Вася без цензуры, или токсична по собственному желанию

— Это ты опять на работе?

— Да.

— А домой ты собираешься?

— Уже еду. Вернее, сейчас поеду.

— Ну поезжай. Не буду тебя держать.

С Ниной Сергеевной мы познакомились в коммуналке на Арбате, когда я ещё училась. С тех пор я успела сменить работу, должность и жильё, а вопрос «ты ела?» остался. Мало кому я позволяла его задавать. Нине Сергеевне — позволяла.

— В субботу часов в двенадцать буду, — сказала я.

— Хорошо. Сырники сделаю.

— Тогда в одиннадцать.

Она засмеялась.

Я убрала телефон и завела машину. Квартиру я снимала на Среднем Тишинском, в старом доме с окнами во двор. Две комнаты, отдельная кухня, ванна, в которой можно вытянуть ноги. За близость к работе платила ощутимо, зато вечером мне не требовалось ещё полтора часа жизни, чтобы наконец снять лифчик. Машину брала даже в те дни, когда могла дойти пешком. Встречу клиент способен назначить за час, а приезжать к нему вспотевшей после метро мне не хотелось. Злой я могла приехать и на машине. Поводов хватало.

В квартире было тихо. Я включила свет в прихожей, поставила сумку на пол и закрыла дверь. Несколько секунд просто стояла, прислонившись к ней спиной. Потом всё пошло в правильном порядке: пиджак на плечики, брюки туда же, лифчик — куда долетит. У него трудовой день был не легче моего.

На кухне я налила воды и открыла холодильник. Посмотрела. Закрыла. После холодной пиццы есть не хотелось, но проверить, есть ли у меня выбор, было необходимо. В ванной смыла макияж, собрала волосы наверх и встала под душ. Вода сначала показалась слишком горячей. Я убавила, потом снова прибавила и осталась так стоять, упёршись ладонями в стену. Здесь меня никто не торопил.

Из ванной вышла в старой футболке, которую давно стоило выбросить. Покупать новую не хотелось: эту я уже научила не давить на шею, не перекручиваться и не раздражать меня швом на боку. С людьми у меня редко получалось добиться такой совместимости. Телефон поставила заряжаться на кухне. Будильник у меня был отдельный, так что никаких уважительных причин тащить работу в кровать не оставалось.

В спальне приоткрыла окно, откинула покрывало и легла по диагонали. Одну подушку под голову, вторую обняла, третью засунула между коленей. Простыня была прохладная, из двора доносился чей-то разговор, но разобрать слова я уже не старалась. До субботы надо было не забыть про абрикосы. Всё остальное вполне могло подождать.

Хуже всего в продажах не отказ. Отказ — это хотя бы ответ. Хуже всего промежуток между «отправили» и «нам ответили», когда от тебя уже ничего не зависит, а делать вид, что работаешь, всё ещё надо. В четверг в девять ноль одну Марина заглянула в аквариум и произнесла одно слово: «Ушло». С этой минуты сорок семь миллионов восемьсот тысяч жили своей жизнью в чужой почте, а у меня начался день, в котором про «Меридиан» полагалось не думать.

Не думать я умею плохо, поэтому заняла голову другим. Антон вернулся из снабжения живым и с полутора процентами по скотчу и перчаткам. В цену для клиента они уже не попали, зато попали нам в маржу, и Ирина Павловна, по его словам, отдала их с лицом человека, у которого вырезают аппендицит без наркоза. Клиент с мебелью наконец измерил комнату. Она оказалась меньше, чем он думал, а стол, который он выбрал, — больше. Мы ещё раз поговорили о пространстве. В половине двенадцатого я закрыла дверь аквариума и набрала номер, который во вторник обещала набрать сегодня.

— Евдокия Ильинична, здравствуйте. Василиса, НАМСОН.

— Я помню, кто вы.

Ни «Васеньки», ни «здравствуйте». Голос был уже не ласковый, а обычный, человеческий, и разговаривать с ним оказалось гораздо удобнее.

— Вы посмотрели предложение?

— Посмотрела.

— И?

— Один склад. Месяц. Плёнка и скотч, больше ничего. Опоздает хоть одна машина — можете мне больше не звонить.

— Не опоздает.

— Все так говорят. И образцы привезёте сами. Не курьером, не менеджером. Лично.

— Зачем?

— Хочу на вас посмотреть, когда будем взвешивать.

— Весы ваши или мои?

— Мои.

— Во вторник в десять вас устроит?

— Устроит.

Трубку она положила первой. Я записала вторник в ежедневник и немного посидела над этой строчкой. Заказом века это не было: один склад из нескольких, месяц, две позиции. Но год назад у меня не было и этого. А Евдокия Ильинична в роли человека, который мечтает поймать меня на недовесе, нравилась мне гораздо больше прежней. С тем, кто собирается тебя проверять, хотя бы понятно, что делать.

В три позвонил Вадим Петрович, директор по закупкам «Меридиана». Мы с ним с апреля, и за это время я выучила его интонации лучше, чем расписание собственных тренировок. Бывает «Василиса, добрый день» с подъёмом в конце — это он доволен. Бывает ровное — это он занят. Сегодня было ровное.

— Получили, смотрим. Завтра вернусь с вопросами.

— С вопросами или с ответом?

— С вопросами, Василиса. Ответ будет, когда посмотрим всё.

«Всё» означало, что на столе у него лежит не одно предложение. Это я знала и так. Я поблагодарила, пожелала хорошего вечера и до шести сделала столько звонков, сколько обычно делаю за два дня. Когда голова занята чужими картриджами, в неё труднее пролезть своим сорока восьми миллионам.

В половине восьмого у меня был маникюр. Салон в соседнем доме, три кресла, запах ацетона и мастер Вика, к которой я хожу четвёртый год. За это время она рассказала мне про свою свекровь больше, чем я знаю про собственную мать, и ни разу не спросила, почему я не замужем. За второе я оставляю ей чаевые. Ногти у меня короткие: бокс и длина несовместимы, приходится выбирать, и я выбрала возможность сжать кулак.

— Как обычно? — Вика уже тянулась к флакону, который я про себя называю «офисная стена».

— Нет. Завтра в клуб.

Она посмотрела на меня так, будто я сообщила, что ухожу в монастырь, только наоборот.

— С кем?

— С подругами.

— Тогда красный.

— Вик, я этими руками в понедельник договоры подписывать буду.

— Вот и подпишешь красиво.

Спорить с человеком, который держит тебя за руку и вооружён пилкой, неразумно. Через сорок минут у меня были ногти цвета спелой вишни, свежие сведения о том, что свекровь опять переставила Вике все кастрюли, и ощущение, что хотя бы десять частей моего тела к пятнице готовы. Дома я съела то, что нашла в холодильнике, стоя и прямо из контейнера, и легла раньше одиннадцати. Про «Меридиан» я не думала. Почти получилось.

Утро пятницы началось с того, что я выполнила обещание. В девять пятнадцать Чернов получил прогноз по «Меридиану»: сумма, условия, сроки и моя оценка вероятности. По ощущениям было семьдесят процентов. Написала шестьдесят: приятные сюрпризы начальство прощает легче. Вадим Петрович позвонил в десять сорок. «Добрый день» было ровным.

— Василиса, буду с вами честен. Предложение хорошее, но вы не самые дешёвые.

— На сколько?

— Этого я вам не скажу. Скажу другое: до трёх часов я жду от каждого участника лучшую цену. Одну. Второго захода не будет: решение мы принимаем сегодня.

— Одну — это совсем одну?

— Это значит, что торговаться со мной по рублю не получится. Давайте сразу то, что можете.

Я поблагодарила и положила трубку. Марина сидела за своим столом и смотрела на меня через стекло. Я показала ей один палец — не тот, который хотелось. Она кивнула. Марина оказалась права: большие закупщики в три захода не играют. Хотя для того, чтобы оказаться правой, ей необязательно было выбирать именно сорок восемь миллионов.

Когда у тебя один выстрел, патроны не экономят. Отщипывать от запаса по сто тысяч и проверять, сколько клиенту хватит, я не стала. К часу дня в «Меридиан» ушло всё, что у меня было: сорок шесть шестьсот за корзину, шестьдесят дней отсрочки на складскую часть и двухнедельный запас плёнки на нашем складе под третий распределительный центр. Предел и оба кармана. Ниже мне было нельзя без звонка Чернову, а просить у Чернова разрешения работать в ноль я не собиралась: такого клиента потом год кормишь из собственной премии.

Дальше оставалось ждать, а ждать я умею ещё хуже, чем улыбаться. Я сходила на площадку покурить. Вернулась. Перечитала отправленное письмо, как будто за полчаса в нём могло что-то измениться. Съела обед — вовремя, впервые за неделю, и это само по себе было плохим знаком. Телефон зазвонил в шестнадцать сорок.

— Василиса, я обещал, что позвоню сам. Мы выбрали другого поставщика.

Я ничего не почувствовала. Это приходит потом. Сначала всегда работа.

— Кого?

— «БюроСферу».

— Сколько?

— Вы же понимаете, что я не могу…

— Вадим Петрович, я с вами с апреля. Я вашего сисадмина по имени знаю. Мне не цифра нужна. Мне надо понимать, на сколько я не допрыгнула.

Он помолчал.

— Меньше процента от вашей последней.

— А кроме цены?

— Кроме цены у вас всё было не хуже. Разве что запас под третий склад. У них он стоял с первого предложения: две недели на их складе, за их счёт. Нашему начальнику склада это очень понравилось. Вы до этого дошли только сегодня.

— Понятно. Спасибо, что позвонили сами.

— Вы хорошо работали, Василиса. Правда. В следующем году…

— В следующем году я позвоню вам первая.

Я положила телефон экраном вниз и какое-то время смотрела на свои вишнёвые ногти. Потом сказала вслух всё, что думаю. Тихо: в аквариуме хорошая слышимость. Заняло секунд двадцать, и ни одно слово не повторилось. С апреля по июль, семь человек, две версии, предел, отданный до копейки, — и меньше, блядь, процента. Проиграть десять процентов не обидно: значит, ты просто не в той лиге. Меньше процента — это когда тебя обходят на полкорпуса у самой ленточки, а ты ещё бежишь по инерции.

«БюроСфера». Не «Комус», которого ждала Марина. Второй эшелон: крепкая компания, свои склады, приличные продажники. Но объёмы у них меньше наших, а значит, и входные цены хуже. Чтобы опуститься ниже моего предела, им надо было либо работать в ноль, либо покупать себе имя в портфель. Бывает и то и другое. Второй эшелон иногда берёт большого клиента в минус, чтобы потом показывать его остальным.

Я позвала Марину с Ильёй, закрыла дверь и написала на доске шесть слов в столбик: цена, логистика, отсрочка, наличие, ассортимент, мы. Это мой обычный список для проигрышей. Последнее слово в нём самое важное. Прежде чем решить, что клиент дурак, а конкурент жулик, полезно проверить, не накосячил ли кто-нибудь у тебя.

Цена — ниже нашей, с этим всё ясно. Логистика: у нас прямые машины с завода на два склада, дешевле возить просто некуда. Отсрочка: шестьдесят дней, больше на этом рынке дают только самоубийцы. Ассортимент и замены Марина прошла по памяти, не открывая файл: спецификацию писал клиент, она у всех участников одна. Оставались мы.

— Зайди я с сорока семи двухсот, как ты говорила…

— Пришла бы туда же, — перебила Марина. — Предел один. Просто раньше.

— Спасибо.

— Это не утешение. Это арифметика.

Илья молча поставил напротив слова «мы» минус. Косяков не было. Обычный проигрыш по цене, из тех, что случаются с любым отделом раз в квартал, и искать в нём предателей так же глупо, как искать их в плохой погоде. Проиграть — не преступление. Преступление — не понять, почему.

Оставалось «наличие». Запас под третий склад. Идею Серёжа принёс в среду, в седьмом часу вечера. В четверг в девять наше предложение ушло без неё: запас я держала в кармане и достала только сегодня, в час дня. А у «БюроСферы» он стоял с первого захода. Две недели, на складе поставщика, за его счёт. Объяснение, впрочем, лежало на поверхности. Начальник третьего склада до сих пор вспоминает сорванные отгрузки матом, а люди, которые вспоминают что-то матом, рассказывают это всем, кто готов слушать. Серёже рассказал на первой же неделе знакомства. Мог и ещё кому-нибудь. Наверняка так и было. Я стёрла доску.

Чернову я позвонила сама: плохие новости начальство должно узнавать от тебя, а не из коридора. Он выслушал, помолчал и сказал: «В понедельник в десять у меня. С расчётом». Остальным я сообщила коротко, прямо в отделе: «Меридиан» ушёл в «БюроСферу», разница меньше процента, разбор в понедельник, сегодня все идут домой вовремя. Денис открыл рот. Я посмотрела на него, и он закрыл. Серёжа снял со стула пиджак и надел — видимо, из уважения к моменту.

В шесть десять зазвонил телефон.

— Ты помнишь, какой сегодня день?

— Лер, сегодня день, когда от меня ушли сорок восемь миллионов.

— К кому?

— К другим.

— Это мужчина?

— Это контракт.

— Тогда тем более надо выпить. В девять на «Красном Октябре». Аня будет.

— Я на час.

— Вася.

— Шучу. Сегодня я надолго.

Дома я сняла костюм, приняла душ и вставила линзы. Чёрное платье, которое висит в шкафу специально для таких случаев и надевается раза четыре в год. На ноги — кеды. Пять дней в неделю я хожу на каблуках за деньги. Бесплатно я не работаю.

Лера ждала у входа и, как всегда, выглядела так, будто за ней сейчас приедет фотограф. Рост, ноги, платье ценой в мою аренду и волосы, уложенные с точностью, какой я добиваюсь только от квартальных отчётов. Красота у Валерии — не подарок судьбы, а работа с ненормированным графиком: косметолог, тренер, массаж, сон по расписанию. Она вкладывается в себя, как другие в недвижимость, но доходность у неё, надо признать, выше. Лера оглядела меня сверху вниз и остановилась на кедах.

— Это что?

— Обувь.

— Вася, мы идём в клуб.

— Я знаю. Поэтому я в том, в чём можно танцевать, а не в том, в чём можно только стоять и страдать.

— Тебя не пустят.

— Пустят. Я с тобой.

Пустили. Охранник посмотрел на Леру, потом на кеды, потом снова на Леру и решил, что одно компенсирует другое.

Аня сидела за столиком и держала телефон двумя руками, как держат чашку с горячим. Маленькая, светлая, в платье в цветочек — она и в тридцать один выглядит как человек, который убеждён, что всё будет хорошо, причём верит в это она не от глупости, а из принципа. Когда-то мы втроём жили в одной коммуналке. С тех пор у нас не появилось ни одного общего взгляда на жизнь, зато осталась привычка раз в месяц садиться за один стол. Сына Аня на выходные отвезла свекрови.

— Он не отвечает с шести, — сообщила Аня вместо приветствия.

— Он в командировке?

— В командировке. Наверное, совещание.

Мы с Лерой переглянулись и промолчали. Насчёт её мужа у нас давний уговор: говорим о нём, только если она сама спросит. Аня не спрашивает. Официант принёс Лере мартини с тоником и лаймом, Ане — клубничную маргариту, мне — виски со льдом. Девочки заказали ещё до моего прихода: вкусы у нас не меняются годами. Пока Лера пробовала коктейль, Аня ещё раз проверила телефон. Я взяла свой стакан.

— Рассказывай, — повернулась я к Лере. — Что было в понедельник?

— В понедельник он спросил, где я бываю днём.

— И где ты бываешь днём?

— Вась!

— Мне для понимания.

— Днём я бываю красивой. На это уходит часов шесть. Но он не так спросил. Сказал: «Лерочка, я хочу, чтобы ты мне писала, куда едешь». Писала! Как курьер. «Выехала, буду через сорок минут, распишитесь».

— Может, он волнуется, — предположила Аня. — Это же хорошо, когда человеку не всё равно.

— Ань, волноваться — это бесплатно. А он решил, что это входит в абонемент.

— И что ты ответила?

— Что подумаю.

— А на самом деле?

— А на самом деле я думаю, — Лера повертела бокал за ножку, — что квартира хорошая, машина тоже ничего. И что полгода назад он таких вопросов не задавал.

Леру я знаю давно. Она не из тех, кто путает подарки с любовью, и никогда этого не скрывала: мужчины старше и богаче — её осознанный выбор, условия обсуждаются заранее, как в нормальном договоре. Поэтому насторожило меня не то, что он спросил, а то, что она не ответила ему сразу.

— Лер, когда человек, который платит, начинает спрашивать, где ты была, — это уже не ревность, а инвентаризация.

— Думаешь, я не осознаю?

— Уверена, что понимаешь прекрасно. Ты просто ещё не посчитала, сколько стоит выйти.

Она подняла бокал.

— Вот за это я тебя и люблю. Ты единственный человек, с которым о чувствах можно поговорить в рублях.

Мы выпили. Потом ещё раз — за то, чтобы Анин муж наконец вышел с совещания.

— А у тебя что? — вспомнила Лера. — Ты сказала, сорок восемь миллионов.

— Контракт. Три месяца работы, семь человек — и в конце меньше процента.

— Меньше процента — это сколько?

— Тысяч триста.

— Вы проиграли сорок восемь миллионов из-за трёхсот тысяч? — Лера посмотрела на меня с настоящим сочувствием. — У меня сумка столько стоит.

— Спасибо, Лер. Мне сразу полегчало.

— Я к тому, что это не те деньги, из-за которых стоит портить лицо. Морщины обойдутся дороже.

— А что теперь будет? — забеспокоилась Аня. — Тебя не уволят?

— Нет. Меня спросят, почему. И я отвечу.

— А почему?

— Потому что они дали дешевле.

Про запас под третий склад я им рассказывать не стала. Во-первых, пришлось бы объяснять, что такое паллета. Во-вторых, я пришла сюда не за этим.

К полуночи народу стало столько, что музыку приходилось не слушать, а терпеть. От барной стойки к нам направился мужчина лет сорока: часы, загар, рубашка, расстёгнутая на одну пуговицу больше, чем позволяла грудь. Он оглядел стол, выбрал почему-то меня и навис.

— Девушки, вы такие красивые — и одни.

— Нас трое, — уточнила я. — Это уже не «одни», это кворум.

— А вы, я смотрю, с характером. — Он улыбнулся мне так, как улыбаются официантке. — Такая красивая — и до сих пор не замужем?

— Отбор жёсткий. Ты, например, уже не прошёл.

Он постоял ещё секунду, подбирая ответ, не нашёл, что сказать, и свалил в туман. То есть отошёл к соседнему столику, где отбор, видимо, был мягче. Лера проводила его взглядом оценщика.

— Часы поддельные.

— Ты это отсюда видишь?

— Я это чувствую.

Потом была текила, которую заказала Лера, и ещё одна, которую, кажется, заказала я. Потом мы танцевали. Вернее, Лера исполняла, Аня покачивалась с телефоном в руке, а я танцевала так, как отплясывают люди, которым всю неделю нельзя было никого ударить, а очень хотелось. К двум часам ночи я осталась единственным человеком на танцполе, у которого ничего не болело, и кеды окупились полностью.

В начале третьего у Ани засветился экран. «Сплю, устал, целую». Она показала нам сообщение с таким лицом, будто ей подарили кольцо.

— Видите? Просто устал.

— Видим, — согласилась Лера и допила.

Я промолчала. В три мы стояли на набережной и ловили три разных такси в три разные жизни. Напротив светился храм Христа Спасителя, внизу плескалась река, Лера курила мою сигарету, хотя два года как бросила, Аня улыбалась в телефон. Про «Меридиан» я не вспоминала уже часа четыре, и это были лучшие четыре часа за всю неделю.

Субботу я встретила без двадцати десять, по диагонали и в платье. Будильник на девять я предусмотрительно завела ещё в пятницу утром, когда верила, что умею вовремя уходить домой. Он наверняка звонил, но, вероятно, я с ним не согласилась. Голова была тяжёлая и чужая, как сумка, которую попросили подержать. Во рту, судя по всему, ночевала кошка с помойки. Я отлепила щёку от подушки и приподнялась на локте. На наволочке осталась часть моего вчерашнего лица. Остальное обнаружилось в зеркальной дверце шкафа: тушь размазалась под глазами, помада ушла с губ на щёку, а волосы с одной стороны примялись намертво, с другой — торчали так, будто домой меня доставляли против шерсти. Я попробовала пригладить их рукой. Пальцы застряли в колтуне на затылке. Укладка, на которую вчера ушло сорок минут, требовала расчёски, воды и человека, готового этим заниматься. Человек готов не был. Я снова легла. Описать своё состояние могла десятком слов, но все они были нецензурными. Полежала, вспоминая, что из обещанного на сегодня можно отменить, и поняла, что ничего. В одиннадцать меня ждали сырники, а Нину Сергеевну я не подвожу даже с похмелья.

Душ, две таблетки, литр воды, чистая футболка, джинсы, кеды и тёмные очки. За руль я в таком состоянии не сажусь, так что вызвала такси и попросила остановить у фруктовой палатки. Абрикосы лежали горкой, оранжевые, с румяным боком, красивые, как на картинке. Инструкцию я помнила.

— Попробовать можно?

Продавец протянул половинку. Я прожевала. Картошка. Причём сырая.

— А другие есть?

Он достал из-под прилавка ящик попроще: мелкие, в крапинку, у некоторых помят бок. Я попробовала и закрыла глаза. Сладкие, с кислинкой, и пахли абрикосом, а не прилавком. Проверять фрукты с похмелья, как выяснилось, удобно: организм не врёт и на внешность не покупается. Взяла два килограмма.

На Арбате в субботу утром ещё можно идти, а не протискиваться. Третий этаж, дверь с несколькими звонками, нужный — второй сверху. Нина Сергеевна открыла сама. Маленькая, прямая, в домашнем платье и с причёской, которая у неё есть всегда, даже если в этот день никто не придёт.

— Одиннадцать ноль восемь, — произнесла она вместо «здравствуй».

— Абрикосы выбирала.

Она сняла с меня тёмные очки — аккуратно, двумя руками, как снимают с ребёнка шапку, — и посмотрела в глаза.

— Ты пила.

— Немножко.

— «Немножко» — это когда глаза одного размера. Проходи. Обувь сними, я пол мыла.

Комната у Нины Сергеевны одна, зато с потолками, под которыми в новом доме поместилось бы полтора этажа. Буфет, круглый стол под скатертью, диван, книжные полки до самого верха и окно во двор. Здесь годами ничего не меняется, и это единственное место в Москве, где меня это не раздражает. Передо мной поставили тарелку сырников, сметану и чашку чая — чёрного, крепкого и такого сладкого, что ложка в нём стояла из принципа.

— Пей. Сначала чай, потом рассказывай.

Пока она ходила на кухню за вареньем, я открыла буфет и достала таблетницу. Семь отделений, по дням недели. Я покупаю новую каждый раз, когда старая трескается, и раз в неделю проверяю — не потому, что не доверяю, а потому, что доверяю не до конца. Понедельник, вторник, среда — пусто. Четверг полный.

— Нина Сергеевна, четверг на месте.

— В четверг я себя хорошо чувствовала.

— Таблетки от давления пьют не по настроению.

— Вася, я их пью дольше, чем ты работаешь.

— Вот и не прерывайтесь.

Она поджала губы, но спорить не стала. Это у нас давно отработано: я не говорю, что волнуюсь, Нина Сергеевна — что ей приятно. Обе делаем вид, что речь о таблетках.

Потом я меняла лампочку в коридоре. Общую, над вешалкой: перегорела ещё во вторник, и никто из соседей, как водится, не заметил. Потолки в этом доме рассчитаны на людей, которые не меняют лампочки с похмелья. Я стояла на стремянке, держалась за стену и думала, что четвёртая текила была лишней. Нина Сергеевна стояла внизу и придерживала стремянку одной рукой, для порядка.

— На работе что-то случилось, — сказала она. Не спросила.

— С чего вы взяли?

— Когда ты просто гуляешь, ты приезжаешь весёлая. А сегодня приехала тихая.

— Сделку проиграли. Большую.

— Ты виновата?

— Нет.

— Точно?

Я вкрутила лампочку и подумала. Честно, как у доски.

— Точно. Я сделала всё, что могла.

— Тогда слезай и не ешь себя. Кушай сырники.

Другой человек добавил бы, что будут ещё сделки, что всё к лучшему и что главное — здоровье. Нина Сергеевна за все годы не сказала мне ни одной утешительной глупости. Наверное, поэтому я и езжу сюда по субботам.

После второй порции я прилегла на диван — на пять минут, пока она моет абрикосы. Проснулась в третьем часу, под пледом, которого на мне не было, когда я ложилась. В комнате стояла тишина. Нина Сергеевна сидела у окна с книгой, рядом на блюдце лежали косточки.

— Хорошие, — сообщила она, не оборачиваясь. — Не картошка.

Воскресенье у меня устроено просто: я стираю, готовлю и ни с кем не разговариваю. Стиральная машина крутит рабочую неделю, на плите стоит то, что с понедельника по среду поедет со мной в контейнерах, телефон лежит на кухне экраном вниз. К вечеру в квартире пахнет порошком и тушёным мясом, на сушилке висят три блузки, и я чувствую себя человеком, у которого в жизни порядок. Ощущение ложное, но приятное. В это воскресенье оно продержалось до девяти вечера, пока я не села собирать папку для Чернова.

Папка получилась тонкая. Клиентская версия от четверга. Последняя цена от пятницы. Внутренний расчёт со всеми вкладками. И один лист, исписанный от руки: что мне известно о предложении «БюроСферы». Известно мне было три строчки. Цена — меньше процента ниже нашей последней. Запас под третий склад — с первого захода. Всё остальное — «не хуже». На трёх строчках разбор не построишь, но делать вид, что их у меня больше, я не собиралась.

Я убрала папку в сумку и пошла спать. Понедельник ещё не наступил, а уже успел испортить мне вечер. Утром я выключила будильник и ещё минуту лежала лицом в подушку, здесь от меня хотя бы не ждали объяснений. Потом всё-таки встала. К девяти я была в офисе: с кофе, папкой и лицом, по которому Оксана сразу поняла, что с вопросами лучше подождать. Человеколюбие опять запаздывало. Без пяти десять я закрыла почту, взяла документы и отправилась к Чернову.