Вася без цензуры, или токсична по собственному желанию

На третий месяц моей работы в НАМСОНе предыдущего начальника отдела снабжения уволили за откаты. Началось всё с того, что мне понадобилась нормальная цена на бумагу. Я тогда была обычным менеджером, и клиент у меня был соответствующий — сеть из четырёх аптек. До годового плана ему было далеко, но до моей премии — очень близко. Снабжение дало цену, с которой я могла разве что красиво проиграть. Я пошла к своему руководителю. Он обещал разобраться. Потом ещё раз обещал. На третий заход посоветовал учиться продавать, а не выпрашивать скидки. Хороший совет. Особенно если сам уже сидишь на окладе, с которого можно жить.

Я начала с названий на пачках: выписывала производителей, искала телефоны заводов, звонила в отделы продаж. Представлялась сотрудницей закупок НАМСОНа, называла объёмы, просила расчёт. Если один менеджер отмахивался, добиралась до другого. Мне присылали прайсы, я перезванивала и спрашивала, сколько будет стоить на самом деле. Сверяла марку бумаги, объём, НДС, доставку, отсрочку. Я уже понимала, что дешёвая бумага с самовывозом и предоплатой может очень быстро перестать быть дешёвой. Но даже на одинаковых условиях цифры расходились так, что наши закупщики либо торговались хуже меня, либо торговались за что-то другое.

Потом я добралась до поставщика, у которого мы уже брали эту бумагу. Один из менеджеров прислал расчёт. Я спросила, почему в нём дешевле, чем нам отгружают сейчас, хотя покупаем мы в десятки раз больше. Он обещал уточнить. Уточнил, видимо, удачно: через полчаса мне позвонил наш начальник снабжения и потребовал объяснить, какого хуя я лезу к его поставщикам. Следом пришло письмо, что расчёт ошибочный и пользоваться им нельзя. До этого мне три дня не могли ответить по цене. А тут все сразу нашли и время, и мой телефон.

Я собрала переписку, расчёты и пошла к коммерческому. Свой руководитель к тому моменту уже объяснил мне всё, что собирался. Дальше документы поднимала служба безопасности. Выяснилось, что поставщик возвращал нашему начальнику снабжения часть денег за завышенные закупки. Лично. Компания в этой договорённости участвовала только оплатой за товар.

Начальника уволили. В этот кабинет пришла Ирина Павловна, и на одной замене дело не закончилось. Остальных закупщиков убирали постепенно: проверяли старые закупки, находили откаты, освобождали стол. Из тех, кто работал здесь ещё до меня, остался только Паша Серов. По его закупкам всё сошлось. Все остальные нынешние пришли уже при Ирине Павловне. Я вообще-то собиралась продать бумагу четырём аптекам, но в снабжении меня запомнили по другой причине.

Ирина Павловна положила трубку и что-то быстро набрала на калькуляторе.

— Значит, так. Четыре пятьдесят с килограмма при отгрузках с завода напрямую на два склада, третий возим через нас. Цену держат квартал. Дальше — пересмотр, и, если курс уйдёт, они придут ко мне, а я приду к тебе. Выборка меньше двенадцати тонн два месяца подряд — условия слетают.

Я прикинула. Четыре с половиной рубля на пятнадцати тоннах — шестьдесят семь с половиной тысяч в месяц, восемьсот десять в год. На фоне сорока восьми миллионов выглядит скромно, если не знать, что именно из таких кусков потом и складывается цена, с которой выигрывают.

— Беру. А бумага?

— По бумаге фиксации до конца года не будет, даже не начинай. Барышева даст цену паллетной нормы до конца сентября, дальше — по факту. Комбинаты сами не знают, что с ними будет в октябре.

— До конца сентября мне хватит, чтобы подписать. Дальше буду разговаривать с клиентом.

— С тебя письмо, — продолжила она, не дав мне встать. — Прогноз выборки по месяцам, за твоей подписью. И пункт в договоре, без него я это наверх не понесу, потому что, если клиент недоберёт, спросят с меня, а не с тебя.

— Будет сегодня до вечера.

— И прекрати пугать Лапшина. Он после тебя полдня трясётся и не работает.

— Вообще-то работаю, — подал голос Лёша.

— Я его не пугаю. Я с ним вежливо разговариваю.

— Вася, ты и хамишь вежливо.

— Я не хамлю. Я сокращаю путь к истине.

— Вот и сокращай его через мой кабинет, а не через моих людей. Ты зашла поздороваться — у меня теперь пол-отдела до обеда будет вспоминать, что они подписывали в июне.

— Значит, есть что вспомнить.

— Василиса.

Полным именем она называет меня, когда разговор окончен. Я забрала разбивку, поблагодарила — искренне, она это знает и ненавидит — и вышла. В зале Паша всё ещё разговаривал по телефону. Судя по тому, что трубку он держал вверх ногами, звонок был очень срочный.

В аквариуме я сняла туфли и разложила добычу. Минус четыре пятьдесят на плёнке, квартал фиксации, прямые отгрузки на два склада, бумага по паллетной цене до конца сентября. Спецусловия у меня были. Теперь из них предстояло сделать самое скучное и самое важное: собрать цену, которую можно показать клиенту и за которую потом не будет стыдно перед собственной бухгалтерией. До конца недели оставалось четыре дня.

Для начала я отправила Ирине Павловне обещанный прогноз, юристам — условия по выборке, а Марине и Илье — новые цены. К половине двенадцатого обязательная программа была выполнена даже с опережением. Можно было заняться человеком, который уже год портил мне статистику.

Я открыла папку «Автотрейдинг». Транспортная компания, большой офис, несколько складов и очень приличный расход упаковки. Я занималась ими сама. По офисной части мы уже договорились: ассортимент согласован, цены приняты, образцы устроили. Осталось забрать склад. Плёнка, стреппинг-лента, скотч, перчатки — всё то, что покупают постоянно и в таких количествах, ради которых стоит год изображать приятного человека.

На складе сидела Евдокия Ильинична. У неё был ласковый голос и редкая способность отказать тебе так, будто это ты её подвела. «Васенька, ну что же вы опять прислали?» — спрашивала она про расчёт, в котором я ещё раз снизила цену. После этого хотелось извиниться и доплатить.

Её нынешний поставщик был дочерней компанией завода, выпускавшего плёнку. В любой беседе этот завод возникал раньше, чем я успевала открыть рот: прямой производитель, особые условия, многолетнее сотрудничество. Условия действительно были особые. С каждой закупки Евдокии Ильиничне доставался процент. А на складе поставщика работал её зять, муж единственной дочери.

Про зятя она однажды рассказала сама — ещё до того, как поняла, насколько я настырная. Про процент проговорился бывший менеджер поставщика, с которым я столкнулась у другого клиента. Фамилию Евдокии Ильиничны он услышал и сразу оживился. Люди, которых недавно уволили, вообще удивительно разговорчивы. Так что я уже понимала, почему мои предложения ей не нравились. В них было много полезного для компании и совершенно ничего — для семьи.

Я придвинула к себе последний расчёт и набрала номер.

— Евдокия Ильинична, здравствуйте. Василиса, НАМСОН. Уделите две минуты?

— Здравствуйте, Васенька. Если вы по предложению, то я вам уже всё сказала.

— Поэтому и звоню. Вы успели посмотреть новую версию?

— Посмотрела. Мы работаем по очень хорошей цене. Нам поставляет сам завод, вы же знаете.

— Знаю. И условия ваши тоже знаю.

— Ну вот.

— В том числе те, которых нет в накладных.

На том конце стало тихо. Я подождала.

— Что вы имеете в виду?

— Вашего зятя, который работает на складе поставщика. И ваш процент с закупок.

Она не ответила сразу. Где-то рядом с трубкой скрипнул стул.

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Тогда давайте по товару. По стреппинг-ленте у нас ниже. По скотчу и перчаткам — тоже. Вы это видели.

— У вас другой товар.

— Образцы вы получили. Ваш начальник склада их посмотрел, замечаний не было.

— А плёнка? Вы мне плёнку свою посчитайте нормально. Мы берём два килограмма.

— Два килограмма чистого веса, без втулки. Я именно такую и посчитала.

— Все так считают, а потом приезжает…

— Евдокия Ильинична, рулон можно взвесить. Я привезу образцы, вы проверите вес, намотку и как он работает. Здесь спорить не о чем.

— У нас хорошая цена, — повторила она.

— У вашей компании может быть лучше. По плёнке тоже. Если из неё убрать ваш личный интерес.

— Вы мне угрожаете?

Я откинулась на спинку кресла. Через стекло было видно, как Денис что-то объясняет Марине, размахивая ручкой. Марина забрала у него ручку. Объяснять он продолжил уже спокойнее.

— Я год пытаюсь с вами договориться, — ответила я. — Предлагаю товар, привожу образцы, пересчитываю условия. По офису мы всё решили. По складу каждый раз появляется новая причина.

— Потому что нас устраивает поставщик.

— Вас — я уже поняла. А ваше руководство сравнение видело?

— Руководство мне доверяет.

— Тем более есть что беречь.

— Василиса…

— Давайте представим, что им положат на стол два предложения на одинаковый товар. С одинаковым весом, доставкой и отсрочкой. И попросят объяснить, почему вы выбираете более дорогое.

— Я объясню.

— Возможно. А если заодно начнут выяснять, какие у вас отношения с поставщиком?

— Никаких отношений, кроме рабочих, у меня нет.

— Зять — тоже рабочие?

Она шумно вдохнула.

— Мой зять здесь вообще ни при чём.

— Тогда ему тем более незачем участвовать в чужой проверке.

Ласковый голос закончился.

— Вы понимаете, что я могу после такого разговора вообще отказаться с вами работать?

— Понимаю. Но хотелось бы, чтобы вы сначала посмотрели на предложение.

— Я смотрела.

— На предложение для компании, Евдокия Ильинична.

Снова пауза. Я не стала её заполнять. Всё, что собиралась сказать, я уже сказала, а повторять угрозу другими словами — это не переговоры, это человек нервничает.

— Чего вы от меня хотите? — спросила она наконец.

— Пробную поставку. Без перевода всех складов, без обещаний на год. Возьмите часть объёма, проверьте товар и доставку. Если мы не справимся, у вас будет нормальная причина мне отказать.

— А если справитесь?

— Будем работать. Вы покажете экономию, склад получит то, что ему нужно. Я перестану вам звонить с вопросом, посмотрели ли вы очередной расчёт. По-моему, уже три повода попробовать.

— Вы очень неприятная женщина.

— Зато предложение хорошее.

Она помолчала.

— Пришлите ещё раз.

— Сегодня пришлю. В четверг наберу?

— Я ничего не обещаю.

— Я услышала. До четверга.

Я уже потянулась закончить вызов, но добавила:

— И Елене Старостиной привет передавайте.

В трубке повисла ещё одна пауза.

— Всего доброго, Василиса.

На этот раз без «Васеньки».

Я положила телефон рядом с клавиатурой и ещё раз просмотрела файл. Заказа у меня не было. Согласия тоже. Было «пришлите ещё раз», из которого могло получиться что угодно, включая жалобу Чернову. Но за год это был первый разговор, в котором Евдокия Ильинична перестала объяснять мне, как устроен рынок плёнки. Предложение я отправила.

Остаток дня ушёл на обычную работу. Клиент, которому вчера срочно требовалась мебель, сегодня обнаружил, что не знает размеров комнаты. Серёжа дважды заходил уточнить условия своей встречи, и оба раза по делу. К семи я закрыла ноутбук. На восемь у меня была тренировка, и опаздывать туда я не любила.

В World Class на Большой Грузинской я ходила давно. От офиса недалеко, тренер хороший, а сумка с формой и перчатками обычно лежала в багажнике. Очень удобно: отговорку «я забыла вещи» приходилось придумывать заново каждый раз. Сегодня придумывать ничего не хотелось.

В раздевалке я сняла костюм, собрала волосы и несколько секунд постояла босиком на прохладном полу. Потом достала из сумки форму. Туфли остались в шкафчике, и жизнь сразу стала подавать признаки улучшения. Тренер встретил меня со скакалкой.

— Разминайся.

— А поговорить?

— После.

Вот за это я его и ценила. Он ни разу не спросил, как прошёл мой день, прежде чем заставить меня пожалеть, что я вообще сюда приехала.

После разминки я намотала бинты, надела перчатки и встала перед ним. Он поднял лапы. Первые несколько минут я ещё думала о работе. Вспомнила, что нужно проверить письмо от юристов, потом — что Евдокия Ильинична вполне может позвонить Чернову. На этом месте тренер легко коснулся лапой моего открытого виска.

— Ты где?

— Здесь.

— Тогда руки держи.

Я подняла руки. На следующую двойку он велел добавить уход. Потом ещё раз. И ещё. Я торопилась, сбивала дыхание, злилась на себя и начинала заново. Пот щипал глаза. Прядь выбилась из резинки и липла ко лбу, но поправить её в перчатках было невозможно.

— Не спеши. Сначала сделай нормально.

Я сделала.

— Ещё.

Вот теперь в голове действительно ничего не осталось. Ни закупщиков, ни моего отдела, ни людей, которым я обещала перезвонить. Только его голос, лапы и необходимость успеть вернуть руку. К концу тренировки плечи налились так, что бутылку с водой я открывала с выражением человека, которому подсунули дополнительное упражнение.

— В следующий раз пораньше приходи, — сказал тренер.

— Зачем?

— Разминаться будешь дольше.

— Ты умеешь заманить женщину.

Он засмеялся и забрал у меня перчатки.

После душа я села на скамью в раздевалке и минуту просто сидела, положив ладони на колени. Ничего не читала, никому не отвечала. Усталая, мокрая, голодная — и совершенно довольная.

Есть три вещи, которые я не доверяю никому: свою машину, свой кошелёк и финальный расчёт крупной сделки. Машину иногда приходится отдавать в сервис, кошелёк — открывать на кассе. Расчёт я собираю сама. Не потому, что остальные считают хуже. Отвечать за итоговую цифру буду я, и мне спокойнее знать, откуда в ней взялся каждый рубль. Но «сама» не значит «одна». Контракт на сорок восемь миллионов — это несколько тысяч строк, и на каждый кусок этих строк у меня есть человек, который понимает в нём больше меня. Для этого я их шесть лет и собирала.

В среду я заняла переговорку до конца дня, прилепила на дверь листок «Считаем. Не входить» и разложила на столе всё, что у нас было: спецификацию по офису, разбивку по складам и условия от снабжения, за которые я ещё во вторник расплатилась письмом с прогнозом выборки. Пришли семеро. Остальные пятеро остались на телефонах: кто-то должен продавать, пока мы считаем. Последним, как обычно, явился Серёжа, но в этот раз он опоздал красиво. Подошёл и положил передо мной договор, открытый на последней странице.

— Подпись. Печать. Сорок пять дней. Про фиксированную цену даже не заикнулись.

Я проверила. Подпись была, печать была, дата сегодняшняя.

— Вот теперь это факт. Можешь красить в зелёный.

— Уже покрасил.

— Не сомневалась. Садись, ты мне сегодня нужен.

Начали с офиса, потому что офис проще. Его считала Марина. Она разложила корзину на три кучки и объяснила расклад так, будто диктовала рецепт. Двадцать позиций, которые любой закупщик помнит наизусть: бумага, ручки, файлы, скрепки. Сотня позиций, которые заказывают регулярно. И хвост из нескольких сотен строк, в который никто никогда не смотрит.

— «Комус» сделает как всегда, — предупредила Марина. — На первые двадцать дадут цену ниже нашей, на хвосте заберут своё. Закупщик посмотрит на бумагу и решит, что у них всё дешевле.

— Значит, сравнение даём по корзине целиком. Годовая сумма против годовой суммы, а не пачка против пачки.

— Уже сделала. Вторая вкладка.

Марина знает, как считает «Комус», потому что шесть лет назад считала там сама. Я увидела её на тендере, который она у меня выиграла. Я тогда третий месяц руководила отделом, и это был первый крупный клиент, которого я проиграла уже как начальник. Через неделю я позвонила ей и позвала на кофе. Через два месяца она сидела у меня. Проигрывать Марине мне не понравилось. Работать с ней — наоборот.

Денис отвечал за технику и картриджи и, судя по лицу, ждал своей очереди с утра. Оригинальные картриджи с прошлого года подорожали так, что клиенты начали считать страницы. Денис выпросил у меридиановского сисадмина список всех принтеров по моделям и годам и разделил парк надвое: на новую технику, которая ещё на гарантии, — оригинал, на всё остальное — совместимые. По строке выходило минус тридцать процентов.

— Денис, это охуенно. Я серьёзно.

— Вась, а можно техническую часть клиенту я сам презентую?

— Можно, но без анимации.

— Там одна диаграмма.

— Неподвижная?

— Абсолютно.

Три года назад Денис пришёл на собеседование с презентацией о самом себе. Двенадцать слайдов. Я взяла его за одиннадцатый: там он честно перечислил, чего пока не умеет.

Жанна за шесть лет ни разу при мне не повысила голос. Клиенты подписывают у неё то, что другим не подписали бы, — по-моему, рядом с ней просто неловко торговаться из-за мыла. Свою часть она изложила в четырёх предложениях. Хозка в контракте небольшая, но на ней можно привязать клиента намертво: мы бесплатно ставим им диспенсеры — в офис и в бытовки на всех трёх складах, — а бумага, полотенца и мыло в эти диспенсеры подходят только наши.

— Диспенсер стоит копейки, — закончила Жанна. — А держит лучше договора.

Я записала диспенсеры в условия и обвела дважды.

Оксана в обсуждении не участвовала. Она сидела в конце стола с распечаткой сводного файла и шла по нему с линейкой, строка за строкой. На сто сорок третьей линейка остановилась.

— Перчатки. Количество в парах, цена за упаковку. В упаковке двенадцать пар.

Денис, который сводил файл, покраснел до ушей. Ошибка в двенадцать раз на одной строке — не катастрофа. Это просто пиздец как стыдно, если её находит клиент, а не Оксана. Она единственная в этой комнате помнит меня обычным менеджером за соседним столом. Оксана ни разу этим не воспользовалась, но и не сделала вид, что забыла. Когда меня назначили, она сказала одну фразу: «Мне всё равно, кто начальник, лишь бы работать не мешал». Я не мешаю.

Со складами было сложнее. Илья нарисовал на доске три прямоугольника — три распределительных центра — и расписал под каждым плёнку, скотч, перчатки и маркировку. Два больших склада берут машинную плёнку тоннами, туда поедут прямые машины с завода, как договорились в снабжении. Третий — маленький, плёнка там в основном ручная, и возить его придётся через нас. Илью я нашла на складе у клиента. Он тогда работал на заводе, в «Лаве», приехал продавать плёнку, а вместо этого лежал в костюме под паллетообмотчиком и сам настраивал натяжение, потому что местный механик не справлялся. Продажников, которые умеют говорить, на рынке полно, но те, кто умеет чинить, — штучный товар. Я дождалась, пока он вылезет, дала визитку и предложила переходить в мою команду.

— По третьему складу есть нюанс, — подал голос Серёжа. — Я вчера с их начальником склада разговаривал.

— Откуда ты знаешь их начальника склада?

— Познакомился. У них плёнку хранить негде, больше недельного запаса не влезает. А весной прошлый поставщик два раза сорвал отгрузку, и они сутки стояли с необмотанными паллетами. Он до сих пор вспоминает это матом.

Вот за такое я и прощаю Серёже пиджак, изображающий присутствие владельца во время опозданий. Он пришёл ко мне из водочной компании и вынес оттуда главное умение: через неделю после знакомства с клиентом его знают по имени все, от директора до кладовщика. Последние, между прочим, рассказывают больше.

— То есть третьему складу нужна не цена, а гарантия, что плёнка будет.

— Ну да.

— Значит, держим под них запас у себя. Две недели, на нашем складе, за наш счёт. Илья, сколько это?

— Почти тонна двести чистой плёнки. Две паллеты по шестьдесят коробок в каждой. В коробке шесть роликов. Вес каждого два килограмма, из которых стрейча кило шестьсот пятьдесят и триста пятьдесят грамм втулка.

Две паллеты хранения я могла себе позволить.

Антон всё это время молчал и листал входные цены. Потом подвинул ко мне лист с тремя пометками карандашом.

— Скотч, перчатки и маркировка посчитаны по цене мелкой партии. С нашим объёмом это уже следующая ступень у поставщиков. Процента полтора-два по этим строкам.

— Уверен?

— Я эти ступени сам когда-то согласовывал.

Антона я вытащила из закупок в две тысячи девятом. Он тогда год как работал у Ирины Павловны и был единственным закупщиком, который в споре со мной о цене оказался прав. Я решила, что такому человеку место на моей стороне стола. Ирина Павловна считает, что я его украла, хотя заявление на перевод он написал сам. Про работу Антон знает всё, про себя не рассказывает ничего. За шесть лет я выяснила, что он женат и что жена у него работает в нашей бухгалтерии, — и то потому, что однажды ехала с ними в лифте.

— Сходишь с этим в снабжение сам, — решила я. — Тебя там когда-то любили.

— Там меня считают перебежчиком.

— Перебежчиков хотя бы выслушивают. Меня боятся.

К семи привезли пиццу. К половине восьмого строки сошлись, и спорить осталось только об одном: с какой цифрой заходить. Марина предлагала сразу дать сорок семь двести и не оставлять себе запаса. По её опыту, большие закупщики не торгуются в три захода: они смотрят первое предложение, и кто в нём дороже, тот до финала не доживает. Антон считал наоборот. Отдашь лучшую цену сразу — на торге нечего будет уступить, а торг будет обязательно, потому что закупщику надо показать начальству, что он что-то выбил. Оба были правы, и это самое противное в таких спорах. Я выбрала сорок семь восемьсот. Это уже ниже того, с чем мы шли к ним весной, и до предела остаётся миллион двести, который можно отдавать кусками.

К восьми пицца остыла, а у нас было две версии. Первая — для клиента: сорок семь миллионов восемьсот тысяч в год за всю корзину, квартальная фиксация на плёнку при выборке от двенадцати тонн, прямые отгрузки на два склада, диспенсеры за наш счёт, совместимые картриджи на старую технику, отсрочка сорок пять дней. Вторая — внутренняя, и в ней было то, чего клиенту не показывают. Нижний предел: сорок шесть шестьсот. Ниже этой суммы сделка перестаёт кормить компанию и начинает кормить только клиента. И две уступки, которые я оставила в кармане на финальный торг: шестьдесят дней отсрочки вместо сорока пяти на складскую часть и тот самый двухнедельный запас плёнки. Такие вещи отдают последними — когда клиенту нужна причина сказать «да», а цену двигать уже некуда.

Внутреннюю версию я отправила на согласование в начале девятого: Чернову, в копии — его зам, Ирина Павловна и финансисты. Из моих её видели те, кто считал. Тайны в ней никакой нет: обычный рабочий документ, каких через согласование проходят десятки в месяц. Чернов перезвонил через пятнадцать минут. Он из тех руководителей, которые читают вложения. Я это ценю, хотя иногда это утомляет.

— Василиса, запас на нашем складе — кто платит за хранение?

— Мы, Олег Николаевич. Две паллеты, я это заложила в расчёт, в предел укладывается.

— Шестьдесят дней — только на складскую часть?

— Только на неё. По офису остаётся сорок пять.

— Хорошо. Сорок шесть шестьсот — и ни рублём ниже без моего звонка. Отправляйте.

С начальством я разговариваю на языке, в котором нет ни одного из слов, какими пользуюсь у себя в отделе. Это требует усилий, но окупается.

Народ расходился по одному. Денис унёс последнюю коробку с пиццей, Марина — ноутбук с клиентской версией: завтра в девять она уйдёт в «Меридиан». Антон ушёл, как всегда, незаметно и не попрощавшись. Оксана выключила проектор, собрала со стола чужие стаканы и остановилась в дверях.

— Иди домой, Вась.

— Иду.

Я вышла на площадку у пожарной лестницы, ту самую, с табличкой «Курение запрещено», и закурила. Внизу ползли машины, небо над крышами было ещё светлое: в июле в Москве темнеет неохотно. Я докурила, постояла ещё немного и вернулась за сумкой. В отделе горела только половина ламп. На Серёжином стуле снова висел пиджак. Видимо, договор до финансового он всё-таки довёз, а пиджак до дома — уже непосильная нагрузка.

Внизу, в машине, я достала из-под сиденья балетки. Переобулась и положила туфли на пассажирский коврик. Всё. Рабочий день можно было считать законченным. В телефоне был пропущенный от Нины Сергеевны. Я перезвонила, пока ещё стояла на парковке.

— Нина Сергеевна, вы звонили?

— Звонила. Ты занята?

— Уже нет. Что случилось?

— Ничего не случилось. Хотела спросить, ты в субботу приедешь?

— Приеду. Привезти что-нибудь?

— Себя.

— Это понятно. Из продуктов?

— У меня всё есть.

— Молоко?

— Есть.

— Хлеб?

— Вася, я в магазин хожу.

— Я знаю. Просто я всё равно поеду.

Она подумала.

— Тогда абрикосов возьми. Только сначала попробуй. Я вчера купила красивые, а они как картошка.

— Возьму. Ещё?

— Больше ничего. Ты сама ела сегодня?

— Ела.

— Что?

— Пиццу.

Пауза на том конце была короткой, но неодобрение в ней поместилось целиком.