Экспедиция

Виталий Старый

Экспедиция

Глава 1. ДОРОГА УЖЕ ЗНАЕТ

К марту 1813 года Даня научился отличать три вида дорог. Русская дорога обещала яму заранее: колея темнела, лошадь напрягалась, возница ругался ещё до удара. Польская могла выглядеть ровной и через полверсты внезапно исчезнуть под водой.

Прусская была хуже обеих.

Она была хорошей.

По ней слишком удобно ехалось и поэтому всё время казалось, что сейчас обязательно случится что-нибудь другое.

— Опять смотрите, — сказал Остромыслов.

Даня оторвался от обочины.

— Куда?

— На дорогу.

— Она подозрительная.

— Позвольте уточнить: дорога подозрительна тем, что по ней можно ехать?

— Именно.

Остромыслов записал что-то в маленький блокнот.

— Что ты пишешь?

— Ничего.

— Покажи.

— Нет.

— Значит, про меня.

— Не обязательно всё, что я от вас скрываю, относится к вам.

Это было почти обидно.

Впереди колонна растянулась на добрую версту. Русская пехота ушла дальше по большой дороге ещё утром. Особый отряд держался отдельно: два десятка урумов Горхада, пятеро Каменных с двумя тяжёлыми телегами инструмента, одиннадцать игроков, четыре русские санитарные повозки, ремесленная телега Кузнеца, штабная коляска Остромыслова и столько мелкого имущества, что Даня перестал понимать, где заканчивается военная часть и начинается странствующая ярмарка. Десятерых Даня знал ещё по прошлой кампании. Одиннадцатый пришёл через Поляну уже после Рождества — один, злой от холода и уверенный первые полчаса, что его просто забросило на новый сезон.

Ниш утверждала, что ярмарка начинается с неё. Она ехала на своей мохнатой лошади вдоль обоза и уже третий раз за утро пыталась купить дорожный столб.

— Он не продаётся, — сказал Даня.

— Всё продаётся.

— Это государственный столб.

— Государство далеко.

— Пруссия прямо под тобой.

Ниш посмотрела вниз.

— Земля.

— Государственная.

— Тогда дорого.

Она отстала к Каменным, оставив столб в покое.

На ближайшем указателе было написано что-то по-немецки. Даня мог прочитать буквы, но слово ни о чём не говорило. После восьми лет, прошедших для Дани с того утра 1805 года, мир, когда-то казавшийся ему учебником, уже почти успокаивал своей неизвестностью.

Ни знакомого эпизода.

Ни конспекта.

Ни готового продолжения. В Слободе на последней странице старой тетради осталось: 1813. НЕ ЗНАЮ. И это было честнее всего, что он записывал за последние годы.

Ночью перед выездом он снова ходил на Поляну. Снег там уже затоптали караульные. Надпись ДАНЯ, ТЫ ТУТ? исчезла ещё днём: мороз отпустил, верхний слой осел, потом пошёл мелкий снег. Данин ответ тоже пропал. Стрекота больше не было.

Он ждал до тех пор, пока Игнат не пришёл с фонарём и не сообщил, что сапоги промокают быстрее, чем устанавливается связь с иными мирами. После этого Даня ушёл. Теперь между ним и Поляной лежало уже несколько сотен вёрст, а каждый сухой щелчок ветки всё равно заставлял голову поворачиваться.

Ниш догнала снова.

— Ключник.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала.

— Сэкономил время.

— Там люди.

Она показала вперёд.

На дороге действительно стояли люди. Не солдаты. Селяне — человек десять, может двенадцать. Старик с шапкой в руках, две женщины, мальчишки. Они не загораживали путь. Просто ждали на краю. Первым их увидел Горхад.

Урумы шли пешком, несмотря на предложенных им лошадей. Часть лошадей их боялась, часть урумов считала верховую езду неудобной глупостью, и спор быстро потерял практический смысл. Когда Горхад приблизился, старик попятился. Одна женщина перекрестилась.

Мальчик шагнул вперёд. Его тут же дёрнули назад за ворот.

Горхад остановился.

Колонна за ним тоже.

— Не надо, — сказал Даня, подъехав.

Остромыслов был уже рядом.

— Что именно?

— Не знаю. Но не надо устраивать переговоры посреди дороги.

Старик заговорил по-немецки. Быстро. Даня понял два слова: русские и война. Остромыслов ответил на плохом французском.

Старик не понял.

Ниш попробовала по-польски. Женщина поняла одно слово и ответила ещё быстрее.

Получилось хуже.

Из хвоста колонны прискакал прусский связной — молодой лейтенант, которого прикомандировали к русскому штабу два дня назад. Он выслушал селян, повернулся к Остромыслову.

— Они спрашивают, правда ли это ваши люди.

— Какие именно? — спросил Остромыслов.

Лейтенант посмотрел на Горхада.

— Эти.

Горхад перевёл взгляд на Даню.

— Люди?

— Он про службу.

Лейтенант торопливо сказал:

— Я не хотел обидеть.

— Он не обиделся, — ответил Даня. — Пока.

Остромыслов снял перчатку, достал блокнот.

— Спросите, почему они ждут.

Лейтенант перевёл.

Старик заговорил снова.

— В соседней деревне сказали, что с русской армией идут чёрные великаны, каменные люди и маленькие демоны. Они хотели увидеть.

Ниш расправила плечи.

— Маленькие кто?

Даня не стал переводить.

— Откуда соседняя деревня узнала?

Лейтенант спросил.

Старик ответил и показал назад.

— От торговца. Торговец слышал в городе.

Остромыслов медленно закрыл блокнот.

— В каком городе?

Ответ занял полминуты. Город оказался в двух переходах впереди. Особый отряд ещё не был там.

— Отлично, — сказал Даня.

Остромыслов посмотрел.

— Я знаю.

— Что?

— Слово.

— И что теперь?

— Теперь ничего. Мы получили факт.

— Что слухи ездят быстрее нас?

— Что секретность закончилась раньше, чем нам официально сообщили.

Ниш фыркнула.

— Я говорила.

— Ты говорила, что за показ Горхада надо брать деньги.

— Тоже правильно.

Горхад тронул Даню за сапог двумя пальцами.

— Идём?

— Идём.

Он посмотрел на селян.

— А они?

Горхад пожал плечами.

— Смотрят.

И пошёл.

Селяне расступились.

Никто не кричал.

Никто не бросил камень. Когда проходили Каменные, один мальчик всё-таки убежал к дому. Через минуту вернулся с отцом. Слух, который Остромыслов пытался догнать бумагами, уже стоял вдоль дороги и ждал.

* * *

На бумаге всё решилось к полуночи. С хлебом — только утром. Городской подрядчик, поставлявший гарнизону муку и мясо, пришёл с книгой расходов и сразу положил палец на строку, где стояло число людей Особого отряда.

— Здесь русские, — перевёл фон Эйхен. — Здесь прусские. Здесь возчики. Остальные где?

Остромыслов показал вчерашнее свидетельство. Подрядчик прочёл. Потом перечитал.

— Это про размещение.

— И про довольствие, — сказал Остромыслов.

— Нет цены.

— Цена военного пайка.

Подрядчик покачал головой.

— Военный паёк платит военная касса за людей в списке. Этих нет в списке.

Ниш, сидевшая на мешке с овсом, шепнула:

— Хороший человек. Всё понимает.

— Молчи.

— Я хвалю.

Горхад стоял у двери склада. Он, похоже, понял только то, что завтрак задерживается.

Фон Эйхен забрал книгу у подрядчика, просмотрел две страницы и спросил:

— Если магистрат гарантирует оплату разницы?

— За какой срок?

— Три дня.

— Пять.

— Четыре.

Ниш оживилась.

— Я могу.

Все посмотрели на неё.

— Нет, — сказал Даня.

— Дешевле сделаю.

— Именно поэтому нет.

В итоге магистрат внёс отдельную строку: временно прикомандированные иностранные и нечеловеческие чины получают тот же паёк, что союзный нижний чин, до определения постоянного статуса; разницу между военной ставкой и городской ценой делят русская касса и город.

Подрядчик потребовал две печати.

Остромыслов дал три.

— Зачем третья? — спросил Даня.

— Чтобы он перестал находить причины.

Подрядчик нашёл ещё одну.

— Караул.

— Что караул?

— Если они едят как военные, они стоят караул?

Фон Эйхен посмотрел на Горхада.

Горхад понял слово.

— Стою.

— Нет, — сразу сказал Даня. — Ты не обязан доказывать право на хлеб.

Горхад нахмурился.

— Караул нужен?

Фон Эйхен ответил через Даню:

— Нужен. Но не для доказательства. У нас не хватает людей на склад.

Горхад подумал.

— Тогда стою.

Остромыслов вписал его смену в общий караульный лист, а не отдельной припиской.

Через час русский часовой и Горхад сменяли друг друга у одних ворот. Первый пытался объяснить уруму, что ночью нельзя пускать даже офицера без записки. Горхад выслушал перевод, постучал пальцем по прикладу и сказал:

— Без бумаги — нет.

Остромыслов закрыл лицо ладонью.

— Что? — спросил Даня.

— Ничего. Просто мы очень быстро распространяем худшие стороны цивилизации.

К полудню спор о хлебе кончился. На складе стало на четыре мешка меньше, в городской книге — на одну новую строку больше.

* * *

К полудню начался дождь. Холодный, мелкий, почти снег.

Он промочил верх шинелей, превратил обочины в кашу и очень быстро доказал, что хорошая прусская дорога тоже умеет портиться, если по ней пропустить несколько тысяч человек, орудия и обозы.

Особый отряд догнал русскую батарею на подъёме. Одно орудие застряло. Лошади били копытами, солдаты толкали колёса, унтер кричал так, будто громкость могла добавить тяги.

Торум остановился.

Посмотрел.

— Плохо.

— Дорога? — спросил Даня.

— Колесо.

Он подошёл к пушке, присел, потрогал ступицу. Русский унтер хотел возразить, увидел размер Торума и передумал. Через пять минут Каменные подложили под колесо две короткие балки, разгрузили часть ящиков с передка и вытолкнули орудие на твёрдое.

Торум постучал по ступице.

— До города.

— А дальше?

— Менять.

Унтер перекрестился.

— Спасибо, братцы.

Один Каменный посмотрел на него.

— Брат?

Даня не успел вмешаться. Унтер хлопнул себя по груди.

— Ну… товарищ.

Каменный подумал.

— Товарищ.

Остромыслов записал.

— Не надо, — сказал Даня.

— Это не про вас.

— Ещё хуже.

Дождь продолжался.

К вечеру у двоих урумов начала промокать обувь. Один из игроков кашлял. На последней санитарной повозке лопнул ремень крепления. Кузнец обменял у прусского обозника три русские иглы на кусок кожи и потом двадцать минут ругался, потому что кожа оказалась сырой.

Ниш обменяла ту же кожу обратно на четыре иглы. Кузнец долго смотрел на неё.

— Как?

— Язык.

— Какой?

— Правильный.

— Ты не знаешь немецкий.

— Он не знает мой. Равные условия.

К ночи дошли до небольшого силезского городка. У ворот их уже ждали.

Не толпа.

Хуже.

Чиновники.

Даня увидел стол, фонарь, три списка и человека в прусском мундире и сразу понял, что ночлег будет долгим. Майор представился как Фридрих фон Эйхен, квартирмейстер союзного командования. Высокий, сухой, лет сорока с небольшим. Говорил по-французски аккуратно, без удовольствия. На Даню посмотрел один раз, на Горхада — два, на Торума — четыре.

Потом открыл список.

— Пехота русская — сто восемьдесят семь человек.

— Не наша, — сказал Остромыслов. — Прошла раньше.

— Кавалерия — шестьдесят четыре.

— Тоже не наша.

Майор перевернул страницу.

— Ваше формирование указано отдельно. Русские военнослужащие — по приложению. Одиннадцать… лиц, называющих себя игроками, двадцать…

Он остановился.

Остромыслов ждал.

— Урума, — подсказал Даня.

— Урума. Пять… Каменных.

— Пять, — сказал Торум.

Фон Эйхен вздрогнул: он не ожидал, что Каменный понимает.

— Пять, — повторил он и исправил цифру. — И четыре…

Ниш шагнула к столу.

— Четыре что?

Майор посмотрел на бумагу.

— Гоблинов.

— Пять.

— В списке четыре.

— Я была за хлебом.

— Когда составляли список?

— Не знаю. Значит, пять.

Фон Эйхен посмотрел на Остромыслова.

— Это ваш офицер?

— Нет.

— Переводчик?

— Нет.

— Торговец?

— Да, — сказала Ниш.

— Нет, — одновременно сказал Остромыслов.

Ниш повернулась.

— Эй.

— Вольная разведчица при Особой экспедиции.

— И торговец.

Остромыслов не спорил. Майор сделал новую пометку.

— Затруднение с размещением.

— Какая? — спросил Даня.

— Для русских военнослужащих казармы приготовлены. Для господ офицеров — квартиры. Для обоза — двор за южными воротами, навесы и конюшни.

Он посмотрел на Горхада.

Потом на Торума.

— Для этих людей у меня распоряжений нет.

Остромыслов ответил очень спокойно:

— Они входят в состав Особого отряда.

— В русском составе.

— Союзного русского формирования.

— В прусских ведомостях такой категории нет.

— Теперь есть возможность завести.

Фон Эйхен поднял взгляд.

— Я не могу завести военную категорию на городском постое.

— Тогда используйте существующую для союзных частей.

— Она относится к солдатам.

Горхад всё ещё стоял под дождём. Вода стекала с края его щита.

Даня сказал:

— Они солдаты.

Майор не стал спорить сразу. Это понравилось Дане больше, чем если бы тот начал объяснять про чудовищ.

— У них есть чины?

— У части.

— Прусские?

— Нет.

— Русские?

— Не в вашем смысле.

— Жалованье по русской ведомости?

Остромыслов открыл папку.

— Урумы получают снабжение и денежное содержание по отдельной статье. Каменные работают по договору. Ниш…

Он посмотрел на неё.

— Не надо, — сказала Ниш.

— Ниш получает деньги, когда удаётся доказать, что она не получила их дважды.

— Один раз было.

— Три.

— Один раз поймали.

Фон Эйхен потёр переносицу.

— Господа, у меня нет полномочий решать, являются ли эти… союзники военнослужащими.

— А у меня нет полномочий позволять записать их имуществом обоза, — сказал Остромыслов.

Впервые лицо майора чуть изменилось.

— Я этого не говорил.

— Пока.

Даня посмотрел на Остромыслова. Тот не повернул головы.

Дождь усилился.

За воротами стояла колонна.

Лошади мёрзли.

Люди тоже.

— Сколько времени займёт решение? — спросил Даня.

Фон Эйхен посмотрел на часы.

— Если послать запрос в штаб — до завтра, возможно до послезавтра.

— Ночевать им где?

— За южными воротами есть обозные навесы.

Горхад сказал по-русски:

— Лошади.

— Что? — спросил майор.

— Он говорит, это для лошадей.

— Там ночуют обозные команды.

— Люди, которые отвечают за лошадей, — перевёл Даня. — Не лошади.

Майор сжал губы.

— Граф, я не желаю никого оскорблять. У меня есть город на три тысячи жителей, через который ежедневно проходит армия. Сегодня прибыло семьсот человек сверх ведомости. У меня нет свободной казармы. Есть склад, две школы, ратуша и госпиталь, который уже заполнен.

— Вот. Это уже другой разговор.

Фон Эйхен нахмурился.

— Какой?

— Не про то, кто считается человеком. Про то, где реально есть крыша.

Остромыслов чуть повернул голову к Дане.

Даня заметил и продолжил:

— Покажите склад.

* * *

Склад оказался старой таможней у городской стены. Крыша не текла только в половине здания. Пол был каменный. Два окна выбиты. В углу лежали пустые бочки, от которых пахло солью и чем-то рыбным.

Ниш вошла первой.

— Плохо.

— Бесплатно, — сказал Даня.

— Тогда лучше.

Торум постучал костяшками по стене.

— Стоит.

— Это высокая оценка?

— Стоит.

Горхад осмотрел дверь.

— Узкая.

— Ты пройдёшь?

Он прошёл боком.

— Пройду.

Фон Эйхен стоял у входа и явно ожидал отказа.

Остромыслов спросил:

— Чья собственность?

— Городская. Сейчас не используется.

— Вода?

— Колодец через площадь.

— Печь?

— Нет.

— Дрова?

— По норме воинских частей — да. По норме обоза — меньше.

— А по норме людей, которых нет в вашей ведомости?

Майор посмотрел на него.

— Именно это я пытаюсь выяснить.

Остромыслов достал бумагу.

Не готовую.

Чистую.

— Тогда выясним здесь.

Фон Эйхен рассмеялся один раз. Не весело. Скорее от усталости.

— Вы хотите создать право постоя на складе?

— Я хочу, чтобы сегодня ночью люди не спали в грязи из-за отсутствующей графы.

— И завтра эта бумага окажется в каждом русском обозе.

— Возможно.

— А послезавтра ко мне придут калмыки, башкиры, казаки, ваши Каменные, ещё кто-нибудь, кого я пока не умею представить, и каждый потребует отдельную статью.

— Тогда вам потребуется более широкая ведомость.

Даня отвернулся, чтобы не засмеяться.

Фон Эйхен заметил.

— Граф, вы находите это забавным?

— Нет. Я просто давно знаю Илью Сергеевича.

Остромыслов уже писал. Заголовок вышел длинным.

Временное свидетельство о размещении лиц Особого отряда Российской императорской армии при союзном постое.

— «Лиц»? — спросил Даня.

— Есть предложение лучше?

Он посмотрел на Горхада. Горхад пожал плечами.

— Крыша.

— Именно.

В бумаге не было слов «военнослужащие» и «собственность».

Было: состоят при российском Особом отряде; находятся под русским военным начальством; получают продовольствие по русской ведомости; при союзном постое размещаются как лица при действующей части; оружие сохраняют при себе; городской караул не вправе изымать его без совместного решения русского и прусского офицера.

Фон Эйхен прочитал.

— Последний пункт невозможен.

— Почему?

— Вооружённые иностранцы в городе подчиняются коменданту.

— Тогда совместное решение коменданта и русского начальства.

— Если человек нарушит порядок?

— Арестовать до выяснения.

— С оружием?

— Если угрожает — разоружить.

— Это уже разумнее.

Остромыслов переписал строку. Даня наблюдал, как рождается кусок права, который утром не существовал.

Без сената.

Без министра.

Под дырявой крышей, рядом с рыбными бочками. И всё потому, что Горхад не помещался в графу. Фон Эйхен дошёл до продовольствия.

— Русская ведомость у вас где?

— Здесь.

Остромыслов достал вторую бумагу.

— Подпись?

— Полковник Скорняков.

— Он не здесь.

— Его подпись здесь.

Майор изучил.

— Печать?

— Здесь.

— Копия?

— Две.

— Почему две?

— Я вас ещё не знал.

Фон Эйхен впервые улыбнулся.

Совсем немного.

— Вы неприятный человек, господин советник.

— Для протокола: статский советник.

— Это улучшает дело.

— Нет.

Они подписали.

Потом понадобилась ещё подпись городского магистрата. Потом оказалось, что магистрат не хочет принимать формулировку об оружии. Потом бургомистр потребовал поручительство за возможный ущерб складу.

Ниш спросила, считается ли ущербом запах рыбы.

Переводить не стали.

К полуночи на складе горели две железные жаровни. Каменные закрыли выбитые окна досками. Урумы развесили мокрые вещи. Русские санитары устроили в сухом углу двух кашляющих игроков и одного прусского солдата, которого принесли с дороги с вывихнутой ногой.

Майор фон Эйхен увидел его, когда пришёл проверить караул.

— Это наш.

Мята даже не подняла головы.

— Нога тоже ваша?

Он не понял.

Даня перевёл мягче:

— Она спрашивает, заберёте ли вы его сейчас.

— Если можно.

— Нельзя, — сказала Мята. — Я вправила. Пусть полежит до утра.

Майор посмотрел на пруссака.

Тот спал.

— Хорошо.

Мята подняла голову.

— В смысле, согласен?

— Да.

— Тогда хорошо.

Остромыслов что-то записал.

Мята заметила.

— Если там про меня, сожгу.

— Не про вас.

— Все сегодня так говорят.

* * *

Утром бумага понадобилась раньше завтрака. Городской караул пришёл менять пост и отказался пропускать Ниш обратно на склад. Она ходила за хлебом.

Разрешение на выход было. Разрешения на вход — нет.

— Это лучшее государство, — сказала Ниш, стоя на площади с мешком булок. — Оно защищает мои вещи от меня.

Караульный не понимал русский, но по интонации догадался, что его хвалят не полностью. Даня пришёл через пять минут. Остромыслов — через три.

Фон Эйхен — через десять. Потом явился бургомистр в меховой шапке.

Через четверть часа временное свидетельство получило приложение: перечисленные лица могут перемещаться между местом постоя и расположением своей части по жетону или русской служебной записке.

— Жетон, — сказала Ниш. — Хочу жетон.

— Нет, — ответил Остромыслов.

— Почему?

— Ты его продашь.

— Тогда два.

Фон Эйхен смотрел на неё, потом на Остромыслова.

— Она правда разведчица?

— К сожалению.

— Хорошая?

Остромыслов подумал.

— К сожалению.

Ниш довольно взяла мешок и прошла внутрь. На улице уже собирались люди.

Не много.

Человек двадцать.

Смотрели.

Даня увидел мать с девочкой лет восьми. Девочка держала в руках половину круглой булки. Смотрела не на Ниш.

На Горхада.

Урум вышел из склада с мокрым щитом и остановился у телеги. Девочка шагнула к нему. Мать поймала её за плечо. Девочка что-то сказала.

Мать ответила резко.

Девочка вывернулась.

Пошла дальше.

На площади стало тише — не везде, только в том круге людей, которые уже заметили.

Горхад увидел её.

Девочка остановилась шагах в трёх.

Протянула хлеб.

Он не двигался.

Даня хотел сказать: возьми.

Не сказал.

Мать девочки была белая как полотно. Городской караульный держал руку возле ружья, но не касался. Ниш высунулась из двери.

Остромыслов перестал писать. Девочка ещё раз вытянула руку. Горхад медленно снял перчатку с правой руки.

Потом с левой.

Подошёл.

Хлеб он взял двумя руками.

Не откусил.

Не улыбнулся.

Просто держал.

Девочка спросила что-то.

Фон Эйхен перевёл тихо:

— Она хочет знать, вкусный ли.

Горхад посмотрел на хлеб. Отломил маленький кусок.

Съел.

Подумал.

— Хороший.

Даня перевёл.

Девочка засмеялась.

Её мать закрыла глаза. А потом всё снова зашумело: телеги, люди, приказ к выступлению, лошади, Ниш, которая уже объясняла кому-то цену лишних булок. Когда колонна выходила из города, Даня оглянулся.

У ворот стоял фон Эйхен. В руке у него была копия вчерашнего свидетельства. Вторая копия лежала у Остромыслова.

Третью, оказывается, успел сделать магистрат.

— Думаешь, пригодится? — спросил Даня.

Остромыслов убрал бумагу в папку.

— Уже пригодилась.

— Я про дальше.

— Дальше, Пётр Кириллович, у нас теперь есть прецедент.

— Ненавижу, когда ты радуешься таким словам.

— Я не радуюсь.

Впереди Ниш уже спорила с прусским обозником. Горхад шёл рядом с телегой. Половина булки лежала у него в сумке поверх перевязочного пакета.

Даня посмотрел на дорогу. По ней шли туда, где он больше не знал, что будет дальше.

Глава 2. ДЕВЯТЬ

Шестнадцатого октября слово «фланг» перестало что-либо объяснять. Фронт тянулся дальше, чем Даня мог увидеть даже с возвышения. С рассвета штабной офицер три раза показал им разные места. Первое было на карте.

Второе — на местности. Третье оказалось тем, куда Особый отряд в конце концов отправили.

— Это точно наш участок? — спросил Даня.

Остромыслов перечитал приказ.

— В настоящий момент — да.

— Успокоил.

— Я не ставил такой задачи.

Они стояли на дороге к востоку от Лейпцига, среди обозов, батарей и людей, которые говорили по-русски, по-немецки, по-французски и ещё на нескольких языках, которые Даня перестал пытаться угадывать. За низкими полями висел дым. Пушки работали уже больше часа, но гром приходил с разных сторон и ломал привычное ощущение, где находится бой.

На бумаге вокруг города сходились армии. На земле сходились телеги.

Одна прусская батарея не могла пройти, потому что дорогу заняли русские понтоны. Русские понтоны не могли свернуть, потому что в канаве лежала австрийская фура. Австрийскую фуру никто не вытаскивал, потому что лошади принадлежали другому подразделению, а его офицер куда-то уехал.

Торум посмотрел на это.

— Долго.

— Да, — сказал Даня.

Каменный показал на канаву.

— Поднять.

Через десять минут фура стояла на дороге. Через двадцать пруссаки прошли. Через полчаса какой-то русский полковник прислал записку с благодарностью «неизвестным сапёрам». Остромыслов сложил её в папку.