Двенадцатый год

Виталий Старый

Двенадцатый год

Глава 1. У СВОБОДЫ ЕСТЬ КАНЦЕЛЯРИЯ

К зиме выяснилось, что у свободы есть канцелярия.

Сначала Даня этого не заметил. В Слободе по-прежнему дымило из труб, Ниш по-прежнему умудрялась продать человеку его же вещь, а Скорняков по-прежнему считал любой предмет без номера личным оскорблением порядка. На въезде только поставили второй шлагбаум и маленькую будку, в которой сидел солдат с журналом.

Даня прошёл мимо неё трижды, прежде чем часовой решился его остановить.

— Ваше сиятельство.

— Что?

Солдат вытянулся.

— Из поселения будете?

Даня взглянул на дорогу. До ближайшей деревни было меньше двух вёрст. Он собирался проверить мост, который после ночного снега опять повело к ручью.

— Буду.

— Записать надо.

— Меня?

— Так точно.

— Куда?

Солдат показал журнал.

На развороте уже стояли имена: двое плотников, фельдшер, обозный, Вельд, которого писарь всё ещё упрямо записывал «Велтом», и Ниш — одной строкой, перечёркнутой три раза.

— А это почему? — спросил Даня.

Часовой глянул на запись.

— Вышла утром.

— И?

— Вернулась.

— Три раза?

— Четыре. Один раз через крышу. Господин полковник велел крышу за выезд не считать.

Даня оглядел будку, шлагбаум и дорогу.

— Разумно.

Солдат взял перо.

— Цель выезда?

— Мост.

Перо замерло.

— Какой?

— Деревянный.

— Я про цель.

— Посмотреть мост.

Часовой явно надеялся, что граф начнёт шутить и тем самым даст ему право не понимать приказ. Даня не помог.

— Срок возвращения?

— Через час.

— Сопровождение?

— Игнат.

Игнат, стоявший рядом с санями, чуть повернул голову.

— Я не еду.

— Почему?

— Вы не сказали.

— Теперь говорю.

— Я сапоги не взял.

— На тебе сапоги.

— Другие.

Часовой продолжал ждать.

Даня вздохнул.

— Без сопровождения.

— Нельзя.

— Что?

Солдат сглотнул.

— Хранителю Прохода за линию поселения без сопровождения нельзя.

— До моста две версты.

— Так точно.

— Я могу открыть проход между мирами, но не могу съездить к мосту?

Солдат подумал.

— Про проход в инструкции отдельно.

— Конечно отдельно.

Из будки выглянул второй часовой.

— Ваше сиятельство, господин полковник у себя.

Даня развернулся.

Игнат взял поводья.

— А мост?

— Пусть пока держится сам.

— Держится плохо.

— Спасибо, Игнат.

— Не за что.

Скорняков действительно был у себя.

Его кабинет находился в бывшем доме управляющего, который за два года успел стать штабом, складом карт, местом выдачи пропусков и единственной комнатой Слободы, где Ниш запрещалось появляться через окно отдельным приказом.

Приказ висел рядом с окном.

Ниш однажды дописала снизу: «ДВЕРЬ ДОРОГО».

Скорняков не стёр.

Сейчас полковник стоял над столом, на котором лежали три журнала, карта окрестностей и новый лист с печатью.

— Докладываю, — сказал он прежде, чем Даня успел начать. — Мост осмотрен утром. Левая опора просела на два вершка. Плотники отправлены.

— Я хотел посмотреть сам.

— Зачем?

— Потому что мост мой.

— Уже нет.

Даня остановился.

— В каком смысле?

Скорняков ткнул пальцем в карту.

— Дорога включена в обеспечение Особого поселения. Мост обслуживается комендатурой.

— Земля и ручей мои?

— Ваши.

— Доски?

— Пока ваши.

— А мост — уже нет.

— Так точно.

Даня сел без приглашения.

— Прекрасно.

Слово вышло по старой привычке. Он поморщился и сразу продолжил:

— Что ещё у меня теперь не моё?

Скорняков открыл первый журнал.

— Караулы — государственные. Склад серебра — под двойной описью. Поляна — особый объект. Северная дорога — под надзором. Выезд Хранителя — по уведомлению коменданта.

— По разрешению.

— По Положению — по уведомлению.

— Часовой меня не выпустил.

— Потому что вы без сопровождения.

— Значит, по разрешению.

Скорняков закрыл журнал.

— Хотите спорить со мной или ехать к мосту?

Даня подумал.

— Спорить.

— Тогда садитесь удобнее.

Он уже сидел.

Полковник придвинул ему лист с печатью.

— Это временная инструкция до утверждения постоянной.

— Сколько временная?

— Не знаю.

— Хорошее начало.

— Подписана Кречетовым.

— Плохое продолжение.

Скорняков не отреагировал.

В инструкции было восемнадцать пунктов. Даня дошёл до четвёртого и вернулся к первому.

«Лицо, состоящее в должности Хранителя Прохода, не оставляет пределов Особого поселения без уведомления коменданта и назначенного сопровождения».

— Назначенного кем?

— Мной.

— А если я не хочу сопровождение?

— Не назначу выезд.

— Значит, без него не выпускают. Это и есть разрешение.

— Нет. Сопровождение.

Скорняков сложил руки на груди.

— Граф. Я солдат. Если вам приятнее назвать это разрешением, называйте. Я всё равно поставлю двух человек.

Даня дочитал до восьмого пункта.

— «Поездки далее десяти вёрст согласуются с Особой экспедицией». Москва дальше десяти?

— Значительно.

— Значит, всё-таки разрешение.

— Согласование.

— Очень другое слово.

Скорняков посмотрел на него внимательнее.

— Собрались?

— Андрей будет там четыре дня.

Полковник ничего не сказал.

Это было одной из причин, почему Даня терпел его лучше многих чиновников. Скорняков никогда не спрашивал «зачем вам видеть друга», если ответ не относился к службе.

— Когда? — спросил он.

— Письмо пришло вчера. Если дороги не встанут — через девять дней он будет в Москве. Потом едет дальше.

— Подайте просьбу.

— Кому?

— Остромыслову.

— Он в Петербурге.

— Поэтому письмо.

Даня взглянул на окно.

Снег шёл спокойно, почти вертикально. По дороге за стеклом Горхад нёс на плече бревно, хотя рядом шли двое русских с пустыми руками и очень убедительно объясняли ему, что бревно предназначалось для телеги.

— Девять дней, — сказал Даня.

— Знаю.

— Сколько идёт письмо?

— Смотря дорога.

— И сколько идёт ответ?

— Смотря чиновник.

Даня снова посмотрел на бумагу.

— Дайте перо.

Скорняков подвинул чернильницу.

Просьба получилась короткой.

Потом Скорняков заставил переписать её длиннее.

Первый вариант звучал так:

«Прошу дозволить выезд в Москву сроком до четырёх дней по частному делу».

Полковник прочёл.

— Не примут.

— Почему?

— Частное дело.

— Оно и есть частное.

Скорняков постучал пальцем по первой строке.

— Поэтому не примут.

— А что написать?

— Причину.

— Увидеть друга.

— Это не причина для ведомства.

— Для меня причина.

Полковник вернул лист на край стола.

— Вы пишете ведомству.

Во втором варианте появилось: «для свидания с князем Андреем Николаевичем Болконским по семейным обстоятельствам».

Скорняков прочёл.

— Какие семейные обстоятельства?

— Никакие.

— Тогда зачем написали?

— Вы сказали написать причину.

— Не лгать.

— Я не умею правильно просить разрешения на собственную жизнь.

Полковник вернул лист.

— Учитесь.

На третьем варианте Даня сдался и написал правду: Андрей будет в Москве проездом, личная встреча не состоялась больше года, срок поездки ограничен, обязанности Хранителя на время отсутствия он готов передать по утверждённому порядку — если такой порядок вообще существует.

На последней строке Скорняков задержался.

— Не существует.

— Тогда полезный вопрос.

— Это задержит ответ.

— Зато узнаем.

— Вы хотите увидеть Болконского или улучшить Положение?

Даня отложил перо.

— Да.

Скорняков взял лист.

— Отправлю сегодня.

— Через кого?

— Курьером.

— Государственным?

— Так точно.

— За государственный счёт?

— Так точно.

Это немного улучшило настроение.

До обеда.

Потом пришёл Остромыслов.

Он въехал в Слободу с двумя санями бумаг.

Не с обозом, не со свитой, не с новым отрядом.

С бумагами.

На первых санях лежали три ящика. На вторых — два. Каждый был перевязан и опечатан.

Ниш встретила их у ворот.

— Что там?

Чиновник снял снег с рукава.

— Государственная тайна.

— Дорого?

— Чрезвычайно.

Она сразу заинтересовалась.

Остромыслов посмотрел на часового.

— Запишите: к ящикам гоблинку не подпускать.

Ниш возмутилась.

— Почему сразу гоблинку?

— Потому что вы уже спросили цену.

— Это интерес.

— Именно.

Даня вышел на крыльцо.

— Илья.

— Граф.

Остромыслов поднялся по ступеням, оглядел его с головы до ног и только потом снял перчатку.

— Вы здоровы?

— Это официальный вопрос?

— Пока нет.

— Тогда да.

Остромыслов раскрыл блокнот.

— Хорошо. Позвольте уточнить: вы сегодня пытались покинуть поселение без сопровождения?

— Быстро.

— Рапорт пришёл раньше меня.

— Я ехал к мосту.

— Я читал.

Он перевернул страницу.

— Мост в двух верстах.

— Две версты тоже расстояние.

— Вы специально так говорите?

— Как?

— Будто расстояние является государственным преступлением.

Остромыслов снял очки, вытер влажное стекло платком.

— Нет. Государственным затруднением являетесь вы.

Ниш, которая всё ещё крутилась возле ящиков, прыснула.

Остромыслов надел очки.

— Это не было шуткой.

— Поэтому смешно, — сказала она.

Игнат открыл дверь.

— В доме холодно станет.

Это оказалось самым убедительным аргументом. Все вошли.

Ящики содержали требования.

В буквальном смысле.

Первый — журналы для прибывающих.

Второй — формы расхода серебра.

Третий — бланки на перемещение «лиц иностранного происхождения особого свойства».

Даня прочёл эту строку дважды.

— Это про Горхада?

— В том числе.

— Он «особого свойства»?

— В предыдущей редакции было «необыкновенного вида».

— И кто спас документ?

— Я.

— Спасибо.

— Не благодарите. Остальные варианты были хуже.

Четвёртый ящик содержал книги для регистрации опытов Треффера и Вала.

Пятый оказался пустым.

Даня поднял крышку.

— А это?

— Для документов, которые вы будете отправлять обратно.

— Очень предусмотрительно.

— Кречетов просил шесть.

— Где шестой?

Остромыслов посмотрел в окно.

Снаружи Ниш тащила небольшой деревянный ящик к сараю.

Даня тоже посмотрел.

Они помолчали.

— Потом, — сказал Остромыслов.

— Разумно.

— Я этого не говорил.

Скорняков сел за край стола.

— Просьба графа ушла утром.

Илья повернулся.

— Какая просьба?

Даня объяснил.

Остромыслов слушал без записей.

Это насторожило сильнее блокнота.

— Девять дней? — спросил он.

— Уже восемь с половиной.

— Москва.

— Пока да.

— Частное свидание.

— Да.

— Без государственного поручения.

— Удивительно, но у меня иногда бывают дела без государственного поручения.

Илья прошёл к окну.

— Позвольте уточнить. Вы просите помощи или разрешения?

— Вот и я хотел понять.

— Тогда отвечу точнее. Помочь я могу. Разрешить — нет.

— Кто может?

— Формально Кречетов. В некоторых случаях министр. В вашем — вероятно, Кречетов.

— Вероятно?

— Положение новое.

— Великолепно.

Остромыслов посмотрел на него.

Даня провёл пальцем по краю пустого ящика.

— Хорошо. Что вы можете предпринять?

— Отправить второй запрос своим курьером и приложить заключение, что ваше отсутствие на несколько дней не создаёт непосредственной угрозы Проходу.

— Создаёт?

— Не знаю.

— А напишете?

— Что не располагаю данными о непосредственной угрозе.

Даня поднял голову.

— Это почти по-человечески.

— Не советую цитировать так в Петербурге.

Скорняков достал часы.

— Если курьер уйдёт до темноты, выиграем день.

— Полдня, — поправил Остромыслов.

— Полдня тоже время.

Илья кивнул.

— Составим.

Они составили.

Потом ещё одно приложение.

Потом перечень лиц, которые остаются при Проходе.

Потом отдельную бумагу о том, что Вал способен наблюдать шов, но не обладает полномочиями Хранителя.

На Горхаде остановились.

— Должность? — спросил Остромыслов.

— Воевода, — сказал Даня.

— Это его титул в Эйрдане.

— И здесь.

— В российских штатах такой должности нет.

Скорняков сказал:

— Начальник иноземной стражи.

Даня повернулся.

— Он согласился?

— Нет.

— Тогда почему?

— Исполняет.

Остромыслов записал.

— «Начальник иноземной стражи, именующий себя воеводой».

— Если покажете ему бумагу, он вас ударит.

Илья поднял перо.

— Это следует внести в примечание?

— Нет.

— Тогда не отвлекайте.

К вечеру просьба стала толщиной с небольшую брошюру.

Игнат принёс свечи.

Посмотрел на стол.

— Поедете далеко?

— Если бумаг станет ещё больше, никуда.

Игнат поставил подсвечник.

— Стало быть, не поедете.

Курьер уехал до темноты.

На следующее утро Даня пошёл к Поляне.

На этот разс сопровождением.

Двое солдат держались в двадцати шагах сзади и старательно делали вид, что гуляют. У одного ружьё было под полой шинели, отчего походка стала похожа на болезнь.

— Ближе идите, — сказал Даня.

Они приблизились.

— Теперь вы слишком близко.

Солдаты переглянулись.

— Ваше сиятельство…

— Хорошо. Как приказано.

У первой линии караула его записали.

Время выхода.

Цель.

Сопровождение.

У второй — снова.

— А обратно тоже? — спросил Даня.

— Так точно.

— Хорошо.

Часовой взял перо.

— Что хорошо?

— Ничего. Пишите.

Шов был почти таким же, каким Даня оставил его в начале зимы: тонкая лиловая черта между деревьями, спокойная настолько, что человеку без опыта можно было пройти рядом и увидеть только странный блик.

Но звук изменился.

Он услышал его раньше, чем дошёл до старого колышка Треффера.

Тк.

Пауза.

Тк-тк.

Пауза.

Пять быстрых щелчков.

Даня остановился.

Солдаты остановились тоже.

— Слышите?

Один прислушался.

— Ветер?

— Нет.

Второй снял шапку, будто ушам мешал мех.

— Ничего, ваше сиятельство.

Даня подошёл ещё на шаг.

Тк-тк-тк.

Теперь звук шёл не от деревьев. Он ощущался глубже, будто между щелчком и ухом не было расстояния.

Клавиши.

Слишком знакомый ритм.

Кто-то печатал быстро, останавливался, снова печатал.

Он вспомнил прошлую зиму.

«Кто там?»

Тогда звук сразу исчез.

Сейчас Даня молчал.

Внутри лиловой линии мелькнула вторая.

Тонкая, почти белая.

Погасла.

Щелчки ускорились.

Тк-тк-тк-тк-тк.

Остановились.

Один.

Ещё один.

Даня машинально начал считать интервалы.

На шестом заставил себя перестать.

Не код.

Не сообщение.

Пока не код и не сообщение.

За спиной хрустнул снег.

Остромыслов подошёл без шапки, держа её в руке.

— Вас искали.

— Кто?

— Я.

— Это менее страшно.

Илья встал рядом, но к шву не приблизился.

— Что вы наблюдаете?

— Слушаю.

— Что именно?

Даня подождал.

Тишина.

— Сейчас ничего.

— До моего прихода?

— Стрекот.

Остромыслов достал блокнот.

— Конечно.

— Частота?

— Не знаю.

— Продолжительность?

— Минуты две. Может, три.

— Слышали сопровождающие?

— Нет.

Илья поднял глаза на солдат.

Оба отрицательно качнули головами.

— Ранее бывало?

— Да.

— Когда впервые?

Даня не ответил сразу.

Баня. Тёплая кожа на морозе. Ниш с мокрыми волосами. Очень далёкий звук клавиатуры в мире, где клавиатур быть не должно.

— Ещё в прошлом году.

Перо остановилось.

— В отчётах нет.

— Потому что я не был уверен.

— А теперь?

Тк.

Остромыслов резко повернул голову к шву.

Даня сжал край рукавицы.

— Слышали?

Илья смотрел на линию.

— Что?

Щелчок не повторился.

— Ничего.

Остромыслов записал именно это.

«Ничего».

Даня заглянул через плечо.

— Очень полезный протокол.

— Зато точный.

— Вы мне не верите?

Илья закрыл блокнот.

— Я верю, что вы слышите звук. Это не одно и то же.

— Вот за это я вас иногда почти люблю.

— Не вносить в протокол?

— Особенно это.

Они пошли обратно.

На первом посту их записали снова.

Остромыслова тоже.

Он не возражал.

На пятый день пришёл первый ответ.

Скорняков принёс его сам и положил перед Даней без комментария.

В бумаге было шесть строк. Просьбу «оставить без удовлетворения до представления порядка замещения обязанностей Хранителя на время отсутствия».

Даня дочитал.

— То есть отказ.

— Так точно.

— Потому что порядка замещения нет.

— Так точно.

— А порядка нет потому, что его ещё не утвердили.

— Так точно.

Даня перевернул лист, будто на обороте мог оказаться здравый смысл.

Там было пусто.

— Илья отправил второй пакет.

— Знаю.

— Значит, теперь они рассмотрят вопрос, который сами же не решили.

— Так точно.

— Вам нравится эта фраза.

— Она точная.

Даня положил отказ рядом с письмом Андрея.

— Хорошо. Пусть лежит.

Скорняков не ушёл.

— Что?

— Ничего.

— Тогда почему стоите?

— Вы обычно ругаетесь дольше.

Полковник забрал перчатки со стола.

— Вот теперь похоже.

На шестой пришёл снегопад.

На седьмой дорогу занесло так, что даже Скорняков признал: выехать сейчас можно только с большим желанием умереть недалеко от собственного дома.

На восьмой день пришло письмо от Андрея.

Не из Москвы.

Из дороги.

«Пьер.

Ждать не смог. Дело кончено раньше. Еду в Лысые Горы.

Ты, кажется, опять находишь способ не приезжать вовремя даже тогда, когда виноват не ты.

Лиза передаёт, что это талант.

А.»

Даня прочёл письмо у окна.

Потом отложил.

Игнат стоял возле шкафа и перебирал дорожную одежду, которую приготовил ещё четыре дня назад.

— Убирай.

— Всё?

— Всё.

Игнат сложил второй сюртук.

— Не едете.

— Некуда.

— Добро.

Ни сочувствия.

Ни вопроса.

Он просто начал возвращать вещи на места.

Даня взял письмо снова.

— Знаешь, что самое смешное?

Игнат держал в руках пару дорожных перчаток.

— Нет.

— Я всё ещё жду разрешения.

— Бумага догонит.

— Очень утешает.

— Не утешаю.

И положил перчатки в ящик.

Бумага догнала на следующий день.

Курьер въехал в Слободу после полудня. Лошадь была в мыле, сам он — серый от дороги. У ворот его задержали, записали, потребовали назвать цель приезда и только потом пустили к дому.

Даня видел это из окна.

Минут через десять вошёл Игнат.

В руках у него был большой конверт.

— Бумага пришла.

Даня не сразу встал.

— Какая?

Игнат положил конверт на стол.

Печать Особой экспедиции.

Даня вскрыл.

Внутри оказалось два листа.

Первый сообщал, что «по рассмотрении представленных обстоятельств препятствий к кратковременному выезду не усматривается».

Второй перечислял условия.

Сопровождение — четыре человека.

Маршрут — заявленный.

Срок — шесть суток.

Изменение маршрута — только при «крайней необходимости».

Ежедневное донесение при наличии почтовой возможности.

Даня дошёл до конца.

Подпись Кречетова.

Рядом — короткая приписка рукой Остромыслова:

«Срок удалось получить без дополнительного рассмотрения».

Даня усмехнулся.

Восемь дней, два курьера, пять ящиков, три журнала и «без дополнительного рассмотрения».

Он перевернул первый лист.

Наверху стояло обращение.

Его сиятельству графу Петру Кирилловичу Безухову, Хранителю Прохода.

Даня прочёл его ещё раз.

Пётр Кириллович.

Хранитель.

Всё правильно.

Ни одной ошибки.

Игнат уже собирал со стола пустую чашку.

— Барин?

Даня поднял разрешение.

— Можно ехать.

— Куда?

Он посмотрел на письмо Андрея, лежавшее рядом.

— Уже некуда.

Игнат забрал чашку.

У двери остановился.

— Бумагу оставить?

Даня снова посмотрел на имя.

— Оставь.

Игнат вышел.

На улице кто-то прокричал распоряжение. Ответил колокол у склада. Издалека, со стороны леса, донеслось то ли потрескивание веток, то ли несколько быстрых сухих щелчков.

Даня сложил разрешение по сгибу.

Потом ещё раз.

На верхней стороне осталось только:

Петру Кирилловичу.

Он положил бумагу в ящик стола и закрыл его.

Глава 2. СТО СОРОК СЕМЬ ЛОЖЕК

Весной Кречетов приехал считать ложки.

О приезде тайного советника предупредили за три дня, поэтому к утру первого дня Слобода выглядела подозрительно прилично.

У ворот подмели.

На складе перевязали мешки, которые и без того были завязаны.

Скорняков велел снять с крыши караульни три сушившиеся рубахи, потому что «в рапорте крыша одна, а бельё к ней отношения не имеет».

Игнат дважды прошёл по дому и убрал всё, что могло быть истолковано как беспорядок. На третий раз убрал Ниш.

— Я не вещь.

— На полке сидели.

— Смотрела.

— Вот и смотрите в другом месте.

Ниш перебралась на подоконник.

Игнат молча показал на дверь.

— Дорого у вас гостем быть, — сказала она и ушла через дверь, чем испортила собственную репутацию.

Даня стоял у окна кабинета и наблюдал, как на дороге показалась коляска.

Снег сошёл только в низинах; колёса то проваливались в грязь, то выходили на твёрдую колею. За первой коляской ехала вторая. Потом телега с двумя сундуками. Потом ещё одна телега с писарями.

— Это инспекция или переселение? — спросил Даня.

Остромыслов, стоявший у стола, поправил очки.

— Позвольте уточнить: вы хотите знать численность прибывших или жалуетесь заранее?

— Жалуюсь заранее.

— Тогда численность вам не нужна.

Кречетов вышел из коляски сам, отказавшись от руки лакея. За зиму он не изменился: всё тот же сухой человек с лицом, на котором любая новость сначала становилась государственной, а уже потом человеческой.

Он поднялся на крыльцо, вытер сапоги о решётку и посмотрел на Даню.

— Граф. Изволите видеть, я всё-таки до вас доехал.

— Сочувствую.

— И я, по некотором размышлении, тоже.

Он снял перчатки.

— Начнём?

— С чего?

— С того, что легче сосчитать.

Через десять минут Кречетов считал ложки.

Ложек в общей столовой оказалось сто сорок семь.

По ведомости — сто пятьдесят.

Кречетов держал в руках лист и смотрел на три пустых места в ящике.

— Изволите видеть, разница небольшая.

— Ниш, — сказал Даня.

— Что Ниш?

— Сейчас найдём.

Кречетов перевёл на него взгляд.

— Вы знаете, где находятся казённые ложки?

— Я знаю, кто знает.

Скорняков открыл дверь.

— Ниш.

Она появилась сразу.

— Вы её у двери держали?

— Нет.

— Тогда откуда?

— Это не мой вопрос.

Ниш вошла с видом человека, которому уже должны денег.

— Звали?

Кречетов показал на ящик.

— Три ложки.

— Четыре.

Писарь поднял голову.

Кречетов тоже.

— В ведомости недостаёт трёх.

— Значит, одну не нашли раньше.

— Где четыре?

Ниш начала считать на пальцах.

— Одна у Марфы. Она лекарство мешает. Одна у Лин — маленькая чашка, большая ложка, плохо, но ест. Одна у кузнеца, он расплющил ручку, теперь чертит круги. Четвёртая…

Она задумалась.

— Четвёртая моя.

— Почему?

— Я нашла.

— Где?

— В ящике.

Кречетов помолчал.

— Это, как бы выразиться, не совсем находка.

— Я верну.

— Когда?

— Когда нужна.

— Она нужна сейчас.

Ниш полезла за пазуху и достала ложку.