Экспедиция

— Почему ты это хранишь?

— Потому что вчера нас опять спросили, имеют ли Каменные право находиться при воинской части.

— И ты покажешь благодарность?

— Нет. Покажу приложение к союзному положению.

Он достал тонкий лист. Даня узнал первую фразу.

Лица Особого отряда Российской императорской армии…

— Это же наша складская бумага.

— Была.

— Илья.

— Что?

— Ты размножил её.

— Не я. Прусский штаб.

На полях стояли новые печати. Внизу — немецкая приписка.

— Фон Эйхен?

— Его подпись одна из трёх.

— Он будет счастлив.

— Уже был. Прислал мне письмо на четыре страницы.

— Ругался?

— Очень вежливо.

Впереди ударило ближе. Лошадь Остромыслова дёрнулась. Он удержал повод и посмотрел на дым.

— Положение всё равно временное.

— Война тоже.

— Не рекомендую говорить это генералам.

Горхад подошёл с дороги.

— Повозки сюда.

Он показал в низину между двумя полосами кустарника. Скорняков, который теперь командовал русской частью Особого отряда, уже был там. С ним Лин и двое связных. За год Лин вытянулась и перестала казаться девочкой, пока не открывала рот.

— Тут нельзя, — сказала она.

Скорняков даже не повернулся.

— Почему?

— Потому что через полчаса здесь будут пушки.

— Чьи?

— Не знаю.

— Тогда пока можно.

Лин посмотрела на Даню.

— Он опять так делает.

— Это его работа.

— Плохая работа.

— Иногда.

Скорняков развернул карту на крышке ящика.

— Нам поручено держать эту дорогу свободной для санитарных и инженерных повозок. Каменные укрепляют два переезда через канавы. Урумы прикрывают. Русская часть — караул и проводка. Игроки по назначению.

— А если фронт сюда сдвинется? — спросил Даня.

— Тогда приказ устареет.

— Очень современно.

— Пётр Кириллович.

— Молчу.

На дороге появился всадник в прусском мундире и остановился возле красно-белого сигнального креста.

— Особый отряд?

Скорняков кивнул.

Всадник протянул бумагу.

Там было две строки по-немецки и одна по-французски:

Союзному особенному русскому формированию обеспечить свободный проход. Вооружённые нечеловеческие чины считать состоящими при действующей части согласно временному приложению.

Даня перечитал слово.

— «Чины»?

Остромыслов посмотрел через плечо.

— Компромисс.

— Горхад — чин?

— Сегодня — да.

Горхад услышал имя.

— Что?

— Тебя повысили.

— Нет.

— Вот и вся военная реформа.

* * *

Бумага из Силезии впервые понадобилась не у ворот. Урума по имени Харр привезли к союзному перевязочному пункту с раздробленным предплечьем. Он держал руку другой рукой и не кричал. Рядом шёл русский санитар, весь в чужой крови. В палатке мест не было.

Прусский лекарь посмотрел на Харра, потом на очередь и сказал что-то писарю.

Писарь спросил:

— Полк?

— Особый отряд, — ответил санитар.

— Номер?

— Нет номера.

— Тогда обоз. Обозных после строевых.

Даня услышал это уже со двора.

— Он был на дороге под ядрами.

Писарь пожал плечами.

— Здесь все были.

Остромыслов достал сложенный лист, тот самый, который фон Эйхен велел сделать в трёх копиях.

Писарь прочитал.

— Это силезский магистрат.

— И подпись прусского майора.

— Мы саксонский пункт.

— Вы союзный пункт.

Писарь не отступил.

— У меня сорок семь раненых и восемь мест. Мне нужна очередь, а не философия.

Это Даня понял.

Он посмотрел на Харра. Потом на двух русских, лежавших у стены. Потом на мальчишку в синем мундире, которому перевязывали бедро прямо на земле.

— Не впереди всех, — сказал Даня. — По тяжести.

Мята уже стояла рядом.

— У него кисть холодеет. Если ещё час, можно потерять руку.

Писарь перевёл взгляд на неё.

— Вы лекарь?

— Стоматолог. Сегодня — это достаточно близко.

Он не понял слова. Даня не стал переводить. Остромыслов положил бумагу поверх книги очереди.

— Запишите его как прикомандированного союзного бойца без номера полка. Если ваш начальник возражает, завтра он спорит со мной и майором фон Эйхеном. Сегодня человек идёт по медицинской очереди.

Писарь ещё раз посмотрел на Харра.

Потом вызвал лекаря.

Харра взяли не первым.

Третьим.

Мята осталась рядом до тех пор, пока ему не наложили шину. На выходе писарь догнал Остромыслова.

— Копию оставьте.

— Единственная.

— Тогда перепишу.

Он сел прямо на ящик с бинтами и начал копировать силезский текст на обороте старой ведомости. Даня смотрел, как чужой город делает вторую жизнь бумаге, которую вчера считали местной выдумкой.

— Вот теперь прецедент? — спросил он.

Остромыслов не улыбнулся.

— Теперь эта неприятность умеет путешествовать.

* * *

К полудню дорога перестала быть тыловой. Сначала через неё повели раненых. Потом назад пошли две роты, слишком быстро и без строя.

Потом прискакал русский адъютант и спросил, можно ли провести четыре орудия по левому переезду.

Торум ответил:

— Два.

Адъютант посмотрел на мостик из брёвен и земли.

— Мне нужно четыре.

— Два.

— Приказано четыре.

Торум постучал по крайней балке.

— Тогда один раз четыре.

Адъютант не понял.

Даня перевёл на обычный язык:

— Все четыре пройдут. Мост после этого, скорее всего, перестанет существовать.

— А по два?

— По два с паузой, — сказал Торум. — Стоит.

Орудия провели по два. На третьей паре земля за дорогой взлетела столбом. Первое ядро легло далеко.

Второе ударило по телеге с инструментом и разбило колесо. Третье убило прусского сапёра, который минуту назад спорил с Кузнецом о молотке. Кузнец смотрел на тело меньше секунды.

Потом поднял молоток.

— Мой.

— Что? — спросил Даня.

— Он взял мой молоток.

— Олег…

Кузнец уже шёл к разбитому колесу. Не потому, что ему было всё равно. Потому что телега стояла поперёк дороги.

Даня это знал и не стал объяснять себе дальше. Игроки к тому времени собрались у низкой насыпи. Девять стояли, один помогал Мяте, ещё один был с Кузнецом.

Новый парень, пришедший зимой, смотрел на поле и улыбался.

Не широко.

Так, будто наконец увидел то, ради чего запускал игру.

— Сколько там? — спросил он.

— Не знаю, — сказал Даня.

— Тысяч сто?

— Больше.

— Офигеть.

Мята повернулась от носилок.

— Не начинай.

— Я ничего.

— У тебя лицо Сурка.

Улыбка исчезла.

Имя всё ещё работало. Парень посмотрел на дым.

— Понял.

Через минуту над ними пролетела картечь от слишком далёкой батареи. Не попала.

Он лёг первым.

* * *

К двум часам на дороге говорили уже только короткими словами.

«Влево».

«Стоять».

«Носилки».

«Порох».

«Назад».

Лин держала красно-белый крест и ездила вдоль переездов. Сигнал, который когда-то придумывали для русских, урумов и игроков, теперь подхватили пруссаки. Они не знали, откуда он взялся. Просто увидели, что на поднятый крест смешанные группы отходят с опасного участка одинаково.

Два раза это спасло повозки. На третий раз опоздали. Французский снаряд ударил в край насыпи, где сидели трое игроков и двое урумов.

Даня увидел только землю. Потом человека без шапки. Потом кровь на рукаве.

Мята уже бежала.

— Кто?

— Живой! — крикнули ей.

— Это не имя!

— Игрок!

Она опустилась на колени.

Раненого звали Ромой. Даня знал его плохо. Один из тех, кто пришёл прошлой весной и сначала три недели спрашивал, есть ли в мире таблица навыков, а потом начал работать при обозе и перестал спрашивать.

Осколок вошёл в плечо.

— Рука двигается? — спросила Мята.

Рома пошевелил пальцами.

— Да.

— Ноги?

— Да.

— Дышать?

— Больно.

— Но можешь.

— Да.

— Тогда не выходишь.

Он моргнул.

— Я и не…

Глаза ушли чуть вправо. Туда, где Даня ничего не видел.

Мята заметила.

— Не надо.

— Я не нажимаю.

— Хорошо.

— Я просто проверил.

— Не проверяй.

— Марин.

— Что?

— Если станет хуже…

Она затянула повязку.

— Тогда я скажу.

Рома засмеялся и сразу поморщился.

— Ты скажешь, когда мне нажать выход?

— Я скажу, когда тебе лежать спокойно.

— Вот за это я тебя и люблю.

— Молчи.

Его унесли.

Даня смотрел вслед.

Когда-то слово «выход» было обещанием. Теперь оно звучало как заряженный пистолет, который человек держал внутри собственной головы.

* * *

Огонь появился ближе к вечеру.

Не пожар.

Полоса красного, слишком ровная для обычного пламени, прошла по мокрой траве вдоль дороги и не погасла сразу.

Вал поднял голову.

— Не наш.

— Уже хорошо, — сказал Даня.

— Нет.

Вторая полоса пришла с другой стороны. На поле, за группой французской пехоты, стояли две низкие рамы. Между ними люди тянули что-то похожее на цепь. Свет шёл не из рук. По земле. Кузнец присел возле первого обгоревшего следа.

— Масло?

— Нет, — сказал Вал.

— Почему?

— Не пахнет.

Кузнец провёл пальцем над землёй, не касаясь.

— Горит мокрое.

— Вижу.

— Это плохо.

— Вижу.

Горхад поднял щит.

— Ломать?

— Не сейчас, — сказал Скорняков.

Горхад показал краем щита на французские рамы.

— Идут к дороге.

Скорняков посмотрел на расстояние между ними и рамами.

— Когда придут — ломай. Сейчас держим дорогу.

Горхад кивнул.

Французы не пришли.

Рамы развернули в другую сторону, против прусской пехоты, которая пыталась выйти из-за деревьев. Красная полоса ушла туда. Даня видел, как строй ломается.

Не из-за магии как таковой. Люди просто не знали, что делать с огнём, который бежит по мокрой земле.

Вал сказал:

— Могу попробовать сбить.

— Чем?

— Ветром.

— Сколько?

— Не знаю.

— Не пробуй.

Он посмотрел на Даню.

— Ты не командир.

— Знаю.

— Тогда почему говоришь?

— Потому что рядом дорога с ранеными.

Вал снова посмотрел на поле.

— Я не направлю сюда.

— А куда направишь?

— Туда.

Он показал на пустой участок за рамами.

— Если получится.

Скорняков спросил:

— Цена?

Вал пожал плечами.

— Усталость.

— Точно?

— Нет.

Остромыслов сказал из-за спины:

— В таком случае это не цена. Это предположение о цене.

Вал зло посмотрел.

— Хотите, не буду.

— Я хочу, чтобы вы не называли неизвестное известным.

— Даня вас испортил.

— Взаимно.

Вал всё-таки попробовал.

Не красиво.

Никакого вихря.

Он встал, вытянул обе руки, долго ничего не происходило. Потом дым над полем пошёл боком. Красная полоса дёрнулась, растеклась шире и на несколько секунд перестала двигаться вперёд.

Французские расчёты начали перетаскивать рамы. Этого времени пруссакам хватило, чтобы отойти за складку. Вал сел прямо в грязь.

Крови не было.

Только лицо стало серым. Мята увидела издалека.

— Его сюда!

— Я сам, — сказал Вал.

— Тогда сам сюда!

Он встал.

Дошёл.

Сел рядом с раненым Ромой.

— Сработало? — спросил игрок.

— Немного.

— Круто.

Вал не понял слова.

Рома закрыл глаза.

— Это хорошо.

— Нет, — сказала Мята. — Это значит «круто».

— А.

Она посмотрела на обоих.

— Замолчали.

* * *

Семнадцатого октября бой словно вдохнул.

Пушек стало меньше.

Люди ели.

Чинили.

Спали там, где падали. Даня проснулся на мешке овса и первые секунды не понимал, почему рядом лежит прусский барабан. Потом вспомнил, что ночью на нём перевязывали руку русскому артиллеристу.

Барабан был чистый.

Артиллериста увезли.

Остромыслов сидел у костра и переписывал список потерь.

— Ты спал?

— Да.

— Когда?

— Между тремя двадцатью и четырьмя десятью.

— Пятьдесят минут.

— Именно.

— Это не сон.

— Для протокола можно записать иначе.

Даня сел.

— Где Рома?

— У Мяты. Жив.

— Вал?

— Спит.

— Горхад?

— Там.

Урум сидел возле дороги и точил край щита ножом.

— Торум?

— Проверяет переезд.

— Ниш?

Остромыслов посмотрел на Даню.

— Это сложнее.

— Насколько?

— Она вчера продала австрийскому офицеру французский ремень, который до этого сняла с пленного.

— И?

— Сегодня французский пленный требует вернуть ремень.

— Естественно.

— Ниш утверждает, что пленному заплатили хлебом.

— Заплатили?

— Он говорит, что хлеб был за воду.

— А Ниш?

— Что вода была бесплатной.

Даня лёг обратно на мешок.

— Разбуди, когда война начнётся.

— Она идёт.

— Значит, позже.

* * *

Восемнадцатого всё началось снова и уже не остановилось. С утра земля дрожала непрерывно. Приказы приходили с опозданием.

Один штаб требовал направить Каменных к мосту. Другой — оставить на переездах. Третий вообще не знал, что Каменные существуют, и прислал бумагу «выделить русскую инженерную команду особого состава».

Торум прочитал перевод.

— Мы?

— Вы, — сказал Даня.

— Русские?

— Сегодня — да.

Торум подумал.

— Дорого.

Ниш услышала.

— Я говорила.

К полудню переезд справа разбили. Не прямым попаданием. Сначала одно колесо тяжелой повозки ушло в размокший край. Люди начали объезжать. Земля просела. Потом батарея попыталась провести орудие рядом, и вся кромка канавы поехала вниз.

Торум посмотрел.

— Новый.

— Сколько?

— Час.

— У нас нет часа.

— Тогда плохой. Полчаса.

— Что значит плохой?

— Потом сломается.

— После чего?

— После войны.

— Подходит.

Каменные работали вместе с русскими и прусскими сапёрами. Никто уже не спрашивал, кто из них кто. Даня таскал брёвна первые десять минут, пока Мята не поймала его.

— Ты зачем?

— Помогаю.

— У тебя плечо после плена до сих пор тянет.

— Уже нет.

Она нажала пальцами.

Даня выругался.

— Уже да.

— Иди к спискам.

— Ненавижу тебя.

— Встанешь в очередь.

Он ушёл.

На дороге было хуже. В сторону города шли раненые. От города — боеприпасы.

Навстречу обоим — свежая пехота. Красно-белый крест Лин стал почти важнее флагов. Его понимали там, где не понимали слов.

Даня увидел Рому.

Тот шёл с перевязанной рукой рядом с санитарной телегой.

— Ты почему не лежишь?

— Могу идти.

— Мята разрешила?

— Нет.

— Тогда обратно.

— Даня.

— Что?

Рома посмотрел на поле.

— Я вчера думал нажать.

— Знаю.

— Реально думал.

— Это тоже знаю.

— Сегодня не хочу.

— Хорошо.

— Но если нас сейчас накроет…

— Рома.

— Я просто говорю.

— Не говори мне заранее то, что сам не решил.

Игрок хотел ответить.

Не успел.

Где-то впереди закричали. Потом люди побежали назад. Не отступление всей линии.

Один кусок.

Через дым показалась французская конница.

Слишком близко.

Скорняков заорал:

— Повозки с дороги! Урумы вперёд!

Горхад уже шёл.

Щиты встали не стеной из легенды.

Криво.

Между ними были промежутки, кто-то не успел, один урум поскользнулся на глине и выругался. Русские стрелки встали за ними. Французские всадники увидели странный строй и не остановились.

Первый выстрел пришёл слишком рано.

Второй лучше.

Лошадь впереди упала. Следующие пошли в стороны. Горхад принял удар сабли на щит и ударил не всадника — коня по узде, разворачивая голову. Всадник пролетел мимо.

Рома стоял у телеги.

— Назад! — крикнул Даня.

Он не слышал.

Или не хотел.

Один француз прорвался между щитами. Рома поднял пистолет левой рукой.

Выстрелил.

Промахнулся.

Француз поехал на него. Даня увидел, как Рома снова смотрит чуть вправо.

Туда.

На то, чего здесь не было ни у кого кроме него.

— Не надо!

Рома поднял здоровую руку. Пальцы коснулись пустоты. Свет пришёл мгновенно.

Белый столб.

Лошадь француза шарахнулась.

Всадник упал.

Рома исчез.

На грязи остался серый камень и пистолет.

Даня сделал шаг.

Кто-то ударил его в плечо.

Горхад.

— Потом.

Он сунул Дане щит.

Сам поднял топор.

Конница ещё была рядом. Даня держал щит, который весил как дверь.

Бой продолжился.

* * *

Камень подняла Мята.

Не Даня.

Она пришла позже, когда дорогу отбили и французская конница ушла. Рядом с серым камешком лежал пистолет.

— Он нажал, — сказал Даня.

Мята присела.

— Видел?

— Да.

— Точно?

— Руку поднял. Смотрел туда же, куда вчера.

Она взяла камень через ткань.

— Значит, нажал.

— Значит, что?

Мята не ответила сразу. Потом сунула камень в отдельный мешочек.

— Значит, нажал.

И всё.

Даня не спорил.

Через час исчез второй.

Его звали Тихий.

Не прозвище игрока — так его называли в отряде, потому что настоящее имя никто не успевал услышать с первого раза, а он не любил повторять. Он был возле разбитого переезда с Каменными. Снаряд ударил в телегу.

Двух русских убило.

Торума сбило с ног.

Тихий стоял рядом.

Когда дым ушёл, его уже не было. Никто не видел руки. Никто не видел иконки.

Камень нашли между щепками.

Даня спросил троих.

Один видел свет.

Второй видел только белое пятно. Третий был уверен, что игрок кричал. Что именно — не помнил.

Мята положила второй камень в другой мешочек.

— Этот?

— Не знаю.

— Вот.

— Что?

Она посмотрела на него.

— Разница.

* * *

К вечеру союзные линии пошли вперёд. Особому отряду не приказали идти в город.

И правильно.

Они держали дорогу.

Чинили переезд.

Вытаскивали людей.

Горхад потерял второй щит. Торум работал с разбитой скулой и не позволял Мяте зашивать, пока не поставят последнюю балку.

Кузнец нашёл французскую раму огненного устройства уже брошенной. Осмотрел, потребовал телегу и сорок минут ругался с прусским офицером, который хотел отправить находку в свой штаб.

Остромыслов достал бумагу о статусе Особого отряда.

Пруссак прочитал.

Потом ещё одну бумагу. Потом позвал старшего. Через час раму погрузили под совместную опись.

— Фон Эйхен будет счастлив, — сказал Даня.

— Почему?

— Его бумага теперь работает на магическую контрабанду.

Остромыслов поправил очки.

— Военную трофейную опись.

— Конечно.

— Формулировки имеют значение.

— Поэтому я и боюсь.

Ночью над городом стоял красный свет пожаров.

Пушки ещё били.

Даня сидел возле телеги и пытался отмыть с рук грязь. Вода сразу стала чёрной. Ниш пришла, положила рядом кусок хлеба.

— Ешь.

— Не хочу.

— Тогда я съем.

— Ешь.

Она не взяла.

— Ключник.

— Что?

— Рома нажал?

— Да.

— Сам?

— Да.

— Тихий?

— Не знаю.

Ниш кивнула.

Больше ничего не спросила. Это пугало сильнее её обычной болтовни.

* * *

Девятнадцатого утром стало ясно, что французы уходят. Не по одному знаку.

По сотне.

Стрельба сместилась.

По дороге пошли пленные. С другой стороны потянулись союзные части, которые вчера ещё стояли далеко. В город отправили людей разбирать завалы и выводить раненых.

Особому отряду разрешили войти только после полудня.

Даня не хотел.

Вошёл.

Лейпциг оказался не «Битвой народов».

Он оказался улицами.

Дверями без стёкол.

Лошадью, лежащей у стены. Женщиной, которая мыла ступени перед домом, хотя по ним каждые пять минут проходили солдаты. Французским барабанщиком лет двенадцати, который сидел у колодца и не понимал, кому теперь принадлежит.

Мята остановилась возле двора, куда свозили раненых.

— Я здесь.

— Мы дальше.

— Знаю.

Она сняла с телеги свой лекарский ящик. Под ним лежал другой.

Маленький.

Деревянный.

Даня узнал.

— Камни?

— Да.

— Зачем с собой?

— Потому что вчера стало два новых.

Она села на край телеги.

Открыла.

Внутри лежали мешочки.

Не все одинаковые.

Некоторые подписаны.

СУРОК.

Пять — только номером и местом после Бородина. Один — БЕРЕЗИНА. НЕ НАШ.

Теперь ещё два.

РОМА. ВИДЕЛИ НАЖАТИЕ.

ТИХИЙ. НЕИЗВЕСТНО.

Мята высыпала камни на сложенную ткань.

Серые.

Обычные.

Девять.

Она пересчитала.

Потом ещё раз.

— Девять.

Даня стоял рядом.

— Камней.

— Да.

— Игроков осталось девять.

Мята посмотрела на него.

— Это совпало.

— Знаю.

— Не делай из этого правило.

— Не буду.

Она собрала камни обратно. Рядом по улице прошли прусские солдаты. Один увидел Горхада и кивнул ему, как знакомому. Горхад кивнул в ответ.

Ни один не остановился. В городе звонил колокол. Кто-то кричал о победе.

Мята закрыла ящик.

— Девять, — повторила она.

На этот раз Даня не понял, про кого.

Глава 3. ЧЕСТНЫЕ УСЛОВИЯ

В начале ноября Хартли нашёл Даню не в штабе, а во дворе бывшего саксонского дома, который союзники превратили в штаб. Уже это было подозрительно.

Штаб жил в бывшем саксонском доме, где на первом этаже пахло мокрой шерстью, свечным салом и чернилами, а на втором каждый свободный стул считался должностью. Даню туда вызывали утром: объяснить происхождение французской огненной рамы, ещё раз подписать лейпцигскую опись и выслушать, почему слово «неизвестно» нельзя ставить в графе «назначение предмета» три раза подряд.

К полудню он сбежал во двор.

Там Кузнец спорил с прусским оружейником над медной тягой, Горхад менял ремень на щите, а Ниш продавала кому-то пуговицы, которые, по её словам, совершенно случайно оказались французскими.

— Граф Безухов.

Голос Даня узнал раньше, чем обернулся.

Эдвард Хартли стоял у конюшни в сером дорожном сюртуке и держал цилиндр под мышкой. Пять лет назад он приехал в имение «собирать древности». Сейчас на груди у него висел пропуск союзного штаба, а за спиной не было ни одного ящика с курганной пылью.

— У вас всё-таки закончились курганы? — спросил Даня.

Хартли улыбнулся.

— Нет. Просто война оказалась ближе.

— Сочувствую вашей науке.

— Она переживёт. Если позволите, я рад видеть вас живым.

— Это взаимно. Особенно учитывая, что в прошлый раз вы забыли сообщить, кем работаете.

— Я говорил: путешественник.

— Это не работа.

— В Англии иногда работа.

Он снял перчатку и протянул руку.

Даня пожал.

Хартли всё так же был худ, аккуратен и смотрел на человека так, будто разговор уже шёл минут десять, просто собеседник поздно подключился.

— Вы здесь официально? — спросил Даня.

— Настолько, насколько это возможно при четырёх союзных штабах. Наблюдатель при британской миссии.

— За чем наблюдаете?

— За войной.

— Конечно.

— И за погодой. Отвратительная.

Вот это Даня тоже помнил. Хартли уходил от прямых ответов через погоду ещё тогда, когда Поляна была тайной нескольких десятков людей. Ниш появилась рядом бесшумно.

Посмотрела на Хартли. Потом на его карманы.

— Левша, — сказала она.

Хартли поднял бровь.

— Вы меня помните.

— Карманы помню.

— Ниш.

— Что?

— Не надо.

— Я ничего.

— Именно поэтому заранее.

Хартли тихо рассмеялся.

— Она стала лучше говорить по-русски.

— Вы тоже.

— Приходится следить за конкурентами.

Фраза была лёгкая. Почти шутка. Ниш перестала смотреть на карманы.

* * *

Остромыслов встретил Хартли без радости и без удивления. Хуже было то, что удивляться ему Остромыслов уже перестал.

— Господин Хартли.

— Господин Остромыслов.

— Позвольте уточнить ваш официальный статус.

— Наблюдатель при британской миссии.

— Цель визита к графу Безухову?

— Обед.

— Я спрашиваю для протокола.

— Тогда обед с графом Безуховым.

Остромыслов записал.

Даня заглянул в блокнот.

— Ты это всерьёз?

— Совершенно.

Хартли снял перчатки.

— Если это создаёт неудобство, я могу пригласить графа в британскую миссию.

— Тогда мне придётся записать визит туда.

— Понимаю. Обед здесь экономит чернила.

Остромыслов посмотрел на него поверх очков. Хартли сел к столу.