Развод. Замуж за бывшего твоей любовницы

Из перил торчит шуруп, который собирался утопить ещё летом; упирается в ладонь, приходится переставить руку. Сосед заводит газонокосилку, и я отхожу от ограды.

— Значит, она уже знает. А я до вечера ждал, как договорились с Кристиной.

— Не знаю, что именно она знает. Кристина утром обещала им вместе съездить куда-нибудь. Ника не захотела из-за Лёвиного папы. Лёва весь день думал, что он виноват.

— Что вы ему объяснили?

— Что дружить с Никой можно, даже если взрослые теперь живут по-другому.

— Только про её мать ему ничего не рассказывайте. Я сам должен сначала...

— Данила, он уже услышал. Кристина в школе сказала, что Миша живёт с ней. Я не заметила, что Лёва подошёл. Когда спросил, я ответила.

Снимаю очки с воротника рубашки, раскрываю, тут же складываю обратно. Кристина поговорила в школьном коридоре, теперь нам объяснять всё детям.

— Я не собираюсь обсуждать вашу жену с сыном, — добавляет Полина. — Но и говорить, что он неправильно услышал, не стану. У него папа вчера ушёл. Ему страшно, не до ваших договорённостей.

— Я не хотел, чтобы ему врали.

— А что вы хотели? — спрашивает она. Я слышу, как рядом кто-то зовёт её; Полина отвечает: «Сейчас, зайчик», и голос становится совсем другим. — Мне тоже не нравится, что он узнал так. Я вам поэтому и написала. Дальше вы сами.

Она собирается закончить звонок. Я представляю, как вернусь к Нике рассказывать, почему мы расстались. Одно неправильное слово — и дочери придётся слушать, что за человек её мать.

— Подождите. Я ещё не поговорил с ней толком. За ужином начал, она спросила, почему я маму отпустил.

Газонокосилка затихает. Через стекло двери видно, как отец включает над плитой свет, хотя до темноты ещё далеко.

— Я не знаю, что отвечать, — говорю я. — Могу рассказать всё. Только ей семь.

— Лёве тоже семь. Я вчера хотела сказать, что папа просто уехал. С командировкой было бы проще, он привык. Только папа обещал приехать в воскресенье, и сын ждал бы, что после прогулки он останется дома.

— Вы думаете, я не сказал ей, куда уехала мама?

— Думаю, у вас не получилось ответить. Вы сами только что сказали.

Она права, но от того, что это произносит женщина, с которой познакомился сегодня утром, хочется закончить разговор. Всё-таки продолжаю слушать.

— Я не скажу ей про восемь месяцев, — произношу я. — Ни про что такое. Но она спросит, мама вернётся или нет.

— Спросит. А вы что ответите?

— Что мы больше не будем жить вместе, — отвечаю я. Смотрю на дверь, жду, не откроет ли её дочь. Я уже знаю, что нужно сказать, только почему-то легче произнести это Полине.

— Тогда скажите это. Ника может всё равно надеяться. Я Лёве вчера объясняла, а сегодня он опять спросил, останется ли папа с нами. Они же не обязаны сразу всё понять.

В доме наверху открывается дверь, Ника зовёт меня. Я отвечаю ей, что сейчас приду, и Полина уже прощается. Успеваю поблагодарить за сообщение. Она говорит: «Хорошо», без мягкости, которую я почему-то ждал, и заканчивает звонок.

Я ещё держу телефон возле уха. Вспоминаю её в кафе: когда она нагнулась за сумкой, волосы упали вперёд, и мне было видно шею над воротом. Я тогда задержал взгляд, хотя она торопилась уйти и едва на меня смотрела. Сейчас снова хочется её увидеть. От этой мысли я сержусь на себя: утром выслушал чужую жену, вечером вспоминаю, как она наклонилась. Убираю телефон в карман, толкаю дверь. Ника зовёт ещё раз, уже сердито, потому что я обещал прийти.

Отец стоит в прихожей в куртке. Я хотел попросить задержаться, но он уже держит ключи от машины. Провожаю к калитке. Он кладёт руку мне на плечо, чуть сжимает. Мы смотрим на ступени, потом он садится за руль, а я возвращаюсь в дом.

Ника сидит на полу возле кровати. На коленях телефон, рядом рисунок: тёмно-синий дом и собака величиной почти со двор. Мы давно спорим, можно ли завести собаку. Я говорил, что когда она подрастёт; Кристина просила не обещать, потому что гулять всё равно придётся нам.

— Мама не берёт? — спрашиваю, садясь рядом.

— Я ещё не звонила. Ты сказал, что вместе.

— Давай позвоним. Только сначала я тебе кое-что скажу.

Ника расправляет рисунок на полу, откладывает телефон. Я начинаю с того, что уже сказал за ужином, только сейчас договариваю.

— Мы с мамой больше не будем жить вместе. Я остаюсь здесь с тобой. Она будет за тобой приезжать, вы будете видеться. Завтра поедете рисовать, как договорились.

— А ты не можешь помириться?

— Сейчас нет.

— Мама сказала, ты всё время работаешь. Завтра же суббота. Ты можешь не работать.

Ника ждёт, словно нашла решение, которое мы почему-то не заметили. Я действительно мог бы завтра снова уехать на завод и вернуться к обеду, когда меня уже перестали ждать.

— Завтра я останусь с тобой после рисования. Но мама не уехала из-за субботы. Мы поссорились, и теперь она будет жить отдельно.

— С Лёвиным папой.

— Да.

Дочь смотрит на меня. Я не спрашиваю, кто рассказал, и она вдруг сама начинает объяснять: мама сегодня сказала, что они вчетвером куда-нибудь поедут, и Ника сначала решила, что я тоже. А потом выяснилось, что поедет другой папа. Мне хочется позвонить Кристине и заставить выслушать всё это теми же словами. Я придвигаю к себе край рисунка, чтобы рассмотреть собаку, и жду, пока дочь закончит.

— Я с ним не хочу. Мне мой папа нужен.

— Я здесь. В воскресенье никуда с ними ехать не надо.

— А мама тогда к нам приедет?

— Мы ещё договоримся, когда вы встретитесь после субботы. Ты можешь ей звонить. Только домой она сейчас не вернётся.

Ника опускает голову, прячет лицо за рисунком. Бумага слишком маленькая, сверху видно глаза, но она старается не смотреть на меня. Я подаю ей телефон, собираюсь убрать лист, и дочь отдёргивает его. Тогда сажусь ближе, касаюсь её плеча. Она держится несколько секунд, потом начинает плакать так тихо, что я не сразу замечаю.

— Ник, это не из-за тебя. Ничего ты не сделала.

— А ты?

Я стискиваю зубы. Она ждёт, что я назову проступок: обидел маму, не купил что-то, могу извиниться, и тогда всё закончится. Ника прижимает рисунок к груди, мнёт его, не замечая. Я осторожно вытаскиваю лист, кладу на кровать, чтобы освободить ей руки.

— Я тоже злился на маму. Мы ругались. Только тебе не надо разбираться, кто что сказал. Мы сами решим.

— Ты её любишь?

Этот вопрос бьёт неожиданно сильно. Вчера я ещё собирался пригласить Кристину в ресторан, утром смотрел на её сообщения и хотел, чтобы она хотя бы позвонила сама. Готов был выслушать объяснения, затем придумать, что в них не так, спросить заново. Сейчас дочь смотрит мне в лицо, и я не могу сказать ни «да», ни «нет».

— Мне без неё плохо, — отвечаю. — И я на неё злюсь. Но я могу с ней разговаривать. Мы будем договариваться про тебя, обещаю.

Ника вытирает щёку рукавом и прижимается ко мне. Обнимаю, глажу по спине, пока дыхание не становится ровнее. Мне самому нужно, чтобы она сидела вот так, под моей рукой, и никуда не собиралась. Когда дочь отодвигается, я подаю ей салфетку и спрашиваю, будем ли звонить. Она кивает, разблокирует телефон, поправляет измятый рисунок на коленях.

Кристина отвечает почти сразу. Ника поворачивает экран, чтобы мама увидела дом и собаку; я сижу рядом, попадаю в камеру плечом. Жена просит поднести рисунок ближе, дочь послушно вытягивает руку. Они обсуждают пятно, которое пришлось превратить в куст, и Кристина смеётся. Я узнаю этот смех, чувствую, как напрягается спина, и поднимаюсь с пола. Ника хватает меня за штанину.

— Ты куда?

— Я здесь буду. На кровати посижу.

Она отпускает. Я сажусь, жду, пока они договорятся на утро. Когда Кристина просит дать ей папу, Ника протягивает телефон, следит за моим лицом. Беру его так, чтобы обе видели меня.

— В девять? — спрашиваю.

— Да. Верну после занятия. Ты будешь дома?

— Буду. Позвони, когда поедете обратно.

Кристина кивает. Больше ни о чём при дочери не спрашиваю, возвращаю ей телефон. Они прощаются долго, Ника дважды показывает собаку, потому что забыла рассказать про хвост. Я смотрю на её затылок, на растрепавшуюся резинку, и жду, пока она сама закончит звонок.

После разговора дочь ставит рисунок на комод, придавливает угол стаканом с карандашами. Я помогаю найти чистую пижаму, затем жду возле ванной. Ужин ещё стоит в кастрюле, внизу сушится футболка; если я сейчас спущусь, можно успеть протереть стол, только Ника позовёт, как звала, пока я разговаривал с Полиной. Остаюсь у двери. Когда дочь выходит, она протягивает мне расчёску, и приходится спросить, где начинать, чтобы не дёргать. Ника терпеливо показывает снизу, я придерживаю прядь, распутываю концы. Она жалуется на узелок, но голову не убирает.

В постели дочь отодвигается к стене, оставляет мне место с краю. Я сажусь, укрываю ей ноги; на полке над кроватью стоит коробка с машинками. Ника прослеживает мой взгляд и объясняет, что две машинки обещала показать Лёве. Я не успеваю спросить, хочет ли она с ним помириться: дочь поворачивается ко мне, дёргает за рукав, словно боится, что я уже собираюсь встать. «А Лёву можно к нам позвать? — спрашивает тихо. — Только без его папы. Я хочу, чтобы Лёва пришёл».

Глава 5. На одной стороне двери

Полина

Миша не может вытащить сумку из прихожей: длинная коробка с зимними ботинками упирается в косяк. Я машинально подхватываю её с другого конца, помогаю повернуть и только потом выпускаю. Он приехал в десять, как договорились, сам складывал вещи, несколько раз спрашивал, где что лежит. На третий вопрос я предложила открыть шкаф. Миша посмотрел на меня, но открыл.

— Остальное потом заберу, — говорит он, ставя коробку на сумку. — Если Лёва спросит, скажи, что я завтра приеду.

— Он знает. В двенадцать.

— Я помню, Полин. Не обязательно каждый раз повторять.

Он задерживается на пороге. Мне опять хочется спросить, зачем он всё это делает, но Миша поднимает вещи, уходит к лифту, и я закрываю дверь до того, как он обернётся.

Телефон лежит на полке, рядом с оставленным им ключом от почтового ящика. Сообщение Данилы пришло, пока я мыла чашку: «Ника попросила позвать Льва. Если он захочет, приезжайте сегодня после трёх». Я собиралась отказать, когда увидела слово «приезжайте». Потом подумала, что Лёва весь вечер вчера спрашивал про Нику, и ответила, что сначала поговорю с ним.

У бабушки сын сидит на ковре, выстраивает башню из деревянных брусков. Телевизор работает негромко; рядом лежит пакет с пирогом, который мама приготовила нам с собой. Она смотрит на меня поверх очков, я качаю головой, пока Лёва не видит. Про Мишу мы ещё поговорим, сейчас мне нужно решить другое.

— Ника зовёт тебя в гости, — говорю я, садясь рядом. — Хочешь съездить?

Он кладёт брусок на пол, придерживает башню обеими руками.

— Она сама сказала?

— Да. Папу попросила пригласить.

— А ругаться она не будет?

Я собираюсь пообещать, что не будет, и успеваю остановиться.

— Не знаю, зайчик. Может, вы поговорите. Если не захочешь оставаться, скажешь мне, и мы уедем.

Лёва вынимает из башни брусок, переставляет повыше. Ещё раз спрашивает, точно ли Ника сама его зовёт, и соглашается. Дома забираем детали для гаража: сын обещал показать девочке, как поднимаются ворота. Я пишу Даниле, что приедем, и убираю телефон, не дожидаясь ответа.

***

Такси останавливается возле калитки, и Лёва первым замечает Нику. Она стоит за оградой, держит две машинки в одной руке, другой цепляется за прутья. Я расплачиваюсь, достаю с заднего сиденья пакет с пирогом. Сын уже бежит к ней, но перед самой калиткой замедляет шаг. Ника не улыбается, только поднимает машинки, чтобы он видел.

— Я принёс, — говорит Лёва, показывая коробку с деталями.

Она кивает. Данила выходит из дома, открывает калитку. Сегодня он без куртки, в тёмной футболке; на предплечье светлая полоса, как будто недавно что-то поцарапал. Я смотрю на неё дольше, чем нужно, затем протягиваю пакет.

— Это к чаю. Мама дала. Она не знала, что мы в гости.

Последнее пояснение лишнее. Данила принимает пирог, не переспрашивает, смотрит на Лёву и предлагает помочь с коробкой. Сын прижимает её к животу: сам донесёт. Ника разворачивается к дому, идёт быстро, не проверяя, пошёл ли он за ней. Я хочу позвать Лёву поближе, но он уже догоняет её на ступеньках.

В прихожей Ника ставит машинки на скамейку, освобождая место для наших курток. На полке над ней фотография: Ника между родителями, у Кристины волосы убраны за уши, Данила обнимает обеих за плечи. Я опускаю глаза к своим ботинкам, с трудом удерживаюсь от глупого «мы ненадолго».

— Куртки сюда, — говорит Данила. — Ника, покажи Льву, где можно собрать. С пола потом никто детали не поднимает, там не надо.

Он несёт наш пакет на кухню. Лёва смотрит на меня: в квартире мы всё строили на ковре. Я помогаю ему расстегнуть заевшую молнию и спрашиваю, где здесь стол. Данила возвращается, сдвигает вазу к краю журнального столика.

— Тут поместится?

— Тут поместится, — отвечаю я. Ника кладёт на стол машинки, садится на ковёр. Лёва опускается напротив, выкладывает детали на крышку коробки, просит достать маленький пакетик из кармана куртки.

Данила предлагает чай. Иду за ним, но у двери слышу, как Ника спрашивает, папа ли помогал Лёве делать ворота. Сын отвечает, что папа поставил держатель, а остальное он сам. Голос у него гордый. Ника двигает красную машинку, пока та не упирается в коробку.

— Тогда пусть он к нам больше не приходит.

— Он не приходил, — говорит Лёва. — Мы с мамой приехали.

— Он мою маму забрал. Пусть отдаст.

Я разворачиваюсь; Данила появляется в дверях. Лёва держит в руке деталь, смотрит на Нику и молчит. Она сдвигает его коробку к краю, чтобы достать машинку; я подхватываю коробку, прежде чем крышка съезжает на пол.

— Мама сама уехала, — говорит сын. — Мы её не звали.

— Моя мама не сама! Она ко мне всегда приезжает!

Ника тянет машинку так резко, что цепляет недостроенные ворота. Лёва перехватывает её руку. Я присаживаюсь между ними, отпускаю коробку, ладонью отодвигаю сына чуть в сторону. Данила берёт дочь за запястье, освобождает её руку.

— Всё, хватит. Ника, сядь. Лев, ты тоже. Сейчас друг перед другом извинитесь.

Лёва поднимается на колени, краснеет. Я знаю это выражение: ещё немного, и он разревётся от обиды, хотя сам успел схватить чужую руку. Ника пятится к дивану, прячет машинки за спину.

— Я домой хочу, — говорит сын.

— Подожди, — прошу я, притягивая его к себе. — Ты её схватил, так нельзя. Но тебя не будут заставлять отвечать за папу.

Данила поворачивается ко мне. Дочь смотрит ему в лицо, а Лёва уже цепляется за мой рукав.

— Я не заставляю его отвечать за папу. Я прошу обоих прекратить.

— Прекратили. Теперь дайте ему успокоиться.

— Вы же видите, они друг на друга...

— Вижу. Лёва, руку убери, ты растянешь мне рукав. — Беру его ладонь, держу в своей. — Ты не мог решить, куда твой папа поедет. И Ника не могла решить за маму. Вы можете не хотеть сегодня играть. Мы приехали, чтобы вы попробовали поговорить, но это не значит, что обязательно...

— Полина, — перебивает Данила. — Он уже понял.

Сын смотрит на меня, не кивает. Я замечаю, что продолжала говорить для Данилы, а не для него, и замолкаю. Ника залезает на диван с ногами, прижимает машинки к груди. Её отец присаживается перед ней, спрашивает, больно ли руке. Она качает головой, но всё равно показывает запястье. Лёва тоже смотрит; высвобождает ладонь, встаёт рядом.

— Я не хотел больно, — говорит он.

Ника не отвечает. Я собираю детали в коробку. Сын несколько раз проверял по дороге, не забыл ли нужное; от этого сейчас хочется расплакаться. И ещё злюсь на Данилу — по чужому ребёнку он уже всё понял.

— Не складывай, — просит Лёва. — Там ещё колесо.

— Сейчас найдём.

Красное колесо закатилось под диван. Я наклоняюсь, вижу его возле ножки, но не достаю. Данила отодвигает край дивана, придерживает, пока я протягиваю руку. Оказывается совсем близко; я чувствую на щеке тепло его предплечья и стараюсь поскорее отойти, прежде чем он отпустит диван. Возвращаю колесо сыну.

Ника спускает ноги на ковёр. Смотрит, как Лёва складывает ворота, затем показывает на крепление. Оно стоит наоборот. Сын хмурится, разворачивает, пробует поднять перекладину. Теперь получается. Девочка придвигается к столу, ставит одну из машинок внутрь гаража, но на Лёву пока не смотрит. Я сажусь на край дивана, жду. Данила остаётся рядом, положив руки на спинку кресла, и тоже не торопит.

— Лёв, мы можем поехать, — говорю я, когда он снова берёт деталь. — Как договаривались.

— Подожди. Я ей ещё крышу не показал.

Киваю, убираю со стола пустой пакетик. Ника подаёт сыну вторую машинку, показывает, с какой стороны можно поставить её в гараж. Он отвечает не сразу, возится с перекладиной. Мы с Данилой смотрим ещё несколько минут, пока дети не начинают спорить уже про высоту ворот: красная машина задевает верхом. Когда хозяин тихо зовёт меня на кухню, я оставляю коробку на месте.

Пирог лежит на доске, возле него нож. Данила спрашивает, какой чай я пью. Чёрный, если есть. Он ставит две чашки, я прислоняюсь к краю стола, стараясь не заглядывать в гостиную каждые несколько секунд.

— Вы долго объясняете, — произносит Данила, открывая коробку с чаем.

— Знаю. Профессия такая.

— Я не про профессию. Ника ждала, когда вы перестанете, чтобы вернуться к машинкам.

Я складываю руки на груди. Дети уже играют, а он всё ещё хочет что-нибудь во мне исправить.

— Когда вы велели им извиниться, Лёва хотел уйти. Он решил, что вы его тоже будете ругать.

— Я за руку её схватил бы, если бы она схватила его. Неважно, чей ребёнок.

— Вы уже успели схватить.

Данила ставит коробку на стол, поворачивается. Я выдерживаю взгляд. Он держал дочь за руку, я отодвигала своего сына. Только я не требовала тут же извиниться.

— Хорошо, — говорит он. — Разницу понял. Я не хотел, чтобы они друг другу сделали больно.

— Я тоже. Только они и так уже друг другу сделали больно. Не руками.

Он кивает не сразу. Наливает воду, слишком высоко поднимая чайник; брызги попадают на край чашки, мне приходится отодвинуть руку. Данила ставит чайник, смотрит на лужицу возле блюдца и берёт полотенце.

— Вы ещё в прихожей всем сказали, что делать, — добавляю я. — И где не надо строить. Лёва даже поздороваться не успел.

Он вытирает стол, смотрит на меня поверх полотенца. Я жду очередного «он уже понял», но Данила спрашивает совсем другое:

— Сколько у меня замечаний осталось? Я бы сел.

Я фыркаю раньше, чем успеваю удержаться. От того, как серьёзно он это сказал, становится смешно и немного стыдно. Взрослый мужчина приглашал нас в гости, помогал поднимать диван, заварил чай. Теперь стоит у собственной плиты, а я перечисляю ему ошибки по порядку.

— Ещё вы неправильно держите чайник, — отвечаю я. — Но это уже не по работе.

Данила смотрит на чайник, снова на меня. У него дёргается угол рта, и я смеюсь ещё раз. Он подвигает мне стул, садится напротив, складывает полотенце на коленях.

— Вы тоже, — говорит он, — успели приказать Льву убрать руку с рукава. Он сразу убрал.

— Он рукав растянул бы.

— А мой ковёр деталями засыпать можно?

Я смотрю на него и уже не могу сделать сердитое лицо. Данила берёт нож, отрезает два куска пирога, один кладёт мне на тарелку. Слишком большой. Я собираюсь возразить, он поднимает глаза; мы оба успеваем вспомнить про мои замечания. Я молча придвигаю тарелку.

За его спиной на подоконнике сохнут кисти, одна лежит поверх перевёрнутого стакана. Ника сегодня была на рисовании. Как прошла её встреча с матерью? Я отламываю вилкой край пирога, удерживаюсь от вопроса. Можно хотя бы несколько минут не говорить про Кристину и Мишу.

— Вам сахар? — спрашивает Данила.

— Нет. Спасибо.

Он тянется к верхнему шкафу за салфетками. Я отвожу чашку, чтобы он мог положить пачку на стол, и вдруг замечаю, что смотрю на его руку. На светлые волоски возле локтя, на жилку вдоль запястья. Сегодня он не сидит напротив в куртке, не прячет руки вокруг остывшего кофе. Я успеваю рассмотреть слишком многое и делаю глоток, обжигаю язык. Данила спрашивает, горячо ли, я качаю головой, хотя глаза уже слезятся.

В гостиной гремят детали. Мы оба поднимаемся, но Лёва кричит, что всё нормально, только крыша упала. Данила отодвигает тарелку, идёт посмотреть. Я слышу, как сын объясняет, что гараж теперь для больших машин, нужно ещё одно крепление. Мужчина опускается рядом с детьми, спрашивает, что разрешают взять из коробки. Ника находит длинную деталь и отдаёт ему. Я остаюсь у двери с чашкой, наблюдаю, как все трое поднимают ворота, чтобы не рассыпалась одна сторона.

Телефон звонит в кармане куртки. Я оставляю чашку на столике у двери, возвращаюсь в прихожую. На экране Миша. Несколько секунд смотрю на имя, потом отвечаю. Он спрашивает, можно ли поговорить со Львом, и я не нахожу причины отказывать. Сын отодвигает детали, вытирает ладони о брюки и берёт телефон. Папу встречает совсем другим голосом, радостным, немного торопливым. Я возвращаюсь за своей чашкой, даю им поговорить.

— Нормально. У бабушки ел. Мы сейчас у Ники, — слышу из гостиной. — Я тебе потом покажу. Нет, не дома.

Данила просит подержать край гаража, чтобы вставить крепление, сын отвечает, что одну минуту. Я подхожу, показываю, что сама подержу. Лёва садится на подлокотник дивана, объясняет отцу, что Никина мама привезла её с рисования, а мы приехали потом. Ника перестаёт искать детали.

— Я не знаю. Пап, дядя Данила помогает, — говорит сын. Поднимает на меня глаза, закрывает ладонью низ телефона. — Мама, он тебя хочет.

Беру телефон, киваю Даниле, что отпущу гараж. Он подхватывает его с моей стороны. Я иду в прихожую, придерживаю дверь в гостиную, чтобы она не хлопнула.

— Полина, ты где? — голос Миши звучит так, будто я должна была уже несколько минут оправдываться.

— Со Львом у Ники. Она его позвала. После бабушки приехали.

— В доме Орлова?

— Да.

Миша молчит. Я слушаю его дыхание, знакомое до боли: он так прижимал к себе телефон, когда мы разговаривали из разных городов, и я знала, что он улыбается. Сейчас улыбки нет.

— Я не понял. Ты зачем туда пошла?

— Дети хотели увидеться.

— Дети увиделись бы завтра. Мы всё предложили. Ты отказалась, зато к нему сразу поехала?

— Лёва завтра встретится с тобой. Сегодня он встретился с Никой. Ты знаешь, они со вчерашнего дня не разговаривали?

— Ты опять начинаешь про ребёнка. Я спрашиваю, что ты делаешь у чужого мужика дома.

У меня нагревается лицо. В первую секунду даже приятно слышать это раздражение: ему всё-таки есть дело, где я. Потом он требует взять Лёву и немедленно уехать, и я крепче сжимаю телефон.

— Я в гостях, Миша. Пью чай. Сын строит гараж.

— Он тебе позвонил, предложил приехать? Ты хоть понимаешь, зачем ему это надо? Кристина узнала бы, что вы там, она...

— Что?

— Это некрасиво. Я тебе прямо говорю. Ты же знала, что это её дом.

Смотрю на дверь в гостиную. Под ней видна узкая полоска света; кто-то из детей прокатывает машинку, и она задевает ножку стула. Я могла бы сейчас открыть, позвать Лёву, начать складывать детали. Он огорчится, но поедет со мной. Данила отойдёт в сторону, больше не будет предлагать чай. Миша услышит, как застёгивается куртка, успокоится и вернётся к своему вечеру.

— Кристина ушла отсюда вчера, — говорю я. — Так же, как ты ушёл от нас. Данила сам решает, кого приглашать.

— Не уходи от вопроса. Забирай сына, езжайте домой. Поговорим, когда успокоишься.

Я ставлю чашку на скамейку, перехватываю телефон удобнее. Не хочу, чтобы он слышал, как дрожит голос, поэтому говорю медленно: «Мы уедем, когда соберёмся. Завтра в двенадцать ты приедешь за Львом, я помню. Но ты больше не решаешь, где мне быть и с кем пить чай». Миша начинает отвечать, я заканчиваю звонок, остаюсь стоять возле двери. За ней сын просит Нику пустить красную машину первой, она возражает, что сначала надо убрать крышу. Я слушаю, пока дыхание не становится ровнее, потом беру чашку со скамейки и возвращаюсь к ним.

Глава 6. Наши выходные

Полина

На входе в турбазу Лёва принимается разворачивать плед: уверяет, что в сложенном виде не может его нести. Я держу сумку с едой, ловлю угол раньше, чем он попадает в лужу, и предлагаю поменяться. Сын согласен, но теперь ему мешает термос. Пока мы перетасовываем вещи, мимо проходят две семьи из нашего класса; папа одного мальчика несёт сразу три рюкзака и ещё успевает поправлять жене капюшон. Я отворачиваюсь к воротам, будто ищу вывеску. Раньше я тоже могла просто отдать Мише тяжёлое.

За эту неделю я взяла двух новых детей, по вторникам и четвергам теперь работаю дольше. В воскресенье Миша привёз сына ровно в пять, как обещал. Они погуляли вдвоём, Лёва рассказывал про огромный экскаватор за оградой, потом спросил у отца, не останется ли он на ужин. Миша посмотрел на меня, хотя отвечать должен был сам. Я ушла на кухню. Сегодня, собираясь на субботний школьный выезд, положила в сумку две ложки, подумала и добавила третью. Она там лежит до сих пор.