Протокол 317

— Она всё время там была?

— Пока тот возился — стояла. Потом ушла.

— Вместе с ним?

— Нет. Не вместе.

— Почему вы решили, что женщина?

— Походка. И пальто такое, долгое. Лица не видел. Но она важная была.

— Что значит «важная»?

— Ну, ждала. Не суетилась. Как начальство ждёт.

Олег записал слова дословно. Женщина могла наблюдать за происходящим; могла ждать другого человека. Связь ещё нужно было установить.

Он проводил старика к служебной машине и вернулся к дереву. Между стволом и дорожкой оставались следы. Рябов уже подходил с фотоаппаратом.

— Вот здесь, — сказал Олег. — Свидетель показывает сюда.

Пока криминалист работал, Олег позвонил в отдел. Просил проверить заявления о пропавших девушках и сохранить записи с ближайших камер. У него пока не было ни имени человека у скамейки, ни лица женщины. Было время, которое показывали неточные часы, и показания, в которых старик несколько раз поправил самого себя. С этого и предстояло начинать.

Старик согласился поехать в отдел только после того, как ему вернули рюкзак. Молодой патрульный предложил оставить вещи в машине, чтобы не таскать за собой, и Олег видел, как сразу изменилось лицо свидетеля.

— Я с ними, — сказал тот.

— Да никто не возьмёт.

— Я с ними поеду.

Олег попросил положить рюкзак на свободное сиденье. По дороге старик держал руку на лямке. В отделе выбрал стул у двери, поставил вещи между ног и первым делом спросил, надолго ли.

— Постараемся быстро.

— Все стараются.

Ему принесли чай в бумажном стакане. Он потрогал стенку, посмотрел на человека, который поставил стакан, и дождался, пока тот выйдет. Только потом выпил.

Олег разложил перед собой записи. Здесь, в тёплой комнате, слова свидетеля звучали иначе. В парке они цеплялись за деревья, дорожки, за место, где сидела девушка. На чистом столе рассказ распадался на «вроде», «кажется» и «не разглядел». Олегу захотелось помочь ему — подставить удобное слово, назвать знакомую деталь. Он отложил ручку, пока это желание не прошло.

— Когда вы проснулись, человек уже был у скамейки?

— Шёл.

— Вы видели, откуда?

— Оттуда.

Старик показал в стену. Олег повернул к нему лист со схемой.

— Давайте здесь. Это скамейка. Здесь сидели вы.

Свидетель долго изучал рисунок.

— А ларёк где?

— Какой ларёк?

— Закрытый. Где летом воду продают.

На схеме его не было. Олег дорисовал прямоугольник. Старик сразу положил палец рядом.

— Вот оттуда и шёл.

— По дорожке?

— Сначала по ней. Потом я голову отвернул.

— Зачем?

Старик посмотрел на него сердито.

— Затем, что могу голову отвернуть.

— Конечно. Я пытаюсь понять, сколько вы видели.

— Я вам сказал, сколько.

Олег убрал лист. Из коридора донёсся смех; кто-то громко поздоровался с дежурным. Свидетель потянул к себе рюкзак.

— Мы можем сделать перерыв, — сказал Олег.

— Мне не перерыв нужен. Мне уйти надо. Вы думаете, если человек на скамейке сидит, ему ничего не надо?

— Куда вам нужно?

— По своим делам.

Олег кивнул.

— Тогда закончим главное. Про женщину ещё один вопрос. Вы её раньше здесь видели?

— Может, и видел. Я на всех не смотрю.

— А если фотографию покажут, узнаете?

Старик не ответил сразу.

— Если скажу «да», отстанете?

— Нет. Поэтому лучше скажите, как есть.

Тот поднял глаза. Впервые за весь разговор посмотрел на Олега без раздражения.

— Не узнаю. Не видел я лица. Вы же записали.

— Записал.

Свидетель выпил оставшийся чай. Подписывал медленно, наклоняя голову к бумаге. На первой странице остановился.

— «Женщина ожидала». Я не так говорил.

Олег придвинул лист.

— Как исправить?

— Я сказал: стояла. А что ожидала — это я подумал.

Они исправили. Потом старик потребовал посмотреть, что написано про руки возле ботинок, и ещё раз объяснил, что самих шнурков издалека не различал.

Когда его проводили, в комнате остался второй стакан чая, нетронутый. Олег выбросил его, вернул схему в папку и позвонил Рябову. Просил отметить на плане ларёк. Не потому, что появился новый след: теперь стало понятно, от какой точки свидетель отсчитывал расстояние.

К полудню проверка камер дала несколько коротких записей. На одной виднелась светлая куртка. Девушка проходила мимо магазина за пределами парка; лицо закрывали шарф и край капюшона. Олег смотрел фрагмент вместе с сотрудником, который его принёс. Время в углу экрана расходилось с контрольным звонком владельца на одиннадцать минут.

— У него так давно, — пояснил сотрудник. — После отключения света. Говорит, руки не дошли.

— Сохранили с запасом по времени?

— Да.

Они просмотрели весь проход. Девушка остановилась возле витрины, поправила ремень на плече и пошла дальше. Следующий человек появился через сорок секунд. Ни обернувшейся головы, ни жеста, по которому можно было бы связать их между собой.

— Похожа? — спросил сотрудник.

— Куртка похожа. Нужно лицо.

Ему хотелось сказать больше. На экране девушка была ещё жива, и от этого любое движение становилось обещанием: сейчас обернётся, сейчас будет видно, кого ждёт. Но она вышла из кадра. Камера продолжила снимать пустую дверь.

Имя установили по сведениям о пропавшей девушке и фотографиям, которые передали её знакомые. После необходимых проверок позвонили матери. Олег не вёл разговор по телефону, но оказался в коридоре, когда она пришла. Женщина остановилась у первого же сотрудника и показала экран: фотографию Марины возле окна, с кружкой в обеих руках.

— Мне сюда сказали.

Её провели в комнату. Олег вошёл через несколько минут. Мать стояла у стула и не снимала пальто. Он назвал себя, предложил сесть.

— Мне уже сказали, — ответила она.

— Понимаю.

— Нет. Вы что-то ещё знаете?

Он объяснил то, что можно было объяснить сейчас: где нашли Марину, какие проверки идут, почему часть ответов появится позже. Женщина слушала, глядя на край стола. Когда он закончил, спросила:

— Она замёрзла?

На этот вопрос он не мог дать окончательного ответа.

— Причину смерти устанавливают.

— Мне сказали: в парке.

— Да.

— Она не любила холод. Она даже хлеб зимой ходила покупать с варежками. Ей всё время руки мёрзли.

Олег записал не сразу. Мать заметила, как он потянулся за ручкой.

— Это важно?

— Может оказаться важным. Как и то, почему она там была.

— Если бы я знала, почему.

Женщина сняла одну перчатку. Вторую оставила на руке.

Олег спросил, когда они разговаривали в последний раз. Мать достала телефон, стала листать вызовы, но попала в фотографии. На экране снова появилась Марина с кружкой.

— Это недавно? — спросил он.

— Осенью. У меня окно меняли. Она приехала помочь всё отодвинуть. А потом сказала, что я не ту кружку ей дала.

— Почему не ту?

— У неё своя была. С отколотой ручкой. Я выбросила. Думала, ей новую куплю.

Женщина замолчала и вернулась к вызовам. Найдя нужный день, показала экран. Разговор длился меньше двух минут.

— Поссорились? — спросил Олег.

Она посмотрела на него с обидой.

— Разве обязательно ссориться, чтобы говорить две минуты?

— Нет. Я не это имел в виду.

— Она занята была. Сказала, перезвонит.

Олег попросил вспомнить, говорила ли Марина о встрече, поездке, незнакомом человеке. Мать отвечала осторожно. Один раз назвала имя, потом попросила не записывать: это был знакомый, которого она видела всего однажды, и ничего дурного о нём не знала.

— Мы спрашиваем не только о подозреваемых, — объяснил Олег. — Этот человек мог просто знать, где она собиралась быть.

— Тогда спросите у него сами. Я не хочу придумывать.

Он оставил ей номер сотрудника, который будет поддерживать связь. Женщина положила лист в карман, достала обратно и разгладила на столе.

— Если я что-нибудь вспомню ночью?

— Звоните.

— А вещи?

Олег объяснил порядок. Она попросила отдельно сохранить куртку.

— На ней пуговица оторвалась. Я всё собиралась пришить.

Он не сказал, что уже видел место, где не хватало пуговицы. Женщина надела вторую перчатку, хотя первую так и не сняла до конца, и попросила показать выход.

После её ухода Олег остался за столом. В графе о возможной встрече стоял прочерк. Он мог заполнить его догадкой о молодом человеке или о ссоре с матерью; такие строки часто потом перекочёвывали из справки в справку и начинали казаться фактом. Олег перечитал записанное и оставил прочерк.

Вечером, перед поездкой домой, ему принесли первый перечень изъятых вещей. Он проверил куртку, шарф, перчатки и отдельно попросил отметить недостающую пуговицу. Чужая незаконченная работа — пришить, позвонить, купить хлеб — постепенно занимала в деле больше места, чем общая формулировка о девушке, найденной в парке.

ГЛАВА 3. СУДЬИ БЕЗ СУДА

Часть первая. Остывший чай

На третий день после смерти Марины Олег проснулся в пять утра и больше не уснул.

На кухне гудел холодильник. Олег включил чайник, достал кружку и забыл положить заварку. Только сев за стол, заметил прозрачную воду. Встал, заварил чай и раскрыл папку.

Однажды ночью Олег вышел на эту кухню и увидел отца над тетрадью с обгоревшим краем. Ему было тринадцать. Отец плакал, не замечая, что дверь открыта. Олег подошёл и обнял его. Они долго стояли так, ни о чём не спрашивая. Что тетрадь принадлежала Кате, он узнал гораздо позже.

За окном светало. Снизу донеслось, как хлопнула подъездная дверь. Олег перевернул фотографию Марины: на обороте был записан номер человека, который помог её опознать. На другом снимке — уже из парка — тёмные волосы закрывали воротник.

Он сверил опись вещей с фотографиями. Карманы были пусты. Сумку возле скамейки так и не нашли. До вывода об ограблении не хватало главного: нужно было понять, с чем Марина вышла из дома.

Олег записал вопрос для повторного разговора с её знакомыми. Потом допил остывший чай и поставил кружку в раковину.

Телефон завибрировал. Сообщение с номера, который он ещё не успел сохранить: «Доброе утро. Как продвигается дело о шнурках?»

Накануне женщина с этого номера представилась Анной и предложила материалы о похожих смертях. На вопрос, откуда у неё его телефон, ответила: «Номер журналисту найти нетрудно». Олег написал: «Вы обещали встретиться».

«Сегодня. В Муринском парке нашли мужчину. Вам уже сообщили?» Олег позвонил дежурному. Сообщение подтвердилось; к парку выехала группа. Он вернулся к переписке: «Откуда знаете?» — «Очевидец прислал. Я еду».

Олег налил чай в термос и вышел. На лестнице набрал Анну, но она не ответила. Объяснение про очевидца могло оказаться правдой. Проверить его он собирался при встрече.

Часть вторая. Белый ферзь

До Муринского парка он доехал за полчаса. Анна прислала фотографию оцепления и время: снимок действительно был сделан раньше звонка в отдел. Кто его отправил, из сообщения было неясно.

Он оставил машину у жилых домов и пошёл к парку. Под свежим снегом была наледь. У поворота Олег поскользнулся, удержался за ветку и дальше шёл медленнее, высматривая протоптанные места.

У парка стояли три полицейские машины и микроавтобус. Оперативник у оцепления проверил удостоверение и показал, куда пройти. Рябов ждал возле УАЗа. Он потушил сигарету, увидев Олега, и пошёл навстречу.

— Не понравится, — сказал он.

— Что именно?

— Всё.

— Это ты мне? — Олег усмехнулся. — Я думал, у тебя норма.

— Сегодня не понравится, — ответил Рябов. — Иди смотри.

За лентой на скамейке сидел мужчина. Спина была выпрямлена, руки ровно лежали на коленях. Голова свесилась под неестественным углом. Олег подождал, пока закончат общий снимок, и подошёл по указанной Рябовым дорожке.

Новый снег почти скрыл следы вокруг скамейки. На груди мужчины, удерживаемая складкой пальто, лежала белая шахматная фигура. Ферзь.

Рябов показал снимок фигуры крупным планом. На основании виднелась потёртость: фигурой пользовались, её взяли из старого набора.

— Фигуру уже упаковали?

— Сейчас. Видимых отпечатков нет. А по следам будем разбираться: снег нам всё испортил.

— И дорожку до входа посмотрите.

Олег подождал, пока ферзя снимут и упакуют. Поза тела выглядела нарочитой. Пальто расправили, руки уложили рядом. На месте, где лежала фигура, ткань была чуть суше.

— Борьба? — спросил Олег.

— На открытых участках пока не видно. Под ногтями проверят, — ответил Рябов.

— Может, знал убийцу?

— Может. Но мог и не успеть. По одному виду сейчас не скажем.

Олег записал положение рук и фигуры. Если тело усадили после смерти, на месте убийства могли остаться совсем другие следы.

— Кто он?

Оперативник, стоявший неподалёку, заглянул в свой блокнот. Блокнот был старым, в потёртой обложке, и оперативник перелистывал страницы с привычной неторопливостью.

— Виктор Петрович Козлов. Пятьдесят восемь лет. Проживает в Купчино. Не работает последние десять лет. Инвалид второй группы.

— Раньше попадал в наши материалы?

Оперативник поднял глаза. В них было что-то — понимание, может быть, или предчувствие. Он посмотрел на тело, потом снова на Олега.

— Пенсия по инвалидности. Но до этого... — он перелистнул страницу, — три заявления от жены. Побои. Одно — от соседки. Ни одно не дошло до суда. Все забрали.

Олег попросил номера заявлений. По пересказу нельзя было установить, что происходило в семье и почему проверки прекращали.

— С женой говорили?

— Нет. Она умерла два года назад. Рак.

— А соседка?

— Соседка жива. Говорит, что боялась его. Все боялись. Он был злой, когда пил. А пил он постоянно. Каждый вечер. Соседи слышали крики, но никто не вызывал милицию.

Олег записал адрес соседки. Она уже подавала заявление; снова заставлять её пересказывать пережитое по телефону он не хотел.

— У нас есть кто-то, кто его нашёл? — спросил он.

— Нашедшего опрашивают у второй машины. А соседка помогла установить личность. Она знала, что он ходит сюда.

— Когда видела его последний раз?

Оперативник пожал плечами.

— Вчера вечером. Он вышел с кем-то из подъезда. Она решила, что знакомый. Лица не разглядела.

Олег попросил подробно записать время. Через сорок минут сообщили о втором теле.

Его нашли в небольшом сквере на Гражданском проспекте, примерно в двух километрах. У входа Олега ждала женщина в чёрной куртке. В одной руке планшет, в другой — термос. Увидев его, она подняла руку.

Он подошёл к ней, и она протянула руку для пожатия. Ладонь была сухой и тёплой.

— Олег Серов?

— Анна?

— Да. Там ещё одна фигура. Чёрная ладья.

— Вы уже прошли за ленту?

— Нет. Сняли с дорожки, пока оцепление ставили. — Она показала фотографию на планшете. — Дежурному я её передала.

Анна осталась у оцепления. Олег подошёл к скамейке. Женщина сидела почти в той же позе, что Козлов; шея была повреждена, одежду поправили. Чёрную ладью уже снимал криминалист. Олег попросил сравнить её с первым ферзём — размер, материал, следы износа.

— Личность установили?

Оперативник уже успел собрать данные. Он подошёл с блокнотом, перелистнул страницу.

— Ольга Викторовна Соболева. Сорок три года. Индивидуальный предприниматель.

— Чем торговала?

— Финансовые консультации.

— Это как?

Оперативник усмехнулся. Он явно слышал этот вопрос много раз.

— Деньги брала. Обещала вернуть с процентами. Не возвращала.

— Были заявления?

— С десяток. Ни одно не довели до приговора. Двое истцов отозвали заявления — говорят, вернула деньги. Остальные просто устали ходить по судам. Годами. Безрезультатно.

Закончив осмотр, Олег вернулся к Анне. Она спросила, подтвердилось ли имя Соболевой, и открыла свою подборку.

— У меня о ней несколько материалов. Брала деньги на вложения, возвращала первым клиентам за счёт следующих. Когда выплаты остановились, люди пошли с заявлениями.

— Вы написали, что фигура может что-то означать.

Анна пожала плечами.

— Может. Но притянуть смысл к шахматам можно какой угодно. Лучше сначала проверить, из одного ли набора фигуры.

— Тогда начнём с вас. В каком издании работаете?

Анна улыбнулась. Невесело. В этой улыбке была долгая усталость человека, который слишком долго носит на себе неподъёмный груз. Она сделала глоток из термоса, потом заговорила.

— Журналистка. Специализируюсь на нераскрытых делах. Последние пять лет собирала материал о людях, которым удалось уйти от правосудия. И заметила кое-что странное.

— Что именно?

— Некоторые из них умирают. Не своей смертью. И всегда — когда система уже не могла их наказать. Сроки давности истекли. Свидетели умерли. Дела закрыты. А потом — раз — труп. И никакого расследования.

— Потому что похоже на несчастный случай.

— Именно.

Олег записал её имя и контакты редакции. Анна ждала, пока он закончит, не убирая планшет.

— И давно вы за этим следите? — спросил он.

— Три года.

— И за это время сколько таких «совпадений» вы насчитали?

Анна открыла таблицу. В общей подборке были сотни материалов; она включила фильтр, и на экране осталось семнадцать строк.

— Семнадцать.

Олег смотрел на экран. Список имён. Даты смерти. Причины. У каждого — пометка «дело закрыто» или «сроки истекли».

— Много, — сказал он.

— Это только те, что я нашла. А сколько ещё не заметили?

Олег вернул планшет. В подборке были ссылки на публикации и номера старых проверок. Ни один случай нельзя было объединить с сегодняшними только по этой таблице, но проверять уже было что.

— Зачем вы мне это показываете?

— Я писала в отделы. Обычно отвечают, что оснований нет. Вы хотя бы спросили, какие у меня материалы. Поэтому и приехала.

Она протянула ему лист с адресом редакции и рабочим телефоном. Олег убрал его в блокнот.

— Передайте подборку официально. Я проверю, что из неё относится к делу. На осмотры без допуска не ходите, даже ради снимка.

— Договорились, — кивнула Анна. — С чего начнём?

— С поиска связи между Козловым и Соболевой.

— Я не нашла.

— Откуда знаете?

— По открытым сведениям — разные районы и круги общения. Но знакомства я заочно исключить не могу.

— И оба умерли.

— Да.

Олег посмотрел на экран, где рядом стояли две фамилии. Сходство было заметным. Оставалось понять, выбирал ли кто-то жертв по одному правилу или нарочно создавал такое впечатление.

— Проверим тех, кто подавал заявления. И тех, кто мог знать о проверках.

— Или «несправедливость», — добавила Анна. — Козлов бил жену. Соболева обманывала вкладчиков. Система не наказала ни того, ни другую.

— Поэтому убийца решил стать судьёй.

— И палачом.

Анна закрыла таблицу и убрала планшет в сумку.

— И выясним, кто связывает эти случаи в одну историю, — сказал Олег.

— Таких много, — усмехнулась Анна.

— Травмы похожи. Но про «одно движение» пусть сначала скажет эксперт. Нам нужны камеры.

— Военный? Спецназ? Охрана?

— Или оперативник, — тихо сказал Олег.

Анна посмотрела на него с интересом. В её взгляде мелькнула искра — понимание.

— Думаете, свой?

— Не знаю. Но исключать нельзя.

У машины Анна спросила, когда звонить. Олег ответил: вечером, если появится что-то по списку. Дорогу до редакции она знала; он остался ждать, пока увезут тело.

Часть третья. Комната 127

После осмотров Олег поехал к соседке Козлова. Во дворе расчищали место для мусоровоза; трактор несколько раз сдавал назад, и его сигнал был слышен даже на лестнице.

Женщина открыла не сразу. Спросила через дверь фамилию, потом попросила ещё раз показать удостоверение в глазок. Когда впустила, Олег увидел у порога старую цепочку с вырванным креплением. Новый засов стоял выше, на уровне её плеча.

— Это давно, — сказала она, проследив за его взглядом.

— Козлов?

— Нет. Дверь старая.

Она ответила слишком быстро, но Олег не стал возвращаться к засову. Женщина проводила его на кухню, убрала со стула пакет с лекарствами.

— Я уже всё рассказывала вашим.

— Я читал объяснение. Хочу уточнить, когда вы видели его вчера.

Она посмотрела в окно и назвала примерное время. Олег попросил объяснить, почему запомнила именно его.

— Сериал закончился. Я пошла бельё снять, у меня на общей лоджии висит. Они внизу стояли.

— Вы слышали разговор?

— Нет. Лоджия на другую сторону. Только через стекло видела.

На листе Олег отметил: закрытое окно, верхний этаж, сумерки. Мужчина рядом с Козловым поднимал руку к лицу; курил или разговаривал по телефону, соседка не различила.

— Вам показалось, они знакомы?

— Он бы с чужим не пошёл.

— Почему?

— Потому что сам всех подозревал.

Она встала, переставила чайник с одной конфорки на другую, хотя обе были выключены.

— Вы его жену знали? — спросил Олег.

— На одной площадке жили.

— В заявлениях указано, что она приходила к вам.

— Приходила.

— Можете рассказать?

Женщина села, оставив между собой и столом слишком много места.

— Она всегда извинялась. За то, что поздно. За то, что в тапочках. Один раз пришла босиком и сначала спросила, можно ли на коврик наступить. Будто я за коврик переживаю.

Олег не перебивал.

— Я ей говорила: звони. Она отвечала, уже звонила. Потом приезжали, разговаривали с ним на площадке. Он стоял тихий такой, в рубашке, представляете? Специально рубашку надевал. А она у меня на кухне сидит и не может чашку взять.

— Вы сами подавали заявление.

— Подавала. Потом забрала.

— Он угрожал?

— Вы это обязательно напишете?

— Запишу то, что вы скажете.

Женщина смотрела на выключенную плиту.

— Он не говорил: убью. Он говорил: вы же тут живёте. Никуда не денетесь. И всё. Соседи потом со мной здоровались через раз, им не хотелось участвовать. Его жена вернулась к нему. А я осталась рядом с человеком, на которого пожаловалась.

Олег спросил, сохранились ли копии. Соседка достала из кухонного ящика тонкую папку, аккуратно завернутую в полиэтилен. Сверху лежала квитанция за домофон, под ней — заявления и ответы. Бумаги были сложены так, будто их могли понадобиться предъявить в любую минуту.

— Я ведь не хочу теперь, чтобы вы решили, будто мне стало хорошо, — сказала она.

Олег поднял голову.

— Я этого не решаю.

— В интернете уже пишут. Мне дочь прислала. Что правильно сделали. Одного такого убрали — другим урок.

Она положила ладонь на папку.

— Урок кому? Ей уже никакого урока не надо. Её два года нет. А мне теперь опять сюда приходят и спрашивают.

Олег попросил разрешения снять копии. Соседка не отдала папку с собой. Дождалась, пока он сфотографирует каждый лист, проверила порядок и убрала всё обратно.

У двери она сказала:

— Если найдёте того, кто с ним был, не говорите, что я видела.

Он объяснил, что не может обещать этого заранее. Женщина отвернулась к засову.

— Тогда зачем я рассказывала?

Он не нашёл быстрого ответа. Повторил, как с ней будут связываться и куда звонить при угрозах. Она выслушала, не перебивая, но на этот раз не поверила одному только номеру телефона. Попросила его написать фамилию разборчиво.

В тот же вечер Анна встретилась с бывшей клиенткой Соболевой. Они договорились у небольшого магазина, где женщина работала до закрытия. На разговор оставалось сорок минут. Анна убрала диктофон только после того, как получила согласие записывать.

— Мне уже сказали, что деньги теперь точно не вернут, — начала женщина.

— Кто сказал?

— Никто. Я сама понимаю.

Она всё время смотрела на часы. Анна спросила, нужно ли перенести встречу.

— Не нужно. Я до этого три года переносила. Работа, дети, суд, опять работа. Всё время казалось, сейчас разберутся.

Она принесла расписку и папку переписки. Первые сообщения Соболевой были длинными, с объяснениями и обращением по имени. Последние состояли из двух слов: «Ожидайте выплаты».

— Почему вы продолжали ей верить? — спросила Анна и тут же пожалела о формулировке.

Женщина закрыла папку.

— А вы во что верите, когда вам плохо? Только в то, что можно проверить в справочнике?

Анна выключила запись.

— Я не хотела вас обвинить.

— Но так спросили.

— Да. Так спросила.

Они помолчали. Женщина первой открыла папку.

— Я не сразу отдала всё. Сначала немного. Она вернула с процентами. Потом ещё раз. Я знакомым хвалилась, что хоть кто-то умеет с деньгами обращаться. Вот это и было хуже всего потом — сказать им, что не умеет.

Анна включила запись с её разрешения. Теперь спрашивала иначе: какие документы дали, кто присутствовал, когда обещания изменились. В конце женщина сама вернулась к утренней новости.