Вася без цензуры, или токсична по собственному желанию

Кабинет коммерческого находится в противоположном от нас конце этажа, и, пока до него дойдёшь, с тобой успеют поздороваться все, кто уже в курсе. В понедельник утром в курсе были все. Кадры смотрели сочувственно, бухгалтерия — с интересом, юристы, как обычно, не смотрели вообще. В приёмной сидела Кристина, секретарь Чернова: двадцать с небольшим, гладкий хвост, стрелки, нарисованные как по линейке.

— Вас ждут, Василиса Дмитриевна. Кофе?

— Спасибо, нет. У меня в груди уже злобный коллектор дверь вышибает: полгода не платили, а теперь ещё и не открывают.

Лишний кофе меня сейчас только сильнее взвинтит, а мне предстояло спокойно отвечать на вопросы. Поэтому папку я собиралась держать обеими руками, чтобы не схватить никого за горло. Рассчитывать на собственное воспитание в понедельник утром я бы не стала.

Чернов сидел во главе стола. Он из тех руководителей, которые сначала слушают не перебивая, а потом задают один вопрос, после которого хочется сесть ровнее. По правую руку от него уже устроилась Ирина Павловна с калькулятором: его она носит на совещания так же, как другие носят телефон. Сбоку, у окна, с планшетом и стаканом воды сидел Андрей Викторович Крайнов, зам Чернова. Крайнова я ценю за редкое для дирекции свойство: он отвечает на письма в тот же день и по существу. В компании, где половина вопросов тихо умирает в чьей-нибудь почте, это почти суперспособность.

— Рассказывайте, — предложил Чернов.

В этом кабинете я говорю на втором своём языке. В нём нет ни одного матерного слова, зато есть «коллеги», «в рамках» и «обращаю ваше внимание», опытные люди знают, что бояться надо именно его. Я рассказала. Предложение ушло в четверг в девять. В пятницу клиент запросил у каждого участника одну лучшую цену, без второго захода. К часу дня я отдала согласованный предел и обе уступки. В шестнадцать сорок директор по закупкам сообщил, что выбрана «БюроСфера». Разница — меньше процента от нашей последней цены.

— Я хочу, чтобы было зафиксировано, — Ирина Павловна положила ладонь на калькулятор, как на Библию. — По плёнке продажи получили цену, какой у меня не получал никто. Минус четыре пятьдесят, квартал фиксации, прямые машины. Если с такими входными проиграли, вопрос не к закупкам.

— Ирина Павловна, к закупкам вопросов и нет. Цена на плёнку была лучшей из возможных, я указала это в сопроводительной записке, второй абзац.

— Тогда к кому вопрос? К тем, кто торговался?

— Торга не было. Был один заход, и в нём я отдала предел. Обращаю ваше внимание, коллеги: предел, а не цену с запасом.

— Кто считал? — Чернов смотрел не на меня, а в расчёт.

— Семь человек. Сводил Денис, проверяла Оксана.

— Ошибки?

— Одна, в строке перчаток. Найдена и исправлена ещё в среду, до отправки.

Он поднял глаза.

— То есть расчёт, который пришёл ко мне на согласование, собирали с ошибками.

Вот так оно обычно и начинается. Никто не кричит, никто не стучит по столу. Просто один вопрос, заданный спокойным голосом, — и через полчаса у проигранной сделки появляется фамилия. Чаще всего самая младшая из возможных. Я уже открыла рот, чтобы объяснить, что с Денисом они будут разговаривать через меня, но Крайнов поставил стакан и заговорил первым.

— Олег Николаевич, если позволите. Я смотрел этот расчёт в среду вечером, когда он пришёл на согласование. Он чистый, и наценка в нём скромнее, чем мы обычно закладываем на контракты такого размера. Ошибка, которую нашли до отправки, — это не ошибка, а нормальная проверка. Я бы сейчас не выяснял, кто из менеджеров чего недосмотрел. Мы проиграли меньше процента при отданном пределе. Значит, вопрос не в том, как посчитали у нас, а в том, как посчитали у них.

— И как, по-вашему?

— Не знаю. Входные у «БюроСферы» хуже наших, по плёнке точно. Либо они взяли клиента в ноль, чтобы потом показывать его в портфеле, либо нашли, на чём сэкономить, а мы не нашли. Первое неприятно, второе полезно знать. Василиса, их условия у вас целиком или только со слов закупщика?

— Со слов. Три строки.

— Попробуйте достать больше. Через пару недель, когда они подпишут договор, закупщики обычно становятся разговорчивее.

Чернов перевернул страницу и нашёл мой рукописный лист.

— Запас под третий склад. Это та уступка, о которой я спрашивал вас в среду?

— Да.

— И у них она была сразу.

— С первого предложения. Начальник третьего склада жалуется на сорванные отгрузки всем подряд, так что додуматься могли и без нас.

— Могли, — согласился Чернов и закрыл папку.

Я подождала, пока он положит ручку. Просить о чём-то у Чернова лучше в ту секунду, когда он уже принял одно решение и ещё не начал думать о следующем.

— Олег Николаевич, я хочу посмотреть наши крупные проигрыши за последний год. Не только этот. Кому проиграли, на сколько, на каких условиях. Если «БюроСфера» научилась считать лучше нас, по одной сделке этого не увидишь.

— Сколько вам нужно времени?

— Неделя.

— Разумно, — заметил Крайнов. — Только берите сопоставимое: контракты одного размера, с финальным расчётом и согласованием. Иначе утонете в мелочи. Если понадобится архив согласований за прошлый год, он лежит в старой системе, доступ туда есть у дирекции. Напишите мне, я открою.

— Хорошо, — подвёл итог Чернов. — Неделя. В следующий понедельник — записка на одну страницу: где мы проигрываем и почему. Ирина Павловна, если Василисе понадобятся ваши входные по старым сделкам, дайте.

— Дам.

— И последнее. — Чернов обвёл нас взглядом. — Я не хочу, чтобы из этого кабинета вышли люди, которые ищут виноватого друг в друге. Снабжение дало цену, продажи её продали, клиент выбрал других. Мы одна семья, коллеги, и проигрываем мы тоже вместе.

«Мы одна семья» он произносит раза три в год. Обычно это означает, что премии не будет, но ругаться из-за этого не надо. В коридоре Ирина Павловна придержала меня за локоть.

— Я на тебя не наезжала.

— Я знаю. Вы свой отдел прикрывали.

— И прикрою ещё раз, если понадобится.

— Я бы сделала так же.

— Знаю, поэтому и предупреждаю. — Она отпустила локоть и посмотрела на мои руки. — Маникюр, кстати, хороший. Тебе идёт, ты похожа на человека.

От Ирины Павловны это был комплимент. До меня он дошёл уже у дверей моего отдела.

В двенадцать я собрала в переговорке всех двенадцать. Слухи к этому времени сделали три круга по этажу и вернулись ко мне в улучшенном виде: по одной версии, виноват Денис с перчатками, по другой — Марина, которая дала не ту цену, по третьей — я, потому что по пятницам хожу по клубам. Последнее было обидно: клуб случился уже после.

— Мне только что сообщили, что мы одна семья. — Я дождалась, пока перестанут двигаться стулья. — Перевожу на человеческий. У нас не семья. У нас план продаж. В семье вам сопли вытрут, пожалеют и по головке погладят. Я могу пиздюлей выписать и помочь выполнить план. На этом семейная часть закончилась.

Серёжа захихикал. Оксана посмотрела на него, и он перестал.

— Теперь по делу. «Меридиан» мы проиграли. Не Денис с перчатками: перчатки нашли и исправили до отправки. Не Марина с ценой: с её цифрой мы упёрлись бы в тот же предел, только на день раньше. Не Серёжа с начальником склада. Считала я, цифру для захода выбирала я, предел отдавала я. Кто хочет найти виноватого — он стоит перед вами, и ему некогда. Вопросы по «Меридиану» есть?

Вопросов не было.

— Тогда про то, что есть. До конца месяца десять рабочих дней, и план отдела никто не отменял. В квартале у нас теперь дыра размером с «Меридиан», и закрывать её мы будем не одним большим контрактом, а десятью нормальными. Серёжа — подольские логисты: договор подписан, теперь мне нужен их второй склад в Домодедово. Жанна — клининговая компания, с которой ты переписываешься с мая: хватит переписываться, езжай. Денис — твой проект по технике, я хочу видеть сроки, а не диаграмму. Остальные — к пяти каждый приносит мне по три клиента, которых можно дожать до конца июля. Не «перспективных», а таких, у кого есть бюджет и фамилия человека, который подписывает.

Народ потянулся к выходу. Денис остался сидеть.

— Вась, это правда не из-за меня?

— Правда.

— Просто я все выходные…

— Я вижу. У тебя лицо человека, который все выходные пересчитывал перчатки. Денис, послушай внимательно. Если бы это было из-за тебя, ты бы узнал об этом ещё в пятницу, от меня и в выражениях, которые запомнил бы до конца своей жизни. Я не из тех, кто щадит. Раз молчу — значит, не за что.

— Понял.

— Иди работай. И линейку себе купи, как у Оксаны.

Он ушёл, расправив плечи. Иногда человеку для счастья нужно совсем немного: услышать, что на него не будут орать.

Обед я съела вовремя. Второй раз за четыре дня. Тенденция мне не понравилась. К трём Оксана положила на мой стол выгрузку из базы: все проигранные сделки крупнее пяти миллионов за двенадцать месяцев. Сорок одна строка. Клиент, сумма, менеджер, дата и причина проигрыша — та, которую менеджер вписал сам. В половине случаев там стояло «цена», в другой половине — «клиент выбрал другого поставщика», что одно и то же, только длиннее. Я пролистала до конца и отложила. Заниматься этим надо было на свежую голову, а не между звонками.

К пяти у меня на столе лежало двенадцать листков с клиентами. Одиннадцать нормальных и один Серёжин, где третьим пунктом значилось: «Ещё не знаю, но найду». Я вернула ему листок с пометкой «найди до завтра» и уехала в шесть — вовремя, как человек, у которого на вечер есть дела поважнее работы. Дела были такие: забрать из химчистки два костюма и купить фруктов.

Химчистка у меня рядом с домом, и приёмщица знает мои костюмы лучше, чем я сама: по понедельникам она сообщает, на каком из них опять кофе. В магазине я набрала то же, что беру каждую неделю, плюс абрикосы. Попробовать их в супермаркете нельзя, поэтому взяла самые некрасивые — метод уже показал себя. Дома разложила продукты, повесила костюмы в шкаф и села на кухне с тарелкой, как нормальный человек, а не стоя над контейнером. Телефон звякнул дважды. Первой была Лера. Фотография оранжевой коробки на белом покрывале и одно слово: «Извинился».

«Чем?» — написала я.

«Сумкой».

«Какой?»

«Правильной».

«А ты?»

«Сказала спасибо. Куда еду — пока не пишу».

«Инвентаризация продолжается. Теперь с подарками».

«Иди в жопу. Но ты права».

Вторым было голосовое от Ани. Сорок секунд счастья: вернулся в воскресенье, с цветами, соскучился, сам забрал сына от мамы. Я прослушала до конца и ответила: «Рада за тебя». Я честно постаралась, чтобы это было правдой.

Потом вымыла тарелку, поставила телефон на зарядку и ещё немного посидела на кухне в темноте. Из головы не шёл Чернов со своим «мы одна семья». Мы команда, а не семья. Родственников нельзя уволить за невыполнение плана. Хотя, если бы можно было, у меня бы появились идеи.

Я вообще люблю родственников. Особенно когда между нами два часовых пояса и выключенный мобильный. К сожалению, телефон у меня — рабочий инструмент, выключать его нельзя, а часовые пояса защищают только от визитов. Мать звонит редко, и за последние годы я научилась определять цель звонка раньше, чем она договорит первую фразу. Но это было вечером. Сначала был вторник.

В десять утра я стояла на складе «Автотрейдинга» с коробкой плёнки в руках. Евдокия Ильинична оказалась именно такой, какой я представляла её по голосу: невысокая, круглая, в вязаной кофте поверх рабочего халата, с очками на шнурке и взглядом человека, который тридцать лет принимает товар и ни разу не поверил накладной на слово. Здороваться за руку она не стала. Молча открыла мою коробку и вынула ролик — не верхний, а из второго ряда. Опытная.

Весы у неё были старые, платформенные, с электронным табло, которому она явно доверяла меньше, чем собственным рукам. Табло показало два триста пятьдесят.

— Втулка?

Я достала из сумки пустую втулку и положила рядом. Триста пятьдесят.

— Два килограмма плёнки, — подвела я итог. — Как в расчёте.

Она взвесила ещё три ролика. Потом втулку — отдельно, дважды. Потом надела очки, отмотала от ролика метра полтора, растянула на руках, посмотрела на свет и надорвала край ногтем. Плёнка потянулась и не порвалась. Лицо у Евдокии Ильиничны стало разочарованным.

— В четверг первая машина. К восьми. Не к девяти.

— К восьми.

— И водитель чтобы с документами, а не «сейчас в офис позвоню».

— Будет с документами.

Чаю мне не предложили. Зато проводили до самых ворот — видимо, хотели убедиться, что я действительно уехала. По дороге в офис я позвонила в сопровождение и трижды повторила слово «восемь». Первую поставку недоверчивому клиенту я обычно веду сама, до последней подписи на накладной, и только потом отдаю его людям, которые будут с ним жить.

Остаток дня прошёл без происшествий, что для вторника редкость. Серёжа нашёл третьего клиента — как он утверждал, с бюджетом и фамилией. Жанна уехала в свою клининговую компанию и вернулась с такой спокойной улыбкой, что стало ясно: мыла они купят много. Сорок одна строка проигранных сделок лежала на краю стола. Я к ней не притронулась. Чтобы честно разбирать чужие победы, нужна свежая голова, а свежих голов по вторникам не выдают.

Телефон зазвонил в десять минут восьмого, когда я сидела в машине на парковке и меняла туфли на балетки. На экране было «Мама». У неё в это время начало десятого. Так поздно она звонит только в одном случае: когда разговор не должен слышать отчим.

— Алло.

— Василиса, ты почему трубку не берёшь? Я днём звонила.

— Днём я работаю.

— Все работают. И все как-то находят минуту для матери. Тамарина Лена, между прочим, звонит ей каждый день. Каждый день, Василиса. А у неё двое детей, муж и работа.

Вот и всё. Две фразы — и я уже знала, что это ни хуя не «как дела». Когда этой женщине от меня ничего не нужно, она не звонит вообще. Когда нужно, она начинает с Тамариной дочери. Лена у неё для разгона: сначала мне объясняют, какие дочери бывают у других, чтобы потом было понятнее, сколько я должна за то, что я не такая.

— Что случилось?

— Почему сразу «случилось»? Мать не может просто так позвонить?

— Может, но ты просто так не звонишь.

Она помолчала. Я слышала, как у неё там работает телевизор и как она прикрывает дверь.

— У бабушки с глазами плохо.

Бабушкой мама называет мать отчима. Мне эта старушка никто: моя бабушка давно умерла, но спорить о терминах я перестала лет в двенадцать.

— Катаракта, на обоих. Почти не видит уже, по квартире по стенке ходит. По полису очередь до весны, а платно — хоть на той неделе.

— Сколько?

— Тридцать восемь за один глаз.

— Пришли мне название клиники и счёт. Я оплачу.

— Зачем счёт? Переведи мне на карту, я сама отнесу.

— Нет! Счёт на клинику. Я оплачу напрямую.

— Ты что, матери не доверяешь?

— Я доверяю счёту с печатью.

Прозвучало грубо, и я это знала. Но три года назад я уже переводила «на зубы», и они потом почему-то оказались новым телефоном для Артёма. Старуха, которая ходит по квартире по стенке, не виновата в том, чья она мать. Нужна операция — будет операция. Только деньги до клиники доедут сами, без пересадок.

— Хорошо, — произнесла она тем голосом, каким говорят «плохо». — Пришлю. И ещё. Артёму работу предлагают. Хорошую, торговым представителем, с разъездами. Но туда без машины не берут.

Вот оно. Про глаза была правда, но звонили мне не из-за глаз.

— И?

— Он нашёл машину. Недорого, триста пятьдесят. Двести мы наскребли, надо ещё сто пятьдесят. Ты бы помогла брату, Василис. Ему сейчас только на ноги встать…

— Артёму двадцать два года. На какие ноги он собирается вставать, если до сих пор стоит на ваших?

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я спрашиваю. Почему он сам мне не позвонит?

— Он стесняется.

— А просить через тебя не стесняется.

— Василиса! Он твой брат. Мы же родные люди!

В этой семье «мы же родные» — это не признание в любви. Это реквизиты для перевода. Произносится, когда остальные доводы кончились, и возражать на это не положено: кто возражает, тот не родной.

— Нет.

— Что — нет?

— На машину — нет. На глаза — да, сегодня же, как пришлёшь счёт. На машину — нет.

— У тебя же есть.

— Есть. Потому что я их заработала.

— Тебе легко говорить. Ты в Москве, у тебя зарплата, ты одна, тебе тратить не на кого…

— Вот я на себя и трачу. Имею право.

— Я тебя, между прочим, растила. Ночей не спала. Ты должна понимать.

— Я понимаю. Только давай без «должна». Я тебе не банкомат. Захотела меня родить — родила, моего согласия ты не спрашивала. Так почему сейчас в упрёк ставишь? Ты ребёнка рожала или сберегательный счёт в банке открывала?

В трубке стало тихо. Потом она сказала то, что говорит всегда, когда разговор идёт не по её плану:

— Вот Лена у Тамары никогда бы так с матерью не разговаривала.

Я не ответила. Что тут скажешь? Лена у Тамары, наверное, и правда не разговаривала бы. Она вообще образцовая дочь, я знаю про неё всё с первого класса: как она шьёт, как помогает по дому, за кого вышла и сколько раз в день звонит. За всю жизнь я не разговаривала с ней и пары раз, а она двадцать с лишним лет стоит между мной и матерью, как ростомер на дверном косяке. И до нужной отметки я не дотягиваю ни с золотой медалью, ни с Москвой, ни с должностью.

— Счёт пришли. Спокойной ночи.

Я нажала отбой и ещё какое-то время сидела в машине: одна нога в балетке, туфля в руке. Артём родился, когда мне было девять. В десять я умела развести смесь и проверить её на запястье. В одиннадцать забирала его из яслей, кормила и укладывала, пока мать была на смене. Хочу ли я этим заниматься, никто не спрашивал. Мне говорили: «Ты же старшая, ты обязана». Это тоже были реквизиты, только брали с меня тогда не деньгами.

В шестом классе меня отправляли на районную олимпиаду по математике. Автобус уходил от школы в субботу, в восемь утра. В пятницу вечером выяснилось, что у матери смена, у отчима дела, а Артёма девать некуда. Я сказала, что меня ждут. Мать ответила, что олимпиад в жизни будет ещё много, а брат у меня один. В восемь утра я варила ему кашу и смотрела в окно, хотя автобуса из нашего окна видно не было. Вместо меня поехала девочка из параллельного класса и заняла третье место. Мать потом месяц ставила мне её в пример.

На шесть лет Артёму купили велосипед. Мне в тот год исполнилось пятнадцать, и я услышала: «Тебе сейчас не можем, ты же понимаешь». Я понимала. Я вообще росла очень понятливым ребёнком. Быстро осознала, что, если чего-то хочешь, надо заработать на это самой. И что деньги, которые ты заработала сама, — единственные, которыми тебя потом не попрекнут. Наверное, отсюда и моя любовь к счетам с печатью.

На тренировку я всё-таки поехала. Опоздала на десять минут и разминалась молча. Тренер подержал мне лапы раунд, потом второй, потом опустил руки.

— Кого бьём?

— Никого.

— Ну-ну. Тогда этого «никого» бей по корпусу. Голову ты ему уже отбила.

Я ударила по корпусу. Стало немного легче — ровно настолько, насколько вообще помогает бить по коже, набитой поролоном, когда хотелось бы просто один раз услышать «спасибо».

Дома я разогрела воскресное мясо, съела половину и убрала остальное обратно. Аппетит остался в машине на парковке. Счёт пришёл, когда я выходила из душа. Фотография, снятая криво и со вспышкой: клиника, «факоэмульсификация катаракты», тридцать восемь четыреста, реквизиты. Я заплатила с телефона за четыре минуты и отправила матери подтверждение. Ответ пришёл через час. «Получила». Без «спасибо». В этой семье оно тоже платное, и на него мне, видимо, опять не хватило.

Уснуть не получилось. Я полежала по диагонали, потом поперёк, потом встала. По моим собственным правилам телефон ночует на кухне, а ноутбук в спальню не допускается. В первом часу ночи я не нарушила ни одного: просто пришла на кухню сама.

Открыла я не сорок одну строку, а «Меридиан». Ничего конкретного я не искала. Просто, когда у меня что-то вырывают из рук, я хочу хотя бы понимать, в какой момент разжались пальцы. Внутренняя версия ушла на согласование в среду, в двадцать ноль семь. Клиентская — в четверг, в девять ноль одну, и запаса под третий склад в ней не было. Срок был один для всех, так что предложение «БюроСферы» лежало у Вадима Петровича к тому же четвергу. И запас в нём был.

Между средой, двадцать ноль семь, и утром четверга эта идея существовала в двух местах: в моём файле и в голове начальника склада, который рассказывает про сорванные отгрузки всем подряд. Второе объяснение было проще. Оно мне и нравилось больше. Я закрыла ноутбук, налила воды и постояла у тёмного окна. Не люблю, когда мои деньги уходят неизвестно куда. Как выяснилось, с цифрами у меня то же самое.

Параноиком меня называли всего один раз, и этого человека потом уволили за откаты. С тех пор к самому слову я отношусь спокойно: если мне кажется, что цифры ведут себя странно, сначала проверяю цифры, а уже потом собственную голову. В среду голова наконец была свежая. Ночь на кухне с «Меридианом» ей, как ни странно, помогла: за четыре часа я выспалась так, как не высыпаюсь за восемь, и к девяти сидела в аквариуме перед сорок одной строкой.

Чернов ждал от меня к понедельнику одну страницу: где мы проигрываем и почему. Крайнов советовал брать сопоставимое. Совет был правильный, с него я и начала. Список проигрышей похож на кучу белья перед стиркой: пока не разберёшь по цветам, включать машину бессмысленно. Сначала я вычеркнула всё, что проиграли не мы, а обстоятельства. Девять госзакупок: там побеждает тот, кто готов работать за еду, и анализировать это так же полезно, как лотерею. Шесть сделок, где у нас не оказалось нужного товара. Четыре, где менеджер сошёл с дистанции раньше финального расчёта, — к ним у меня были вопросы, но другие. Три, где клиент в итоге не купил ни у кого. Осталось девятнадцать.

Девятнадцать сделок, которые мы досчитали до конца: с финальной ценой, внутренним пределом и согласованием. Дальше — кому проиграли. «Комус» — восемь. «БюроСфера» — шесть, вместе с «Меридианом». Остальные пять раз по разу: три региональные компании, один завод, решивший поработать с клиентом напрямую, и один наш бывший менеджер, открывший собственную контору. Его я записала отдельно.

В графе «причина» у всех девятнадцати стояло «цена». На сколько именно — в базу не пишут. Это знают менеджеры, и то не всегда. Я взяла распечатку и пошла по отделу. Писать с таким вопросом в почту нельзя: в письме человек отвечает «не помню», а когда стоишь у него над столом, вспоминает.

— Клиники, ноябрь, — я положила лист перед Жанной. — «БюроСфера». Сколько они дали?

— Семь ровно, — ответила она не задумываясь. — Я запомнила, потому что число красивое.

— А наша последняя?

— Семь двести.

— Ниже мы не пошли?

— Клиент не просил. Сказал спасибо и исчез. Через неделю я узнала, что они подписали с «БюроСферой».

Я записала. Илья своих логистов из Химок помнил ещё лучше: февраль, одиннадцать двести в первом предложении, десять восемьсот в последнем.

— А они дали десять с половиной. Я тогда ещё сказал, что ребята как в воду глядели.

— Кому сказал?

— Тебе.

— Не помню.

— Ты ответила, что в воду глядят утопленники, и велела искать следующего.