ВРУЧЕНО ЛИЧНО

— Так, может, она и правда открыла и выкинула? — предположил участковый.

— Она не выкинула. — Аня показала на коврик. — Смотрите, коврик сухой. Дождь шёл всю ночь, с часа. Если бы она открывала дверь, вода бы натекла. Дверь с этой стороны не открывали.

Она сфотографировала дверь. У неё в телефоне было триста сорок снимков чужих дверей — эта, тёмная, с новым серым ковриком и латунной окантовкой, походила на все остальные и не походила ни на одну.

Потом Аня открыла приложение «Ритма» и посмотрела, кому принадлежит заказ 880-14.

Курьер: Одинцов Кирилл Андреевич. Статус: вручено лично. Время: 01:47.

***

18:20. Отдел, кабинет 314

Номер она набрала с рабочего аппарата, чтобы разговор остался в журнале.

Курьер ответил после третьего гудка и говорил так, будто его оторвали от дела и дело это было важнее её звонка.

— Слушаю.

— Кирилл Андреевич, Анна Крылова, следственный отдел. Мне нужно задать вам несколько вопросов по заказу на Усачёва, дом двадцать шесть.

— Ну наконец-то, — сказал он.

Аня моргнула.

— Простите?

— Я в поддержку дважды писал и в чат приложения. — Голос у него был ровный, чуть хриплый, без раздражения, но и без вежливости. — Мне никто не ответил. Я думал, вы из этих, из «Ритма».

— Я не из «Ритма». — Аня подвинула к себе блокнот. — Я из полиции. И вы у меня пока единственный человек, который был у этой двери в ту ночь.

— Человек, который был у двери, — это я. Человека, который был в квартире, не было. — Пауза. — Вы карточку заказа смотрели? Там стоит вход в квартиру в 01:53. В 01:53 я стоял на улице. У меня на велокомпьютере своя запись.

— Велокомпьютер — ваш прибор, гражданин Одинцов.

— Это нормально, — согласился он спокойно. — Я вам другого и не предлагаю. Я вам предлагаю спросить у вашей экспертизы, была ли у них вода на коврике.

Аня не сразу нашлась.

За семь лет работы она слышала много версий: курьеры, которых она задерживала, обычно говорили «я не знал», «мне дали», «я только вёз». Этот говорил как человек, который заранее подготовил ответ.

— Кирилл Андреевич, — сказала она. — Вам сколько лет?

— Тридцать два.

— Хорошо. Тридцать два года, четыре года в доставке. Ответьте мне на один вопрос: кто мог поставить статус «вручено лично» без кода получателя?

— Ваша смена, — сказал он. — Точнее, их смена. Оператор, начальник смены, любой, у кого есть право на корректировку. Такие правки после трёх сорока сливаются с историей, и потом никто ничего не докажет.

— Откуда вы знаете про три сорок?

В трубке стало тихо.

— Мне объясняли, — сказал он наконец, и в голосе впервые появилось что-то, похожее на усталость. — В декабре. Я тогда сказал им, что у меня время в карточке не совпадает. Они сказали — не совпадает, поправим.

Аня записала в блокнот два слова: правки, 03:40. И обвела их.

— Кирилл Андреевич, завтра в девять утра вы придёте ко мне и расскажете всё с самого начала. — Она помолчала. — И принесёте то, что у вас есть. Свой лист. Прибор. Что угодно, что вы сами себе сохранили.

— А если я не приду?

Аня посмотрела на лист, который лежал у неё на столе: приказ об увольнении, три чёрточки и цифры в углу.

— Придёте, — сказала она. — Вы четыре года возите чужие посылки и, судя по всему, ещё ни одну не открыли и ни один код не перепутали. Люди, которые держат правила, не врут. Так что в девять.

Он помолчал и положил трубку без прощания.

Аня откинулась на спинку стула. За окном шёл дождь, которого за день хватило на пятерых, и по стеклу ползли отражения фар. Она снова взяла лист с приказом и прочитала формулировку: использование служебного доступа к маршрутным данным вне производственной необходимости.

Потом открыла базу и ввела «Одинцов Кирилл Андреевич».

Ответ пришёл сразу, и он ей не понравился.

Обращения в службу поддержки: 2.

Тема: «несоответствие времени в истории заказа».

Ответ по обращению: не требуется. Обращение закрыто оператором.

Оператором. Вручную.

Глава 4. Вручено лично

День 2. 09:02. Отдел, кабинет 314

Анна Крылова опаздывала на две минуты — ровно настолько, чтобы успеть решить, что это не опоздание.

Она шла по третьему этажу, размахивая связкой ключей, и на левой ладони у неё было маркером написано одно слово: «свет». Значило оно, что вечером надо купить лампочки в кабинет, потому что вторая лампа мигала уже месяц, все об этом знали и никто не покупал.

Крылова была выше почти всех, кто работал на этаже, и держалась так ровно, что это казалось чужим усилием; на самом деле она просто много лет ходила прямо, чтобы не смотреть в пол. Тёмные волосы — в узел, светлые глаза — в вечной усталости от экранов, жакет строгий, а под жакетом — кроссовки. Каблуки она ненавидела не из принципа, а потому что в этом городе никого не догонишь на каблуках.

Возле её кабинета на стуле сидел человек.

Судя по мокрой куртке, он пришёл с улицы и довольно давно: лужа под стулом уже собралась в тёмное пятно. Худой, длинный, с тем волосом, который стригут раз в месяц у метро, и лицом человека, проводящего много времени на ветру. Над левой бровью — тонкий старый шрам. Пальцы он держал на коленях, повернув ладонями вниз, и по этой привычке — не трогать ничего без нужды — Аня сразу поняла, что он либо мастер, либо прибор, и, кажется, и то и другое.

— Одинцов?

— С восьми сорока, — сказал он, вставая. — Вы сказали в девять. Я решил не рисковать.

— Вы в этом ехали? — Аня кивнула на куртку.

— Я с ночной. Смена закончилась в шесть. Дома переодеваться — это плюс час к тому, чтобы не поспать.

Она открыла кабинет, пропустила его вперёд и включила чайник без крышки.

Кабинет был такой же, как и все кабинеты в здании, — стол, стул, сейф, окно в серое, — но у Ани был второй стол, заваленный папками, и никто из коллег им не пользовался уже полгода, и Аня старалась об этом не думать.

— Садитесь. — Она села напротив, вытянув ноги. — С самого начала. Ночь с тринадцатого на четырнадцатое. По порядку.

— Я в порядке. — Он кивнул сам себе, как человек, который сто раз проиграл этот разговор в голове, и заговорил ровно, без пауз. — Взял заказ на Юге в 01:12. Клиент — Варламова, Усачёва, 26, квартира 28. В комментарии просьба: не звонить, не стучать, оставить у двери и не закрывать заказ до двух. Я приехал в 01:39. Позвонил один раз в 01:41. Мне не открыли. В 01:45 я позвонил в поддержку, потому что без кода получателя заказ не закрывается.

— Кому позвонили?

— Оператору. Девушка, Ася Гордеева. Она приняла, посоветовала оставить у двери и закрыть по фото. Я сказал, что по фото этот статус не ставится. — Кирилл сделал маленькую паузу, как бы отмечая в уме, что не соврал и здесь. — Она ушла уточнять — и вернулась другой. Голос тот же, слова служебные. Сказала: оставляй, я закрываю. И заказ закрылся. 01:47. «Вручено лично».

— А вы?

— А я сфотографировал дверь, — сказал он. — И записал в лист.

Он полез во внутренний карман, достал сложенный вчетверо лист на резинке и положил на стол.

Аня развернула.

Лист был разграфлён вручную, от руки — шесть колонок: время, адрес, что взял, что отдал, отклонения, погода. Записей на листе было на четыре месяца. Последняя — ночная, аккуратным инженерным почерком, буквы ровные, как в чертеже: 01:47. Усачёва, 26, кв. 28. Не видел клиента. Код не назван. Закрыли вручную, оператор А.

— У вас почерк человека, который чертил, — сказала Аня.

— Я чертил. Точнее, снимал. Девять лет геодезии — подземные сети, коммуникации, колодцы. — Он не изменил ни позы, ни голоса, но в комнате что-то сместилось, будто он подвинул на столе невидимую папку. — Потом фирма закрылась, и вот я вожу коробки. Четыре года.

— И всё это время ведёте лист.

— Это не жалоба. Это привычка. — Он посмотрел на бумагу. — Когда снимаешь город, у тебя всегда две правды: та, что в отчёте, и та, что на земле. Отчёт мне всегда казался главнее, пока я не начал работать там, где отчёты правят мышкой.

Аня отложила лист и взяла телефон.

— Откройте приложение. Заказ 880-14.

Он открыл и положил телефон на стол, повернув экраном к ней, как кладут документ.

Аня увидела карточку: заказ, вес, адрес, оплата онлайн. Ниже — блок подтверждений.

Вручено лично. 01:47. Фотоотчёт: 1 снимок.

— Вы говорили, что снимков было два.

— Было. Второй — 01:53. Тот же подъезд, снято сверху, коробки на нём нет. — Кирилл сказал это без нажима. — И ещё в карточке была строка, что получатель вошёл в квартиру в 01:53. Сейчас её нет.

Аня молча отметила это в блокноте, не отрывая взгляда от экрана.

— На фото, которое сделали вы, — сказала она. — Коврик видно?

— Коврик, дверь, коробку. Коробка слева, как в комментарии.

— И во сколько вы сняли?

— В 01:46. — Он посмотрел на неё внимательно. — А вы про коврик почему спросили?

— Потому что утром он был сухой. — Аня откинулась на стуле. — Дождь шёл всю ночь. Если бы она в 01:53 открывала дверь, на площадке была бы вода. Её нет.

— Значит, отметку о входе в квартиру поставили не с её телефона, — сказал Кирилл.

Аня молчала секунд пять. В её работе это означало, что она услышала не то, что собиралась, и теперь думает, в какую сторону этот факт выгоден.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Теперь я вам покажу, чего у меня нет.

Она развернула к нему ноутбук. На экране была выгрузка по заказу — то, что она запросила утром и получила к девяти: журнал изменений.

— Это журнал правок по вашему заказу за ночь, — сказала Аня. — В графе «изменения» — пусто. Ни одной правки. Ни статуса, ни времени, ни фото.

Кирилл наклонился к экрану. Он читал медленно, и Аня заметила, как он достаёт из сумки очки — в простой оправе, для бумаги, не для дороги, — и надевает их двумя руками, как инструмент.

— Так не бывает, — сказал он. — Без кода статус «вручено лично» не ставится вообще. Это не ошибка оператора. Это либо код, которого у меня не было, либо правка вручную. Правки пишутся в журнал всегда. Всегда.

— А если её потом убрали?

— Тогда в журнале должна остаться запись об удалении. — Он поднял глаза от экрана. — Если нет и её, значит, чистили не правку. Значит, чистили журнал.

Аня, не отводя от него глаз, записала в блокнот: «чистили журнал».

— Кто это может?

— Оператор — нет. Начальник смены — может закрыть заказ, но не убрать запись. — Кирилл снял очки и вернул их в сумку, аккуратно, в футляр. — Доступ выше — только у тех, кто сидит в Сити на двенадцатом. Ночная операционная.

Аня кивнула и сняла трубку.

Служба поддержки «Ритма» отвечала бодрым женским голосом, который был слышен даже на расстоянии ладони.

— Анна Сергеевна, следственный отдел. Соедините с ночной сменой, по заказу 880-14.

— Минуту.

В трубке щёлкнуло. Потом стало тихо — так тихо, что Аня услышала шелест чужой клавиатуры, — и голос сказал:

— Слушаю.

Он был молодой, и в нём не было ни капли того дежурного равнодушия, которое только что звучало у поддержки.

— Это ночная смена?

— Да. Оператор Гордеева.

— Ася, — негромко сказал Кирилл у неё за спиной.

Аня обернулась на него и прикрыла трубку ладонью.

— Вы Гордеева? — спросила она в трубку. — Мне нужно уточнить, кто закрыл заказ на Усачёвой в 01:47.

Пауза получилась длинной. Слишком длинной для человека, которому нужно просто посмотреть в базу.

— Я не закрывала этот заказ, — сказала Ася. — У меня его в смене вообще не было.

— В журнале указано ваше имя.

— В журнале указано много чего. — Голос у неё задрожал, но она успела его выровнять. — Я на него не нажимала. Я вам перезвоню. Я…

В трубке щёлкнуло. Короткие гудки.

Аня медленно положила её на место.

— Это она закрывала, — сказал Кирилл. — Я слышал её вчера. Тот же голос.

— А теперь говорит, что не она.

— Значит, — Кирилл смотрел на телефон, лежащий на столе экраном вверх, как на прибор, дающий неверные показания, — либо она врёт, либо её имя кто-то вписал.

Аня взяла ручку и подчеркнула в блокноте две строки: «чистили журнал» и «вписали имя». Между ними она поставила стрелку и рядом вывела три цифры: 880-14.

— Кирилл Андреевич, — сказала она. — Давайте договоримся о простой вещи. Вы мне не подозреваемый. Вы мне свидетель, которому не верят. На сегодня это всё, что у вас есть. Приходите завтра к десяти и принесите выгрузку с вашего прибора.

— С велокомпьютера.

— С него. — Аня посмотрела на мокрую куртку с отклеившейся на локте полоской светоотражателя. — И завтра наденьте что-нибудь сухое. Мне нужен свидетель, а не его воспаление лёгких.

Он кивнул и вышел, а Аня ещё минуту сидела и смотрела на лист смены, оставленный на столе, — шесть колонок, четыре месяца, ровный инженерный почерк.

Она взяла свой телефон и сфотографировала лист. Потом — ладонь с надписью «свет», потому что в голове у неё уже было другое слово, и оно было хуже.

Глава 5. Последний контакт

День 2. 14:10. Усачёва, 26

Служебная машина у Крыловой была старая, серая, с вмятиной на правой задней двери — длинной, вдавленной, как след от чужого бампера.

Кирилл сел на переднее сиденье, пристегнулся, посмотрел на вмятину и ничего не сказал. Сказала Аня, не глядя:

— Ремонтировать не буду, пока не закрою одно дело. Три года уже.

— Помогает?

— Нет. Но я хотя бы помню, из-за чего езжу.

Дождь к двум часам превратился в мелкую взвесь, которая не падала, а висела. Двор на Усачёвой в свете дня оказался маленьким: шесть машин, детская площадка с жёлтой лентой на качелях, мусорные контейнеры под навесом, один фонарь — тот самый, что горел ночью.

Аня остановилась на свободном месте, вышла и сразу достала телефон.

— Что вы делаете? — спросил Кирилл.

— Фотографирую дверь.

Щёлкнула камера. Дверь подъезда была старая, деревянная, с двумя кодовыми панелями — одной новой, одной насквозь проржавевшей.

— Зачем?

— Триста сорок снимков уже. — Она убрала телефон. — Дверь говорит о человеке больше, чем его показания. Кто чинит, кто не чинит, кто ставит новый коврик и при этом живёт с проржавевшей панелью. — Аня посмотрела на него ровно. — Вы понятой. Не свидетель, не подозреваемый. Мне нужен человек, который ночью стоял у этой двери и может подтвердить, что в квартире ничего не двигали. При условии, что вы ничего не трогаете. Вообще ничего.

— Я не трогаю чужое, — сказал Кирилл.

— Я помню. — Она пошла ко входу. — Но помню не как комплимент. Скорее как странность.

***

Слесарь из управляющей компании открыл дверь за минуту — замок был простой, и Аня отметила это молча: женщина, которая боится, ставит второй замок; женщина, которая готовится, — не ставит.

Квартира двадцать восемь пахла холодным кофе и пылью, поднятой с полок солнцем, которого не было.

В прихожей всё осталось, как вчера. Аня придирчиво осмотрела коврик изнутри: сухой, чистый, без натёртого пятна. Обувь на месте: туфли, кроссовки, ещё одни кроссовки, тёмные, разношенные. По ним было видно, что их носили каждый день.

— Хозяйка никуда не собиралась, — сказала Аня.

— Собиралась, — сказал Кирилл.

Она обернулась.

— Смотрите. — Он стоял на пороге комнаты и не заходил дальше, как человек, которому сказали ничего не трогать и который понял это буквально. — В прихожей нет дождевика. И нет рюкзака. В Москве такая погода третий день, без дождевика никто не выходит.

— Может, дождевик в шкафу.

— Может. — Кирилл кивнул. — Только она заказала доставку к своей двери и попросила не звонить дважды. Я сорок минут стоял на её площадке. Если человек дома и не открывает, он не выходит. Если собирается выйти, он не заказывает курьера к двери.

Аня подумала, что в этом есть логика, и что логика эта ей не нравится.

Комната была маленькая и очень упорядоченная. Письменный стол, три папки с подписанными корешками, линейка, карандаш — заточенный, лежал параллельно краю стола. На подоконнике — чашка с недопитым кофе: тёмный круг на дне, стенки высохли. Аня потрогала чашку — холодная, снаружи липкая от пыли. Кофе стоял здесь второй день.

На полках — книги по логистике и три старые карты Москвы в тубусах. Аня вытянула одну, развернула на столе: карта города, издание семидесятых, с продавленными сгибами. На ней не было никаких пометок — пока.

— Вы правда геодезист, — сказала она.

— Я правда бывший геодезист.

— Посмотрите на это и скажите, что здесь не так.

Кирилл подошёл, но сначала, по привычке, повернул ладони вниз и посмотрел на них, как будто напоминал себе, что ничего не берёт без разрешения.

Он наклонился над картой, потом выпрямился и обвёл глазами комнату.

— Здесь не хватает вещей, — сказал он. — Не мебели. Мелочей.

— Конкретнее.

— В квартире курьера всегда есть велокомпьютер, крепления, звонок. — Он показал подбородком на книжные полки. — Вон там, между папками, пустое место. Пыль легла ровно, а в одном месте — прямоугольник чистого дерева. Значит, там что-то стояло. Коробка, ящик, что-то с плоским дном. — Он помолчал. — И на гвозде у двери висит ремешок от велосипедного фонаря. Один ремешок. Фонаря нет.

Аня записала и набрала номер, который утром ей продиктовала заявительница.

Ольга Мельник ответила сразу, будто держала телефон в руке. По голосу было слышно, что она в пуховике — он шуршал у самого микрофона, — и что она не дома, а идёт куда-то, где шумно.

— Вы из полиции? — переспросила она. — Уже что-то выяснили?

— Я уточняю детали. — Аня включила громкую связь и положила телефон на стол. — Вы говорили, что работали с Еленой Сергеевной семь лет. Вспомните последний месяц. Что-то изменилось?

— Всё изменилось. — Ольга вздохнула. — Лена стала… аккуратная. Ещё аккуратнее, чем всегда. Знаете, как человек, который всё время что-то проверяет — дверь, замок, кошелёк.

— Она говорила про брата?

— Про Тимура она не говорила со дня похорон. Ни разу. Я один раз спросила — она сказала: «Оля, я потом». — Пауза, шелест пуховика. — А знаете, что она делала в последние две недели? Носила домой бумаги. Вот такие, знаете, в плотных папках, у нас такие никто домой не носит, потому что там ничего, кроме цифр. Она их складывала в рюкзак и увозила. Я спросила: Лена, тебе что, дома мало дел? Она сказала: «Это не работа. Это отчёт».

— Отчёт по чему?

— Она не сказала. Она сказала: «Если получится, ты прочитаешь его в новостях».

Аня задержала взгляд на телефоне.

— Ольга Петровна, а как она пила кофе?

— То есть как? — Женщина на другом конце искренне растерялась. — Как все, наверное. Она, знаете, никогда не допивала. У неё всегда чашка половинчатая стояла, я ей говорила: Лена, кофе остынет, кому ты его оставляешь? Она отвечала — «следующему».

Аня поблагодарила, попросила прийти завтра и подписать показания и положила трубку.

Кирилл, который всё это время стоял у окна, не повернулся.

— «Отчёт», — сказал он. — Я один раз видел, как она разговаривала сама с собой на площадке у дарк-стора. Месяца три назад. Я принял её за женщину, которая ждёт курьера, и не подошёл.

Аня посмотрела на него, но ничего не сказала.

***

— А что с её братом? — спросила она, не поднимая глаз.

— С каким братом?

— Тимур Варламов. Курьер, погиб в январе. — Она смотрела на него внимательно. — Вы не знаете?

Кирилл молчал.

— Не знаю, — сказал он. — Фамилия знакомая. Но у нас в смене Варламовых не было.

***

Фотографии стояли в комнате на двух полках — так, как их ставят люди, которые не любят рамки, но всё равно их купили.

Аня сняла одну и повернула к свету.

Женщина на снимке была невысокая, сухощавая, с короткой стрижкой и ровным пробором; у виска — седина, которую она не закрашивала. Одежда тёмная, застёгнута до горла, руки сложены на коленях. Глаза она не отводила от камеры, но смотрела так, будто это ей, а не фотографу, пришлось собраться.

Рядом с ней, положив руку ей на плечо, стоял парень лет двадцати трёх. Широкие плечи, короткая спортивная стрижка, улыбка на все зубы, велокуртка на два размера больше, рукава подкатаны. Из тех, кого в смене любят, потому что они улыбаются, когда устают.

Кирилл смотрел на снимок дольше, чем смотрят на чужие фотографии.

— Что? — спросила Аня.

— Ничего. — Он отвёл глаза. — Лицо знакомое. У нас тысяча курьеров, всех не упомнишь.

— Не упомнишь, — согласилась Аня и убрала снимок на полку, отметив про себя, что он ответил не сразу.

***

Дальше пошли вещи.

Аня методично, как она делала всегда, снимала на телефон шкаф за шкафом, и в спальне, за дверцей, нашла то, что искала, сама ещё не понимая этого.

В шкафу висела куртка «Ритма». Мужская, на два размера меньше той, что была на стоящем рядом человеке, — курьерская, тёмно-серая, с логотипом на груди и светоотражающими вставками на рукавах. Ношеная, с потёртостью на правом плече от лямки рюкзака.

— Это не её, — сказал Кирилл.

— Почему?

— Женщины в ночную почти не ходят. И куртка укатана под лямку, а лямка — на правое плечо. У кого правая рука ведущая, тот носит рюкзак на правом. — Он помолчал. — Это куртка курьера.

Аня вынула её из шкафа и разложила на кровати. В правом наружном кармане лежало плоское — Аня засунула руку и достала пластиковую карточку.

Пропуск.

Фото: тот же парень со снимка на полке. Тёмные волосы, широкие плечи, улыбка.

Варламов Тимур Рустамович. Курьер. Ночная смена. Отдел эксплуатации, дарк-стор «Ритм-Север».

Действителен до 31 декабря.

Дата выдачи — предыдущий год. Аня перевернула карточку и увидела, что на обороте, поверх пластика, приклеен кусочек бумаги — маленький, с ноготь, обрывок от чего-то большего. Клей был свежий, бумага — нет. На обрывке читались две цифры и половина третьей, стёртая водой или пальцем: 0 4.

Аня держала пропуск и молчала.

Женщина, у которой в квартире сокрыто всё — недопитый кофе, сухой коврик, вещи на месте, — хранила в шкафу куртку мёртвого брата и приклеила к его пропуску обрывок с цифрами.

— Значит, она не горевала, — сказала Аня вслух.

— А что она делала? — спросил Кирилл.

— Работала. — Аня убрала пропуск в конверт, конверт — в сумку, и посмотрела на него так, как смотрят на человека, которому впервые сказали правду, не выяснив ещё, зачем он её слушает. — Кирилл Андреевич, вы когда-нибудь слышали про три тридцать три?

— У нас всё считается по своему. — Он покачал головой. — Сорок минут, час, четыре часа. Три тридцать три — нет.

— Странно, — сказала Аня. — Потому что три тридцать три — это время, когда в январе на Складочной улице нашли вашего коллегу.

Глава 6. Протокол

День 2. 17:40. Отдел, архив подвала

Дело Варламова лежало в третьем шкафу, во второй связке, и было тонким.

Аня разложила его на столе в архивной комнате — здесь было холодно, пахло пылью и старым картоном, а лампа гудела так, будто её тошнило, — и начала читать по порядку, как учили читать материалы, а не листать их.

14 января, 03:41. Сообщение от водителя такси: на Складочной улице, у выезда из промышленной зоны, человек лежит рядом с велосипедом, не двигается.

03:49. Прибытие наряда. Мужчина, около двадцати пяти, без сознания, признаки наезда. Вызов скорой.

04:12. Врачи констатировали смерть.

Ниже, отдельным листом, лежало заключение: смерть наступила в период с 03:20 до 03:45, точное время установить не представляется возможным ввиду погодных условий и времени, прошедшего с момента наступления смерти.

Аня отметила это в блокноте двумя чертами, как отмечала всё, что потом придётся объяснять начальству.

Дальше шёл протокол осмотра места. Велосипед, дорожный, с багажником и снятым передним крылом. Сумка-термос на раме, пустая. Телефон — разбит, экран в паутине, найден в трёх метрах. Наушник — один, в ухе. Второй — нашли в одиннадцати метрах, в траве у бордюра.

И на весь протокол — одна строчка, за которую в этом деле вообще стоило браться:

_Следов торможения на проезжей части не обнаружено._

Аня перечитала её три раза.

Человек, который случайно сбивает велосипедиста, жмёт на тормоз. Это не героизм, это рефлекс: нога сама уходит на педаль раньше, чем голова понимает, что случилось. Следов торможения не бывает тогда, когда водитель тормозить не собирался.

Она пролистала дальше. Свидетелей — ноль. Камер по Складочной — две, обе стёртые: одна на проходной, вторая у склада, и у второй, по документам, «истёк срок хранения архива, остаточные данные отсутствуют».