты ругались возле телеги. Один из оставшихся игроков учил прусского барабанщика карточной игре и оба, судя по лицам, жульничали.

Хартли смотрел не на необычное. На обычное вокруг него.

Кому выдают хлеб.

Кто несёт караул.

Кто кому уступает дорогу.

— Вы ведь не за рамой вернулись, — сказал Даня.

— Нет.

— За мной?

— Это звучит несколько романтически.

— Потерплю.

Хартли поправил перчатку.

— Пять лет назад я считал вас любопытной местной особенностью.

— Спасибо.

— Не комплимент. Ошибка.

— Какая?

— Я смотрел на Поляну.

Даня замедлил шаг.

— А надо было?

— На людей, которые через неё проходят. И на вас — не как на источник явления, а как на человека, вокруг которого государство пытается построить порядок раньше, чем понимает предмет.

— Вы сейчас признались, что следили за мной?

— Я признался, что плохо следил.

— Очень утешительно.

— Мне тоже.

Они прошли мимо караула. Горхад сидел на бревне и правил ремень. Рядом лежал хлеб. Тот самый прусский девичий хлеб давно кончился; этот был армейский, тёмный и тяжёлый.

Хартли сказал:

— В Силезии вам сначала отказали в постое.

Даня остановился.

— Быстро дошло.

— У союзников прекрасно ходят бумаги, если в них есть печати.

— И слухи.

— Слухи ещё быстрее.

— И что?

— Вас вынудили доказывать, что Горхад не имущество.

Горхад услышал имя, посмотрел на них и снова занялся ремнём.

— Никто не говорил «имущество» прямо.

— Самые удобные вещи редко говорят прямо.

Хартли кивнул на лагерь.

— Ваше государство дало им статус при отряде. Пруссаки признали его для пайка и жилья. Завтра другой союзник решит иначе. Послезавтра война закончится, и кто-нибудь спросит, остаётся ли урум солдатом, когда нет армии, при которой он состоит.

— Вы предлагаете ответ?

— Торговое товарищество.

Даня рассмеялся.

Хартли дождался, пока он закончит.

— Простите.

— Не за что.

— Нет, правда. Я ожидал шпионскую сеть, государственный заговор, хотя бы покупку секретов. А вы пришли с товариществом.

— Государственные заговоры обычно хуже оформлены.

— Что за товарищество?

— Пока никакое.

— Очень убедительно.

— Тем и удобно. Его можно сделать под задачу.

Хартли говорил спокойно. Не продавал. Во всяком случае, не выглядел как человек, который продаёт.

— Представьте объединение частных вкладчиков. Британских сначала, возможно голландских позже. Не министерство. Не армия. Не тайная канцелярия. Люди дают деньги, суда, мастерские, страхование, юристов, доступ к рынкам. Взамен получают долю в торговле и исследованиях переходов.

— Моих переходов.

— Вот это слово и создаёт половину ваших проблем.

— Каких?

— «Моих».

Даня посмотрел на него.

Хартли продолжил:

— Если дверь существует независимо от вас, вы не владелец. Если без вас не работает — вы тем более не должны один отвечать за последствия. В обоих случаях порядок, при котором один русский граф является одновременно ключом, разрешением, гарантией и обвиняемым, кажется мне неудобным.

Регент сказал бы почти то же.

Другими словами.

Слово «контракт» вместо «товарищества». Даня почувствовал старое раздражение.

— У вас знакомый способ продавать клетку как свободу.

— Клетка с дверью всё-таки отличается от клетки без неё.

— А ключ у кого?

Хартли улыбнулся едва заметно.

— Вот. Именно поэтому я пришёл сначала говорить с вами.

— Сколько?

— Что именно?

— Денег.

— Вам?

— Товариществу.

— Столько, сколько потребуется для первого года работы.

— Это не число.

— Вы испорчены князем Болконским.

Даня повернул голову.

— Откуда вы знаете?

— У вас были знакомые люди до войны, граф.

— Это не ответ.

— Нет.

Хартли не добавил ничего.

Даня запомнил.

* * *

На следующий день Хартли принёс бумаги.

Не договор.

Три образца.

Первый — британский контракт с инженером на два года. Второй — морская страховая бумага. Третий — выписка из правил торгового товарищества, где отдельный пайщик мог выйти, продав долю.

— Вы серьёзно подготовились.

— Я пять лет опоздал. Приходится компенсировать.

Остромыслов листал бумаги медленно.

— Здесь нет переходов.

— Разумеется.

— Нет России.

— Тоже.

— Нет графа Безухова.

— Особенно.

— Тогда зачем вы это принесли?

Хартли сел.

— Чтобы показать форму.

Остромыслов положил первый лист отдельно.

— Инженер вправе расторгнуть договор за уведомление.

— Да.

— Даже если работодатель против.

— Если выплатит оговорённое.

— Вы не меня вербуете.

— Я разговариваю с вами.

— А вербуете кого?

— Никого сегодня.

— Сегодня.

— Погода не располагает к найму.

За окном шёл мокрый снег. Остромыслов снял очки.

— Позвольте уточнить. Вы считаете, что любой специалист Особого отряда вправе самостоятельно заключить договор с иностранным лицом?

— Я считаю, что человек вправе заключить договор, если он не является собственностью другого человека.

— Военнослужащий?

— Имеет обязательства службы.

— Беженец под российским попечением?

— Вот этот термин мне особенно интересен.

Остромыслов стал медленнее.

— Почему?

— Потому что «попечение» удивительно часто означает, что человек должен спрашивать разрешение у попечителя, прежде чем перестать быть под попечением.

Даня вспомнил свои разрешения на выезд.

Сопровождение.

Печати.

Приказ не покидать Слободу. Хартли не смотрел на него в этот момент. И именно поэтому Даня разозлился сильнее.

— Не надо.

— Простите?

— Вы прекрасно знаете, куда давите.

— Разумеется.

Остромыслов сказал:

— Господин Хартли.

— Да?

— Если вы будете предлагать контракты лицам, состоящим при российском Особом отряде, русское командование может счесть это переманиванием специалистов во время войны.

— Может.

— Последствия вам понятны?

— В общих чертах.

— Хорошо.

Он записал дату.

Даня посмотрел на первый контракт.

— А если человек сам захочет?

Остромыслов перестал писать. Хартли тоже не ответил.

Даня спросил уже у него:

— Если кто-то из моих людей сам придёт к вам и скажет: хочу работать за деньги в Англии. Вы возьмёте?

— Если он умеет то, что нам нужно, и вправе распоряжаться собой — да.

— А кто решит, вправе?

— Вот ради этого существуют юристы.

— Удобно.

— Ужасно. Но дешевле войны.

Остромыслов закрыл папку.

— Для протокола: никто не давал вам разрешения вести набор.

— Я и не просил.

— Я знаю.

— Поэтому мы прекрасно понимаем друг друга.

— Нет, — сказал Остромыслов. — Я просто точно понимаю, где мы не договорились.

Хартли улыбнулся.

— Это уже много.

* * *

Даня отказал вечером. Хартли не торопил его весь день.

Не приходил.

Не присылал записок.

Только перед отъездом передал через караульного свой блокнотный листок с адресом британской миссии. Даня нашёл его у лошадей.

— Я не буду входить в ваше товарищество.

Хартли затягивал подпругу собственной лошади. Слуга стоял дальше и делал вид, что не слышит.

— Я предполагал.

— Тогда зачем предлагали?

— Вы могли измениться.

— Изменился.

— Недостаточно в нужную мне сторону.

— Я не отдам Поляну частной конторе.

— Я не просил Поляну.

— Пока.

— Справедливо.

— И не буду продавать доступ к людям, которые через неё пришли.

Хартли перестал тянуть ремень.

— Вот здесь, если позволите, вы опять используете опасное слово.

— Какое?

— «Доступ».

— Что с ним?

— Доступ бывает к складу, архиву, порту. К человеку можно получить согласие.

Даня молчал.

Хартли проверил пряжку.

— Пять лет назад вы бы сказали «мои беженцы».

— Возможно.

— Теперь «люди, которые пришли».

— И?

— Значит, вы меняетесь.

— Вы всё равно получили отказ.

— Разумеется.

Он надел перчатки.

— Тогда всё?

— На сегодня.

— Вы вернётесь?

— Если погода позволит.

Даня усмехнулся.

Хартли взял повод.

— И ещё одно, граф.

— Что?

Хартли помолчал, потом вынул из внутреннего кармана не договор — тонкий лист с четырьмя напечатанными пунктами.

— Я вчера видел копию силезского свидетельства.

— Быстро.

— У бумаги ноги длиннее, чем у армии. Ваш прецедент хорош, но он действует только пока человек прикреплён к вашей части. Что с ним будет, если он захочет жить в Лондоне?

— Зависит от человека.

— Нет. Пока зависит от того, кто держит его документы.

Даня взял лист.

Это был образец частного найма: жалованье, жильё, оплата дороги, право прекратить контракт с предупреждением. Ни имени. Ни профессии.

— Кого вы уже нашли?

— Никого. Это образец.

— Для кого?

— Для того, кто согласится.

Даня перечитал.

— Здесь нет обратной дороги.

— Добавим.

— Нет права отказаться от военной работы.

Хартли посмотрел на него внимательнее.

— Добавим.

— Нет языка, на котором человек должен получить условия.

— Это уже ваша школа, граф.

— Добавим.

Хартли достал карандаш и начал писать на полях. Даню это раздражало сильнее, чем если бы англичанин спорил.

— И нельзя удержать за долг, если дорогу оплатили вы.

Карандаш остановился.

— Вот это дорого.

— Значит, важно.

Хартли дописал.

— Ещё?

— Да. Секретные сведения отдельно. Человек может уйти, знания из закрытых русских ведомостей — нет.

— Разумно.

— И никакого договора через меня.

— Почему?

— Потому что тогда согласие опять будет моим.

Хартли сложил лист.

— Вы сейчас помогли мне написать более привлекательный контракт.

— Знаю.

— И всё равно сделали.

— Если человек уйдёт от меня только потому, что у вас условия честнее, это не вы его украли.

Хартли тихо постучал листом по перчатке.

— Запомню.

— Я не собираюсь красть у вас людей.

— Очень успокоили.

— Но если человек сам однажды решит, что ваша защита стоит ему слишком дорого, я не стану возвращать его только потому, что Россия первой поставила его на довольствие.

Даня подумал о Горхаде, которого в Силезии пытались вписать между солдатом и имуществом. О Ниш с её бумагой вольной разведчицы. О игроках с кнопкой выхода, которую никто не мог запретить. О собственном разрешении покидать Слободу только после уведомления.

— Я тоже не стану, — сказал он.

Хартли посмотрел внимательнее.

— Это может оказаться дороже, чем вы думаете.

— Уже привык.

— Нет.

Он сел в седло. На прощание улыбнулся так же, как пять лет назад у мокрого кургана.

— Вы будете жалеть. Но не из-за меня.