Протокол 317

Константин Труфанов

Протокол 317

ГЛАВА 1. ДЕВОЧКА ИЗ ПАРКА ПОБЕДЫ

Часть первая. Лето, которое не кончается

Ленинград, 12 августа 1988 года.

Утром она долго искала чистую футболку. Белая лежала в свёрнутом пододеяльнике: Татьяна вчера сняла бельё с верёвки, а разобрать не успела. Катя вытащила её, отряхнула и приложила к себе перед зеркалом. На груди оставалась полоса от прищепки.

На кухне были нарезанный хлеб, тарелка с сыром и записка: «Поешь. Буду после двух». Катя перевернула лист. С обратной стороны ничего не было. Она взяла ручку, собираясь написать, что уйдёт ненадолго, но не знала, во сколько вернётся. Оставила только: «Поела». Хлеб так и лежал на тарелке.

У телефона стоял пакет с яблоками для Галины Ивановны. Катя набрала номер, придерживая диск пальцем, чтобы не загремел. Из трубки долго не отвечали.

— Я не разбудила?

— Уже нет, — сказала Галина Ивановна. — Кто это?

— Катя.

— А. Здравствуй. Что у тебя?

— Как нога?

— При мне. Ты по делу звонишь или проведать собралась?

Катя посмотрела на пакет.

— И так и так. Я яблоки занесу.

— Не тащи. Тут уже столько, что можно варенье варить. Если придёшь, хлеба купи.

За спиной Галины Ивановны зазвенела посуда. Кто-то спросил, с кем она говорит.

— С нашей помощницей, — ответила она в сторону.

Катю всякий раз задевало это «помощница». Дома она была девочкой, которую нужно заставлять есть, в архиве — девочкой, которой доверяют переносить коробки. Ей казалось, что достаточно один раз сделать настоящую работу, и взрослые начнут разговаривать с ней иначе. Работа уже была сделана, а разговор всё не начинался.

— Я те номера ещё раз сравнила, — сказала она.

— Какие?

— Из папки, которую нам принесли без обложки. Помните, там страницы местами перепутаны?

Галина Ивановна не ответила.

— Алло?

— Слышу.

— Вы сказали, что одна опись могла быть старая. Но подпись-то…

— Катя. Я дома. У меня сейчас другие заботы.

— Я только спросить.

— Вот выйду, тогда спросишь.

— Когда вы выйдете?

— Когда ногу снимут с распорки, тогда и выйду. Ты на работу сегодня собиралась?

— Позже.

— Если зайдёшь, не таскай тяжёлого одна. И не бегай по лестнице.

— Вы тоже бегали?

Вопрос вырвался прежде, чем она успела подумать. Катя почувствовала, что сказала лишнее.

— Приду, когда сможете, — быстро добавила она. — С хлебом.

— Принеси, — сказала Галина Ивановна после паузы. — Только свежего. Вчерашний у меня есть.

Катя положила трубку. Пакет с яблоками оставила на месте. Потом всё-таки съела кусок хлеба, стоя у стола, чтобы записка не получилась ложью.

На письменном столе была разложена другая жизнь: школьная тетрадь с незаконченной задачей, вырезка о приёме в кружок юных корреспондентов, список книг к осени. Катя положила сверху конверт. Накануне одноклассница принесла адрес редакции и велела не тянуть.

— Ты или отправь, или перестань всем рассказывать, что отправишь.

— Там ещё не готово.

— У тебя никогда не готово. Сначала говорят: молодец. Потом ты приносишь ещё три страницы и объясняешь, что они не то похвалили.

Катя тогда рассердилась. Теперь перечитала начало своей заметки о летней работе в архиве. Первая фраза была такая нарядная, что хотелось её спрятать: «Прошлое раскрывает нам свои тайны». Она зачеркнула её целиком. Написала: «В архиве у нас сломалась тележка».

Так было точнее. Галине Ивановне приходилось просить посетителей помочь с коробками. Один мужчина всякий раз делал вид, что не расслышал. Другой носил молча и однажды принёс собственную отвёртку. Катя вспомнила, как они втроём держали перекошенное колесо, а мужчина говорил: «Да не туда, девочки, в другую сторону». Она тогда чуть не ответила, что Галина Ивановна ему вовсе не девочка.

На полстраницы слова нашлись сразу. Потом Катя остановилась. О своей находке она не могла написать в той же заметке: ещё не понимала, как объяснить главное человеку, который никогда не видел этих дел. Пока получалось, что она подозревает всех, чьи фамилии повторились больше одного раза.

Катя взяла отдельный лист и разделила его пополам. Слева написала, что знает точно, справа — что нужно проверить. Левая колонка получилась неприятно короткой. Она хотела перенести туда ещё две строки, но не перенесла.

В синюю тетрадь вошли снимки, этот лист и трамвайный билет, на котором вчера записала номер телефона. Личную тетрадь Катя оставила в ящике. Проверила, закрывается ли он до конца. Затем надела футболку, взяла лёгкую куртку и плеер.

На лестнице соседка попросила придержать дверь, пока выносила детскую коляску.

— Совсем взрослая стала, — сказала она, оглянувшись на Катю. — Скоро сама с такой ходить будешь.

— Я сначала работать буду.

— Все сначала работать собираются.

Катя хотела объяснить, кем именно, но соседка уже перекладывала в коляску пакет с бутылками. Пришлось держать дверь ещё немного.

До парка она доехала раньше назначенного времени. По дороге дважды раскрывала тетрадь, каждый раз убеждаясь, что нужные листы на месте. На скамейке наконец положила её рядом и купила мороженое: пока можно было просто посидеть.

Катя отодвинула мороженое от тетради. Пломбир уже просочился сквозь вафельный стаканчик и капал на скамейку. Салфетку она выбросила у ларька; теперь пришлось подложить билет на трамвай.

В парке пахло пылью и нагретой травой. У автомата с газировкой дети спорили, чья очередь мыть стакан. Из летнего кафе доносилось «Я спросил у ясеня», и кто-то из сидевших за шахматными столиками негромко подпевал. Дед в белой майке велел ему замолчать: тот третий раз мешал думать. Седой противник деда терпеливо ждал хода, положив ладонь на снятого коня.

Катя попробовала поправить плеер: провод наушников попал под тетрадь. Музыка всё равно мешала. Она нажала на остановку и вернулась к странице, которую переписывала с утра.

На синей клеёнчатой обложке стёрлись уголки геометрического узора. Тетрадь едва закрывалась из-за вложенных фотографий документов. Катя заполняла её третий месяц: фамилии, номера дел, стрелки от одной даты к другой. Длинные тёмные волосы лезли в глаза, и она стянула их резинкой, не отрываясь от записей.

— Нет… тогда не сходится.

Родители погибли восемь лет назад. От отца у неё осталась привычка проверять даже то, что казалось очевидным. Он брал её в архив, усаживал рисовать в углу и иногда показывал дело, в котором уже можно было понять, кто соврал. Катя угадывала, он спрашивал: «А откуда ты знаешь?» Приходилось искать ещё раз.

Теперь она жила у тёти Тани. Летняя работа в архиве всех устраивала: девочка занята, рядом знакомые взрослые. Галине Ивановне Катя помогала переписывать описи и переносить папки. Заодно просила старые дела, номера которых находила в отцовских записях. Сначала ей давали их без вопросов. Потом стали спрашивать, для чего.

Она провела линию между двумя фамилиями и обвела 15 марта 1985 года. В одном деле это был день допроса, в другом — день исчезновения свидетеля. Само по себе совпадение ничего не значило. Но на фотографиях заявлений повторялся один и тот же наклон букв. Под разными фамилиями.

Катя положила снимки рядом. На обоих нижняя петля «д» заходила под следующую букву. Она перевернула ещё два листа. Тот же росчерк. Над одним из имён уже стоял вопросительный знак — вчера она решила, что перепутала фотографии.

— Так вот почему…

У входа остановилась серая милицейская «Волга». Катя узнала её по царапине на крыле и захлопнула тетрадь, придерживая снимки ладонью.

Часть вторая. Взрослые игры

До парка Серов и Ковалёв несколько минут сидели в машине у управления. На заднем сиденье лежала папка, которую Владимир должен был отвезти ещё вчера. Он открыл её, проверил вложение и снова закрыл.

— Ты в отпуск когда? — спросил Ковалёв.

— В следующем году.

— Я серьёзно.

— И я.

Ковалёв вынул из кармана смятый лист, расправил на колене. Владимир увидел номер дела и отодвинул папку.

— Получил?

— Копию. Без последней страницы.

— Почему?

— Такую дали.

— Ты попросил ещё раз?

— Володя, я попросил. Не начинают они лучше искать, когда голос повышаешь.

Серов взял лист. Внизу стояла ссылка на приложение, которого не было. Он провёл ногтем под строкой.

— Опять.

— Это может ничего не значить.

— Может. Только у нас всё время ничего не значит. Один лист потеряли, второй не подшили, третьего вообще не было. А человек потом объясняет, что заявления не подавал.

Ковалёв убрал сигарету за ухо.

— Ты сейчас про это дело или про то?

Владимир вернул копию. О женщине, убийство которой у него забрали, Сергей спрашивал таким тоном, будто у Серова был давний недолеченный зуб. С одной стороны, лучше вырвать. С другой — если самому не тревожить, можно потерпеть.

— Про оба.

— Тогда сначала поешь. С утра сидишь с пустым стаканом.

— Я кофе пил.

— Я видел. Он у тебя на рукаве.

Серов взглянул на пятно и неожиданно рассмеялся. Смех вышел короткий, раздражённый, но напряжение немного отпустило. Ковалёв достал из кармана ключи.

— Давай я поведу.

— До парка сам доеду.

— Как хочешь.

Владимир положил копию в папку. Под ней оказалась открытка, которую он купил для дочери и так и не подписал. Он переложил её в бардачок. Ковалёв сделал вид, что не заметил.

Из машины вышел Владимир Серов. На тёмно-синем рукаве засохло пятно от кофе. Он потёр его большим пальцем, заметил Катю и махнул ей.

Серову было тридцать шесть. Несколько лет он плохо спал после дела об убийстве женщины, которое у него забрали. Подозреваемый исчез, доказать связь с убийством так и не удалось. При встречах Катя то и дело напоминала ему об этом деле: не самим преступлением, а вопросами, от которых он уже научился отмахиваться.

Следом вышел Ковалёв — на год старше, коренастый, коротко стриженный. Он закрыл дверцу и подождал Серова. Они знали друг друга со школы милиции. Ковалёв вырос в детдоме и не любил разговоров о детстве; зато мог часами рассказывать про стройку, с которой ушёл в милицию. С годами рассказы стали короче.

— Опять здесь, — сказал он.

— Кто?

— Твой маленький следователь.

Серов достал «Беломор». Катя напоминала ему дочь от первого брака: та тоже начинала разговор с возражения. Теперь дочь жила с матерью в другом городе и почти не отвечала на письма. С сыном Олегом Серов виделся каждый день, но тот всё чаще засыпал прежде, чем отец приходил с работы.

— Этот маленький следователь умнее половины управления.

Ковалёв смотрел на тетрадь в Катиных руках.

— Это меня и пугает.

Она побежала к ним, оставив на скамейке плеер и растаявшее мороженое.

— Дядя Володя! Я кое-что нашла.

— Снова?

— Вы сначала посмотрите. Потом смейтесь.

Катя раскрыла тетрадь. Серову пришлось поддержать нижний край, чтобы не высыпались фотографии.

— Вот эти дела. Разные районы, разные следователи. Свидетель даёт показания, потом отказывается от них. А через какое-то время его уже не найти. Переехал, заболел. Один вообще пропал. Я проверяла по датам.

— По всем делам?

— По этим — да. Другие мне пока не дали.

Она перелистнула тетрадь и показала два снимка.

— Здесь фамилия Иванова. Здесь Петрова. А писала одна рука. Видите «д»?

Серов взял фотографии и поднёс ближе к глазам. Ковалёв встал у него за плечом.

— Это надо сравнивать с образцами, — сказал Серов.

— Так сравните! Я для этого и принесла.

На одной из фотографий он задержался. Катя ждала, что он скажет, но Серов молча перевернул снимок и прочитал номер дела на обороте.

— Откуда у тебя фотографии?

— В архиве сделала. Я же говорила, что проверяю.

— Ты кому-нибудь ещё показывала? — спросил Ковалёв.

— Да всем.

— Кому именно?

— Галине Ивановне. Двоим следователям, они к нам приходят. Папиному знакомому из прокуратуры. Ещё…

— Ещё кому?

Катя подняла глаза. Ковалёв уже не смотрел на страницы.

— Никому вроде. А что?

— Вспоминай. Фамилии знаешь?

— Дядя Серёжа, я не понимаю…

Серов вернул фотографии в тетрадь и отдал её Кате.

— Собери вещи и садись в машину. Мы сейчас подойдём.

— Куда поедем?

— За город.

— Мне домой надо. Тётя Таня ждёт.

— Я ей позвоню.

— А что с делами?

Серов посмотрел на Ковалёва, потом снова на неё.

— С ними будем разбираться. Пока никому больше не показывай. Даже если попросят.

Она хотела возразить, но Серов уже достал ключи. Катя взяла их, вернулась за плеером и только у машины заметила, что забыла выбросить стаканчик.

Часть третья. Та, которой не стало

Когда Катя села в машину, Ковалёв закурил.

— Её нужно увезти. Сегодня.

— Я понял. Знаешь куда?

— К знакомому под Комарово. Там дача. Он не спросит лишнего.

— Таня спросит.

— Позвонишь с дороги. Сейчас главное — увезти.

Серов посмотрел на заднее стекло «Волги». Катя опять писала. Её было видно между двумя выцветшими подголовниками.

— Ты понял, чьи это дела?

— Догадываюсь.

— И я догадываюсь.

Ковалёв раздавил окурок каблуком.

— У Галины нога сломана. Ты знаешь?

— Катя говорила, с лестницы упала.

— Она всем так говорит.

Серов ничего не ответил. Они пошли к машине.

За городом жара не спала. В открытое окно тянуло нагретой хвоей; когда «Волга» свернула с шоссе, в салон набилась пыль. Ковалёв показывал дорогу. Серов сбавлял перед ямами, но машина всё равно тяжело проседала, и Катя на заднем сиденье придерживала тетрадь обеими руками.

— Мне надоело, — сказала она.

— Скоро приедем.

— Нет. Я хочу домой.

Серов посмотрел на неё в зеркало.

— Мы же договорились.

— Вы договорились. А меня посадили в машину.

— Катя, сейчас не время.

— Тогда когда?

Серов остановился у обочины и обернулся. Он хотел объяснить без Ковалёвских намёков, но Катя уже открыла дверь.

— Не выходи.

— Они знают, что я с вами. Думаете, за городом не найдут? — Она прижимала тетрадь к животу. — Я не хочу, чтобы из-за меня…

— Катя.

Она отступила от машины. Серов потянулся к дверной ручке, и Катя побежала к деревьям.

— Стой!

Ковалёв выскочил с другой стороны. Пока он обегал капот, она скрылась за кустами.

Серов бежал на хруст веток. Катю было видно то впереди, то сбоку: белела футболка, мелькали волосы. Он окликнул её ещё раз. Она не ответила. Ему показалось, что справа тоже кто-то бежит, но между стволами никого не было видно.

Потом раздался крик.

Ковалёв добежал до поляны первым. Серов налетел на него и оттолкнул за плечо.

Катя лежала на земле. Он опустился рядом, взял её за руку. На ладони была свежая ссадина, под ногти набилась земля. Серов нащупывал пульс, менял положение пальцев. Ковалёв стоял над ним и молчал.

— Володя…

— Подожди.

У Катиных кед аккуратно лежали петли шнурков. Двойные узлы. Рядом догорал клочок бумаги, край тетради почернел. Ковалёв затоптал огонь.

Где-то за деревьями завёлся мотор. Он сделал несколько шагов на звук, но машина уже удалялась.

— Это не мы, — сказал Ковалёв, вернувшись. — Мы не успели.

Серов не поднял головы.

— Вызови людей.

— Володя, ты слышишь?

— Я слышу. Вызови людей.

Ковалёв пошёл к дороге. Серов остался рядом с Катей. На корешке тетради торчали обрывки нескольких листов. Он наклонился, чтобы рассмотреть их, но брать тетрадь не стал.

Когда Сергей вернулся, Серов спросил:

— Кто знал про эту дачу?

— Никто. Я никому не говорил.

— Кто мог знать?

Ковалёв посмотрел в сторону дороги.

— Я узнаю.

— Узнай.

Серов получил тетрадь после осмотра. Ковалёв помог оформить её изъятие, пересчитал оставшиеся листы и сам вписал в опись, каких не хватало. Татьяне сообщили ночью. В лес она не приехала.

Утром Серов вернулся в Парк Победы. У ларька уже стояла очередь. Продавщица достала для девочки в красной панаме вафельный стаканчик и спросила, нужен ли ещё один — для мамы.

На скамейке остался засохший белый след. Серов сел с другого края и раскрыл тетрадь. На полях рядом с одним из номеров Катя написала: «Спросить Володю». Он закрыл эту строку большим пальцем.

Ковалёв подошёл со стороны кафе.

— Что будем делать?

— Найдём того, кто её убил.

— А если это те, кого мы знаем?

Серов поднял голову.

— Тем более.

Много лет спустя в архиве найдут Катину кассету. Она пробовала записывать свои вопросы вместо того, чтобы торопливо писать. На одном фрагменте рассмеётся, собьётся и начнёт снова:

— Если все знают правду… почему никто ничего не делает?

После вопроса будет слышно, как она нажимает кнопку.

Санкт-Петербург. Февраль 2024 года.

ГЛАВА 2. УЗЕЛ НА ШНУРКАХ

Часть первая. Метро и мёртвая тишина

К вечеру 13 февраля Олег Серов успел дважды вернуться в отдел и один раз — в морг. Домой он ехал последним поездом метро. Напротив спал мужчина, уронив голову на грудь. Рядом с ним женщина придерживала коленями две хозяйственные сумки. В конце вагона студент слушал музыку так громко, что Олег различал ритм сквозь стук колёс.

В тёмном стекле отражалось его лицо. Сорок девять лет. За последние месяцы он привык просыпаться прежде будильника, а потом весь день искать, где выпить ещё кофе. Врач советовал начать со сна; Олег кивал и спрашивал, можно ли пока что-нибудь от головной боли.

В папке лежали материалы сегодняшнего выезда. Девушку звали Марина Лебедева, ей было двадцать два. Личность установили уже после осмотра. На первой странице карандашом стояло «переохлаждение?» — первоначальное предположение, которое ещё предстояло проверить.

Олег снова посмотрел на фотографии ботинок. Ему хотелось, чтобы Рябов оказался прав: сама завязала, сама пришла в парк. Но показания старика не укладывались в эту версию. Кто-то наклонялся к Марине, трогал её обувь и поправлял волосы. Потом ушёл.

Он подумал об отце. Тот погиб в ноябре 1988 года, когда Олегу было тринадцать. После похорон бумаги убрали в шкаф, но Олег всё равно доставал их. В основном смотрел фотографии, не понимая, что написано между ними. Теперь он помнил далеко не всё. Только некоторые детали возвращались без усилия.

На своей станции он закрыл папку и поднялся. Женщина напротив попросила придержать сумку, пока она надевала варежку. Олег дождался её и вышел следом.

За дверями вестибюля перехватило дыхание. Он затянул шарф, старый, связанный матерью, и пошёл домой. Фотографии остались в закрытой папке под мышкой. Но стоило остановиться на светофоре, он снова видел ботинки.

Часть вторая. Слишком чисто

Тем утром Олег приехал в Парк Победы.

Между голых аллей тянул ветер. Снег на дорожках перемешался с песком, у скамеек лежал нетронутый. Олег шёл по протоптанной полосе, чтобы не оставлять лишних следов возле оцепления.

В детстве отец водил его сюда за мороженым. Олег помнил ларёк у входа, хотя самого ларька давно не было. Он невольно посмотрел в ту сторону и только потом заметил патрульных.

Молодой грел руки у лица; второй, с сединой на висках, разговаривал по рации.

— Опять ты, — сказал молодой.

— Опять я. Кто нашёл?

— Женщина с собакой. Контакты записали. Девушка на скамейке, на вид лет двадцать. Рябов уже там.

— Документы есть?

— Нет. Телефона и ключей тоже не нашли.

Олег остановился у края ленты.

— Без телефона?

— Ну да.

— Вокруг посмотрели?

Патрульный потёр покрасневший нос.

— Да. Сумку могли унести.

— Покажите потом, где искали.

Криминалист Рябов приподнял покрывало. Девушка лежала на скамейке, руки были сложены на груди. На светлой куртке не хватало пуговицы. Шарф сбился набок, волосы прилипли к воротнику.

Олег присел. На открытом участке лица он не заметил повреждений.

— Следов борьбы нет? — спросил он.

— Пока не вижу. Остальное после исследования.

Рябов перечислил, что уже осмотрели. Карманы были пусты; возле скамейки не оказалось ни сумки, ни пакета. Патрульный подошёл ближе.

— Может, ограбили.

— Может, — сказал Олег. — А может, вещи забрал тот, с кем она пришла. Нужны камеры на входах.

Он посмотрел на руки девушки. Тонкие вязаные перчатки, на большом пальце дырка. Потом перевёл взгляд на обувь.

На обоих ботинках были двойные узлы. Петли аккуратно лежали поперёк язычков, концы почти одинаковой длины.

— Снимите крупно. Оба.

Рябов наклонился посмотреть.

— Шнурки?

— Да.

— Что тебя смущает?

— Слишком аккуратно. На таком морозе пальцы не слушаются.

— Она могла завязать их дома.

Олег промолчал. Конечно, могла. Шарф, сбившийся вбок, этого тоже не опровергал.

— Могла, — согласился он. — Всё равно сними. И когда будут снимать обувь, пусть узлы сохранят.

— Ты такое уже видел?

Он попытался вспомнить. Отец за кухонным столом, раскрытая папка, обрезанный край фотографии. Ботинки — или кеды? Олег тогда разглядывал снимок, пока отец не закрыл папку. На фотографии было что-то со шнурками, но за тридцать пять лет память могла дорисовать что угодно.

— В старом деле. Надо поднять.

Рябов вернулся к фотоаппарату. Олег отошёл, освобождая ему место. Сам по себе узел ещё ничего не доказывал. Он это понимал — и всё-таки ждал, пока Рябов закончит съёмку.

Часть третья. Свидетель из тени

Старика нашли у дальней аллеи. Он сидел на краю почти занесённой снегом скамейки, пил из крышки термоса. На телогрейке одна пола была пристёгнута английской булавкой. Рядом стоял походный рюкзак, перетянутый скотчем.

— Здравствуйте, — сказал Олег. — Можно рядом?

Старик подвинул рюкзак, но не ответил. Олег сел, смахнув снег рукавом. Под скамейкой лежал кусок картона; из-под него торчал валенок. Старик убрал ногу.

— Видели что-нибудь этой ночью?

— Нет.

Олег подождал. Старик налил себе ещё чаю, придерживая пробку большим пальцем.

— А слышали?

— Шаги.

— Один человек шёл?

— Вроде один.

С дальней дорожки донёсся голос патрульного. Старик повернулся на звук.

— Она что, умерла?

— Да.

— Жалко. Молодая была.

Он долго держал крышку у рта, не отпивая.

— Сидела там. Писала что-то. Я думал, письмо.

— Значит, вы её видели?

— До того видел. Вечером. Она всё сидела, сидела. Я решил, ждёт кого-нибудь. Потом лёг. А ночью шаги услышал.

— Сколько было времени?

— Часа три.

— На часы смотрели?

Старик вытащил руку из рукава и показал потёртые часы на растянутом металлическом браслете.

— Проснулся — посмотрел. Всегда смотрю.

Олег сверил их со своими: часы старика отставали на восемь минут. Он записал это рядом со временем.

— И что потом?

— Подошёл тот. К ней. Шнурки поправлял.

Олег перестал писать.

— Расскажите, как это было.

— Подошёл, наклонился. Она дёрнулась. Он придержал за плечо. Потом возился у ног.

— Вы шнурки видели?

— Отсюда-то? — Старик посмотрел на него с недоверием. — Ботинки видел. Руки у ботинок. Потому и говорю: шнурки. Не знаю, что он там ещё мог делать.

— Понятно. Лицо запомнили?

— Не поворачивался. Да и темно.

— Как был одет?

— Тёмное всё. Пальто, может, куртка длинная. Сначала я подумал, женщина. Потом — мужик.

— Почему передумали?

Старик пожал плечами.

— Не знаю. Шагал так. Обычный. Не хромал, не бежал.

Олег записал одежду и походку. Пол свидетелю определить не удалось. В протоколе нельзя было превратить его догадку в уверенное «мужчина».

— После того, как наклонился к ногам, что сделал?

— Волосы ей поправил. И ушёл.

— А она?

— Не двигалась. Я подумал, пьяная. Или спит.

Рядом со временем Олег поставил ещё одну пометку. По этим словам нельзя было определить, когда Марина умерла. Но возле неё был человек, которого теперь следовало найти.

— Вы здесь останетесь? Мне нужно будет записать ваши данные и ещё поговорить.

— Куда я денусь.

— Сейчас подойдёт сотрудник. В машине сможете погреться.

Старик завернул пробку и стал собирать вещи.

— Только вы её тоже найдите. Которая смотрела.

Олег снова сел.

— Кого?

— Женщину. За деревом стояла.

— Покажите дерево.

Старик встал, прошёл несколько шагов и указал на ствол у поворота дорожки. Олег позвал патрульного, попросил пока никого туда не пускать.