ВРУЧЕНО ЛИЧНО

На экране была его карточка.

Одинцов Кирилл Андреевич.

Рейтинг: базовый.

Смена: не назначена.

Причина: переаттестация (внутренняя проверка). Дата: уточняется.

— Почему базовый? — спросил Кирилл. — Я четыре года в «платине».

— Приказ. — Оксана Викторовна даже не пожала плечами: она была человеком, который давно живёт по принципу «не я придумала». — Мне пришёл список, я его выполнила. Хочешь — пиши в кадры.

— Кто приказ подписал?

— Кадры. — Она посмотрела ему в глаза и повторила тише, уже не по инструкции: — Кирилл, ты нормальный мужик, я тебе говорю как есть. Я тебя в этом списке вижу первый раз за четыре года. Обычно в такой список попадают те, кто спорит с системой. Ты спорил?

— Я писал про время, — сказал он. — В декабре.

— Ну вот. — Оксана Викторовна вернулась к своим бумагам. — Значит, дописался.

Кирилл вышел на улицу.

На набережной пахло рекой, дизелем и мокрым асфальтом. Курьеры с рюкзаками шли мимо него к воротам — Марго была среди них, и она, увидев его, сбавила шаг, но он покачал головой, и она прошла.

Он стоял на Дербеневской и смотрел на людей, которые уезжали работать, и впервые за четыре года не понимал, что ему делать.

***

22:00. Дербеневская набережная, мост

Телефон звякнул, когда он уже выходил на мост, и он даже не сразу вынул его из кармана: ждал от диспетчера, от кадров, от кого угодно.

Пришло уведомление из приложения.

Ваш аккаунт переведён в режим внутренней проверки. До завершения проверки доступ к сменам, заказам и истории поездок ограничен.

Запросы на выгрузку данных обрабатываются в порядке общей очереди. Срок: до 30 рабочих дней.

Кирилл перечитал это дважды.

Тридцать рабочих дней.

У него был лист смены — бумага. У него был велокомпьютер — прибор, который никто не мог переписать удалённо. И было ещё что-то, чего у него теперь не было: доступ к собственной истории.

Он вернулся к перилам, посмотрел на мокрую Москву — на огни, на машины, на гаражи на той стороне — и достал телефон.

Аня ответила после второго гудка.

— Одинцов? Что случилось?

— Меня закрыли, — сказал он. — Рейтинг сбросили, смену не ставят, доступ к истории ограничили на тридцать рабочих дней. Формулировка: «внутренняя проверка».

Она молчала секунды три.

— Когда именно вы узнали?

— Час назад, на складе.

— Одинцов, — сказала Аня, и голос у неё стал тем самым спокойным, который у людей её работы означает, что они уже всё поняли, — они не наказывают вас за декабрьское обращение. Они убирают свидетеля. Вас выводят из системы до того, как вы вынесете из неё то, что нужно.

— А что мне нужно вынести?

— Вашу историю, — сказала Аня. — Пока вы её видите. Завтра в девять у меня. И, Кирилл Андреевич… — она впервые назвала его по имени, — не пишите больше в поддержку. Совсем ничего.

Глава 12. Сделка

День 5. 08:20. Отдел, кабинет 312

Полковник Тарасов начинал день одинаково: чай, папка, чай.

Он сидел за столом в рубашке, застёгнутой на все пуговицы, хотя в кабинете было тепло, и на столе перед ним лежала папка, которую он не открывал, — а это означало, что разговор будет неприятным.

— Крылова. Садись.

Аня села.

— Я тебя слушаю, — сказал Тарасов. — У меня в отделе вторые сутки дело об исчезновении, и у меня до сих пор нет версии. Есть только твои записки про коврики.

— Есть версия, — сказала Аня. — Только она не про курьера.

— Хорошо. Излагай.

Аня положила на стол четыре листа — те самые, что она писала ночью.

— В ночь с тринадцатого на четырнадцатое в подъезде дома двадцать шесть по улице Усачёва двенадцать минут не работали камеры. Интервал 01:41—01:53. Вход в систему сделан в 01:41:07 по общей сервисной учётке подрядчика. — Она придвинула второй лист. — В 01:47 заказ Варламовой закрыт статусом «вручено лично», хотя кода получателя не было. Правки в журнале нет — значит, её вычистили. В ту же минуту с того же аккаунта закрыт транзитный заказ на «Ритм-Севере», на Нижней Масловке. Человек не может быть в двух местах, поэтому закрыли не с телефона, а с терминала.

— Какого терминала?

— OP-06. Двенадцатый этаж башни, ночная операционная. — Аня положила третий лист. — Этот же терминал стоит в заказах курьера Тихонова, ID 4417. Двести четырнадцать заказов за два года. Паспорт Тихонова оформлен на человека, который умер шесть лет назад.

Тарасов отхлебнул чай, не глядя на бумаги.

— Ну, — сказал он. — И?

— И в тридцать девять минут сорок секунд четырнадцатого января этого года с этого терминала сделана правка «восстановление хронологии». Через десять секунд аккаунт Тихонова закрыл заказ на Складочной. Через минуту двадцать семь аккаунт Тимура Варламова закрыл свой. Тимур Варламов в это время был мёртв.

Полковник отставил чай и посмотрел на неё тяжело.

— То есть ты мне сейчас принесла не курьера, — сказал он. — Ты мне принесла башню, терминал и мёртвого человека.

— Да.

— А теперь слушай меня, как начальник, а не как человек. — Тарасов положил ладонь на папку. — Мне что нужно? Мне нужно дело, которое можно доложить. Мне нужно обвинение, которое держится. У меня есть человек, который последним был у двери пропавшей женщины, чей телефон закрыл заказ, чей аккаунт стоит в журналах. Это всё, что у меня есть, и это, между нами, отличный материал.

— Материал — да. Обвинение — нет. У него алиби по коврику, а у системы нет ни одной целой записи за эту ночь.

— Значит, надо сделать так, чтобы у меня был свидетель. — Тарасов открыл папку, и Аня поняла, что разговор был отрепетирован ещё до её прихода. — Я готов пойти тебе навстречу. Оформляй Одинцова свидетелем. Не подозреваемым — свидетелем. Но тогда у меня к тебе три условия.

Он загнул первый палец — толстый, с коротким ногтем, как у человека, который всю жизнь носит бумаги и не носит ручку.

— Первое: он даёт подробные показания, официальные, с подпиской. Второе: по делу о «Ритме» ты без моего разрешения не делаешь ни одного шага, потому что ты не прокуратура. Третье: — второй палец, — ты отвечаешь за него лично. Если он сбежит или если он врал тебе хотя бы в одном слове, я тебя снимаю с должности без разговоров. Ты готова?

Аня посмотрела ему в глаза.

— Готова, — сказала она.

— Тогда вот тебе ещё одна новость, — сказал Тарасов и наконец открыл папку. — Вчера вечером из моего дела запросили материалы. Не через прокуратуру, не через главк — по рабочему телефону. Звонили, назвались помощником и попросили «в порядке ознакомления» прислать всё, что есть по Усачёвой, включая фотографии.

— Кто звонил?

— Я не знаю. — Полковник захлопнул папку. — И это единственное, что мне в этом деле не нравится больше всего. Из моих бумаг кто-то выносит сведения. Значит, Крылова, у тебя внутри тоже кто-то есть. — Он поднял на неё глаза. — И, судя по тому, как они спешат, ты ходишь рядом с правдой.

***

11:00. Пятницкая, кофейня у мастерской

Они сидели в маленькой кофейне, где было шесть столиков и витрина с сэндвичами, которые никто не покупал.

Кирилл пришёл с распечаткой истории поездок, листом смены и велокомпьютером. Он положил всё на стол, как инженер раскладывает перед комиссией документацию: ровно, по порядку, ничего лишнего.

Аня, в свою очередь, положила перед ним две бумаги.

— Читайте. Первая — постановление о признании вас свидетелем по делу. Вторая — обязательство о неразглашении, которое вы подписываете, потому что мы с вами теперь работаем вместе, а в этом отделе нельзя болтать даже у кулера.

Кирилл прочитал обе, медленно, шевеля губами, как читают документы люди, которых один раз в жизни обманули бумагой.

— Тут написано, что я свидетель, — сказал он. — А вот тут, внизу, — что я обязан явиться по вызову в течение суток. Это не свидетель. Это подписка.

— Это гарантия, — сказала Аня. — Я вам объясню, как это работает, Кирилл Андреевич. Без бумаги вы — курьер, у которого кончилась платина. Вас могут вывезти в лес, пригласить в офис, уволить по статье, назвать в прессе человеком, который «последним видел женщину». С бумагой вы — свидетель следственного отдела. Вас всё ещё могут не любить. Но вас нельзя стереть.

Он кивнул.

— Тогда я вам тоже скажу, — сказал он. — Мне нужно то же самое. Вы сейчас получите от меня всю мою бумагу, весь мой лист, мой прибор. Это всё, что у меня есть честного. Но мне взамен нужно одно: я буду знать, что происходит. Не «в рамках следствия», не «вам сообщат», а по-человечески. Иначе я вам не свидетель, а инструмент.

Аня смотрела на него секунду.

— Это не по регламенту, — сказала она.

— Я знаю. Я по регламенту четыре года ездил.

— Хорошо, — сказала Аня и достала ручку. — Тогда так. Я не буду вам врать. Если я не могу сказать — я скажу «не могу». Если меня отстранят — а меня, скорее всего, отстранят, — я позвоню вам сама. Договорились?

Она написала на салфетке номер телефона — не рабочий, свой — и подвинула ему.

Кирилл посмотрел на салфетку, потом на неё.

— У вас на ладони что написано? — спросил он.

Аня посмотрела на свою левую ладонь. Маркером, поверх вчерашнего «свет», было написано: OP-06.

— Если я не пишу на руке, — сказала она, — я забываю. Это как ваш лист смены, только хуже.

Он редко улыбался, но тут улыбнулся — коротко, одним углом рта.

— Тогда у нас будет работать, — сказал он.

Они просидели ещё сорок минут: она писала, он отвечал, и когда они вышли, у неё в блокноте был весь его лист смены, переписанный от руки, а у него в кармане — салфетка с номером, которая ему ещё пригодится.

***

ЛОГ 03:40

Служебная сводка суточного контура. Срез сформирован: 03:40:00.

Записей с признаком «ручная корректировка»: 2.

Терминал: OP-06; OP-06.

Основание: восстановление хронологии; исполнение регламента, п. 4.3 (закрытие транзита).

Комментарий оператора: —

Согласование: —

Свидетель по делу № 880-14: ограничение доступа к личной истории заказов (внутренняя проверка).

Замечание смены: линия «Усачёва, 26» закрыта.

Замечание смены: кв. 27 — цикл завершён, забор выполнен.

Подпись смены: Б. Л.

Глава 13. Пакет без отправителя

День 5. 19:40. Черёмушки, квартира Кирилла

Квартира у Кирилла была маленькая и жила по расписанию смен: тёмная днём, светлая ночью.

Одно окно, кухня-ниша, кровать, стол. На столе — старые карты Москвы, свёрнутые в тубусы, коробка с карандашами и лист ватмана, на котором он раз в неделю рисовал Соне карту её двора: дома, песочницу, качели, дерево, где живёт белка, и обязательно — стрелку «отсюда до папиной работы».

Он поставил чайник, сел и открыл телефон.

Приложение «Ритма» встретило его серым экраном: доступ ограничен. Ни истории, ни заказов, ни смен. Формулировка была сухая, казённая и, как всё казённое, не оставляла ни щели.

И в этот момент телефон звякнул.

Он звякнул знакомо — так, как звонит только служебный звук приложения, короткий двойной сигнал, который Кирилл слышал по восемь раз за смену и узнал бы в любой глухоте.

Новый заказ принят.

Он уставился на экран.

Серый баннер с надписью «доступ ограничен» ещё висел на месте. А поверх него, в уведомлении, висело новое:

Заказ 118-77. Маршрутный. Отправитель: не указан. Получатель: определяется по коду. Вес: 0,4 кг. Комментарий: «Довези до конца. Не открывай».

Кирилл медленно поставил чайник на плиту и сел обратно.

Аккаунт в проверке. Смены нет. Заказы недоступны. И при этом ему приходит заказ.

Он открыл уведомление. Приложение развернуло карточку — серую, полупрозрачную, будто её показывали через запотевшее стекло, — и он прочитал адреса.

Три точки. Все — в промзоне на Складочной: старая проходная у железнодорожной ветки, площадка за бывшим складом и пустырь у развязки. Ни одной квартиры. Ни одного подъезда. Только три точки, отмеченные на карте, как маршрут.

Внизу карточки мелким шрифтом стояло:

Точка 2: время прибытия — 03:40. Отметка обязательна.

Кирилл сидел в тихой кухне и смотрел на эту строку.

Три сорок. Он уже знал три времени в этом городе: 01:47, когда закрыли заказ на Усачёвой; 03:39:40, когда с терминала OP-06 ушла правка; 03:41:17, когда мёртвый курьер закрыл свою доставку.

Три сорок — это стрелка часов, в которую система каждый день собирает свои сутки. И кто-то хотел, чтобы в эту минуту Кирилл Одинцов стоял в промзоне на Складочной улице. Один, без свидетелей, без камер, там, где весной нашли тело Тимура Варламова.

Разумных вариантов было два.

Первый: это ловушка. Кто-то в системе очень хочет, чтобы человек, который всё видит и всё записывает, оказался ночью в безлюдном месте.

Второй: это не система.

Он подумал об этом вслух, тихо, как думают люди, живущие одни:

— Отправитель не указан.

Если отправителя нет, то на самом деле он всегда есть. Просто его не хотят показывать в приложении. И человек, который умеет делать заказы без отправителя, — тот же человек, который умеет вписывать в подъезд чужие дырки в камерах.

Он позвонил Ане. Услышал «аппарат абонента недоступен» — она была на совещании или в дороге, — и отправил сообщение: «Мне пришёл заказ на мой закрытый аккаунт. Складочная, три точки, одна в 03:40».

Ответ пришёл через семь минут.

Аня: Ничего не делайте. Это провокация. Ждите меня, я позвоню.

Кирилл прочитал и убрал телефон в карман.

Потом посмотрел на тубусы со старыми картами, на лист ватмана с недорисованным двором, на велокомпьютер, лежащий на столе, как маленький серый камень.

Он вышел в коридор, натянул куртку, проверил фонарь и взял с полки бумажную карту Москвы — ту, на которой Складочная улица выглядела как длинная нитка между заводами, складами и железной дорогой.

***

22:10. Складочная улица, промзона

Ночью промзона не пустая. В ней живут свои огни: фонари над проходными, красный маяк на трубе котельной, окна дежурных будок, десяток фур, стоящих на подъезде к складам.

Кирилл ехал по левой стороне, медленно, держась середки дороги, потому что асфальт у обочин был раскрошен. Справа тянулась железнодорожная ветка, слева — бетонный забор в две высоты человеческого роста, за которым горела единственная лампа.

Точка первая. Старая проходная: будка, окна заклеены, табличка снята. Ничего.

Точка вторая — ближе к бывшему складу. Кирилл нашёл её по карте: за воротами, у стены, где асфальт отсырел настолько, что фонарь отражался в нём, как в воде. Тут он остановился.

Никого.

Он посмотрел на время: 22:12.

До 03:40 — пять с половиной часов. Он не собирался ждать пять с половиной часов в промзоне, чтобы проверить, кто придёт.

Он собирался посмотреть на третью точку.

Кирилл свернулся в седле и поехал дальше — мимо складов с погашенными окнами, мимо контейнерной площадки, где ветер гонял куски плёнки, — и на перекрёстке, где Складочная уходила к развязке, увидел впереди свет.

Не фонарь. Фары.

Машина стояла поперёк дороги — тёмная, без опознавательных знаков, с погашенным салоном. Кирилл сбросил скорость и не стал делать того, что делают все: не стал разворачиваться. Разворот в промзоне — это как признание. Он просто поехал дальше, ровно, как ехал.

Из машины вышел человек.

Он был широкий, коротко стриженный, с той характерной борцовской посадкой, когда человек стоит расслабленно, но опирается на всю стопу, готовый двинуться в любую сторону. На нём была куртка курьера «Ритма», застёгнутая доверху, поверх рубашки.

Кирилл узнал его не сразу. Потом узнал: супервайзер Мальцев, с которым он дважды пересекался на складе и оба раза — без повода.

— Одинцов, — сказал Мальцев. Он не спрашивал. — Ты далеко собрался.

— Работаю, — сказал Кирилл.

— У тебя доступа нет. — Мальцев подошёл на три шага, остановился, посмотрел на велосипед, на рюкзак. — У тебя смена снята, рейтинг базовый, история закрыта. Ты, Кирилл, вообще-то сейчас не работаешь. Ты гуляешь ночью по промзоне, где в январе человека убили.

Кирилл держал велосипед между собой и им, потому что так было правильно, хотя и понимал, что это ничего не меняет.

— Мне пришёл заказ, — сказал он. — Через приложение. С маршрутом по этой улице, с отметкой в три сорок.

Мальцев помолчал.

— Не приходит, — сказал он. — Тебе ничего не приходит. Ты сам себе заказ придумал.

— Я могу показать.

— И я могу показать, — сказал Мальцев спокойно. — Я могу показать протокол, как курьер Одинцов ночью в промзоне искал место, где умер Варламов. Мне это займёт полчаса. Понимаешь?

Ветер тащил по асфальту целлофан, и он шелестел, как что-то живое.

— Зачем ты здесь? — спросил Кирилл.

— Сказать тебе одну вещь. — Мальцев подошёл ещё на шаг, и Кирилл увидел на его левой руке свежую ссадину на костяшке, тёмно-красную, будто шкурку стёрли о шершавое. — Тот курьер тоже ездил ночью. Тоже всё записывал. Тоже совался туда, куда не надо. Ты посмотри, чем это закончилось.

— Ты про Варламова.

— Я про всех, — сказал Мальцев. — Здесь вообще не принято ездить ночью без спроса.

Он развернулся и пошёл к машине, и Кирилл смотрел ему в спину и думал о том, что человек в куртке курьера, который сейчас откроет дверь и уедет, только что произнёс самое честное признание, какое он слышал за весь этот год.

У самой машины Мальцев обернулся.

— Заказ у тебя закроется сам, — сказал он. — В три сорок. И тебе не придётся никуда ехать, потому что работал не ты.

Он сел и уехал, не включая дальнего света.

Кирилл остался стоять на дороге.

Он достал телефон — руки у него были холодные, и он подышал на них, прежде чем открыть приложение, — и посмотрел на карточку заказа.

Заказ 118-77. Статус: вручено лично. 22:41. Исполнитель: Одинцов К. А.

Фотоотчёт: нет. Комментарий: «Довези до конца. Не открывай».

22:41. Заказ закрылся через двадцать девять минут после появления. Кирилл стоял на Складочной улице, и его фамилия стояла в системе напротив доставки, которую он не делал.

А вторая точка маршрута ждала своё время: 03:40.

Он сложил телефон в карман, взял велосипед за руль и поехал назад, к метро. За его спиной промзона мигала красным маяком, будто где-то в ней билось сердце, к которому никто не хотел подходить.

Глава 14. Точка пересадки

День 6. 10:30. Москва-Сити, башня «Меридиан», 12-й этаж

Постановление на изъятие Аня получила утром, за сорок минут, и это была её личная победа: прокурорский подписал без вопросов, потому что в бумаге было три страницы и ни одного слова «Ритм».

В постановлении речь шла о носителях информации по делу об исчезновении Варламовой Елены Сергеевны, а не о работе компании.

Лобби «Меридиана» было стеклянным и холодным, как операционная. Аня прошла через рамку, оставила телефон в ячейке, получила гостевую карту — оранжевую, с номером, — и поднялась на двенадцатый.

Двери открылись в большой зал, где за низкими перегородками сидели люди в наушниках. Восемь терминалов. Она посмотрела на них и нашла шестой: он стоял не у окна, а в глубине, за колонной.

— Анна Сергеевна?

Юрист компании была женщина лет сорока, в тёмно-синем костюме и с той осанкой, которую дают не спортзалы, а долгие публичные выступления. Её звали Елизавета Андреевна, и она улыбалась ровно столько, сколько требует протокол.

— Мы получили постановление, — сказала она, уводя Аню в переговорную с видом на реку. — И, к сожалению, должны вам сообщить: изъятие уже произведено.

Аня остановилась.

— Кем?

— Службой собственной безопасности совместно с представителями профильного подразделения, — сказала юрист. — Вчера в 23:40. Мы передали всю выборку по запросу вышестоящего органа. У нас есть акт, есть опись, всё оформлено.

Аня села.

За окном Москва-Сити стояла в тумане: башни уходили в серое, и было не понять, где кончается стекло и начинается небо.

— По какому запросу?

— По официальному. — Елизавета Андреевна положила на стол папку и придвинула её Ане. — Копия прилагается. Мы очень щепетильно относимся к таким вещам.

Аня открыла папку.

Запрос выглядел безупречно: номер, дата, подпись, оттиск. Всё было правильным, и именно поэтому от бумаги несло холодом.

— Здесь номер не нашего подразделения, — сказала Аня.

— Мы не можем проверять номера, — мягко ответила юрист. — Мы проверяем подпись и основание. Основание есть.

— В этом запросе указано изъять данные терминала OP-06. С какого числа?

— За два года.

Аня закрыла папку.

Она не стала спрашивать, кому принадлежит подпись. Она даже не стала спрашивать, почему из восьми терминалов выбрали именно шестой: в этом не было никакого смысла, кроме одного — кто-то очень хотел, чтобы именно OP-06 исчез из-под её рук раньше, чем она до него дотронется.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда у меня просьба по регламенту. Мне нужно подтверждение, что на шестом терминале сегодня работал один сотрудник, и мне нужно его имя.

Юрист подняла бровь.

— Ночная смена оформлена табелем. Я запрошу.

Она вышла и вернулась через десять минут.

— Ночную смену на двенадцатом вчера нёс оператор Гордеева, — сказала она. — Она у нас вторая ночь и, если я правильно помню, сегодня выходная.

Аня уже стояла.

— Дайте её контакты.

— Мы не даём телефон сотрудников без… — Юрист запнулась под её взглядом. — Хорошо. Я вызову её в офис сама. В два часа вам удобно?

Аня уже выходила из переговорной. У лифта она обернулась и посмотрела на терминалы ещё раз.

OP-06 стоял в глубине зала, за колонной, под железным козырьком, который обычные сотрудники принимают за часть интерьера. На экране висела серая заставка с логотипом. Монитор был выключен — и всё же Аня смотрела на этот корпус так, будто он мог быть тёплым.

Он был просто компьютером. И всё-таки Аня стояла и смотрела на него секунд пять, как смотрят на дверь, за которой кто-то есть.

***

13:00. МЦК, станция «Нижегородская»

Они встретились не в отделе и не в кофейне: Аня сама сказала «на платформе», потому что в отделе у неё уже всё было прослушано, наполовину в шутку, наполовину всерьёз.

Кирилл пришёл пешком, без велосипеда. Увидел её издалека: тёмная куртка, воротник поднят, узел растрёпан больше обычного, одна рука в кармане. Она не смотрела по сторонам, а смотрела на табло.

— Данные OP-06 изъяли вчера в 23:40, — сказала она без предисловия. — По запросу, которого не существует. Я успела получить постановление, но не успела им воспользоваться.

Кирилл молчал.

— Всё, что у меня есть, — это то, что мы собрали сами: ваш лист, ваш прибор, мои распечатки и то, что вы мне принесли вчера ночью. — Аня посмотрела на него. — Вы мне принесли вчера то, что сами понимаете.

— Заказ на Складочной.

— Заказ, которого не должно было быть, — сказала она. — Он оформлен на ваш закрытый аккаунт, маршрут по улице, где убили человека, отметка в 03:40, а закрылся он за двадцать девять минут до того, как вы вообще должны были туда приехать. Кирилл Андреевич, вы понимаете, что это значит?

— Что кто-то пишет мне заказы.

— Кто-то пишет вам заказы, — согласилась Аня. — И этого кого-то очень раздражает, что вы их не выполняете.

Поезд подошёл, двери открылись, люди вышли и вошли, и в этом шуме они оба не сказали ни слова — как люди, которые стоят на платформе не для того, чтобы ехать.

— Мне надо вам кое-что отдать, — сказала Аня, когда поезд ушёл. — Официально я этого делать не должна. Если это выяснится, меня снимут быстрее, чем вы доедете до дома.

Она достала из внутреннего кармана карточку — маленькую, серую, SD-карту, в прозрачном пакетике с биркой.

— Что это?

— Копия того, что я успела выгрузить сама, пока изъятие шло. Журнал срезов за полгода, выгрузка по аккаунту 4417, схема заказов OP-06 за двадцать месяцев. — Она держала карточку на ладони, на той самой ладони с нарисованным маркером «OP-06». — В суде это может не пройти: копия, нет протокола, неизвестно, кто делал. Но в суде уже и оригинал не пройдёт, потому что его увезли.

Кирилл не взял карточку сразу.

— Зачем вы мне её даёте?

— Потому что у вас есть велокомпьютер, лист смены и привычка всё проверять, — сказала Аня. — А у меня — устав, регламент и начальник, которому сверху позвонили. — Она посмотрела ему в глаза. — Если мы оба будем соблюдать правила, дело закроют через две недели. Материалов хватит на то, чтобы написать «курьер, злоупотребив доступом» и забыть.