Развод. Замуж за бывшего твоей любовницы

— Мы просто сидим в кафе, — говорю я слабее.

— Тогда зачем отправлять? Мы ведь хотим, чтобы выглядело иначе.

— Вам совсем не хочется ей сделать больно?

Он проводит ладонью по лицу. Я не знаю, разозлила его или попала туда, куда лучше было не лезть. За соседним столом смеются над чем-то в телефоне, и Данила резко поворачивается на этот звук. Через секунду снова смотрит на меня.

— Хочется. С утра почти ничего другого не хочется. Но я потом приеду за дочерью. И мне придётся смотреть на неё, если её мама воспользуется снимком. — Он отодвигает чашку. — Вы ведь не планировали брать в этом разговоре Нику с собой.

Я кладу телефон в сумку. Хочется оправдаться: я весь вечер думала о ребёнке, даже не рассказала ему про любовницу. Но собиралась отправить снимок именно для того, чтобы им стало плохо, а про чужую дочь успела забыть. Данила смотрит в окно, позволяя мне не встречаться с ним глазами.

— Нет, — говорю я. — Не планировала.

Мне всё-таки становится обидно: я придумала глупость, он отказался, и теперь я чувствую себя женщиной, которую даже для мести не захотели взять. Его молчание я понимаю как осуждение и натягиваю рукав на ладонь.

— Я не за тем вас позвал, — говорит Данила. — Мне хотелось понять, что происходит. Вы единственный человек, которому вчера рассказали другую половину.

Я опускаю глаза на его кольцо и убираю свою руку из-под стола. Ждала, что он скажет, куда идти и что делать, чтобы не так болело. Но Данила не справился даже со своим кофе: бросил его остывать, заказал второй. Я наконец позволяю себе перестать выпрямлять спину и опираюсь локтем о стол.

— Мы не будем друг другу пересылать всё, что они пишут, — произносит он после паузы. — Я не хочу каждое утро читать, как они собираются жить.

— А я не хочу снова узнавать всё последней.

— Если это касается детей — скажем. Кого забирают, куда везут, что пообещали. Если понадобится проверить слова. Остальное я пока не вывезу.

Последняя фраза прозвучала тихо. Хочется сразу согласиться, лишь бы не остаться одной со вчерашним разговором. Я сначала думаю, что мне действительно нужно от него, и только потом отвечаю.

— И без фотографий, — добавляю я. — Если они окажутся у вас. Мне не надо.

Данила кивает. Я проверяю время: пора ехать в центр, первый ребёнок записан на половину двенадцатого. Ещё нужно умыться, потому что я кое-как замазала веки и чувствую на лице всю эту косметику. Данила просит счёт, но я успеваю достать карту.

— За чай я сама.

— Хорошо, — отвечает он, отодвигая к себе чек за кофе. Мы подходим к стойке по очереди. На прощание он спрашивает, во сколько сегодня заканчивают дети, и я вспоминаю сообщение его отца.

— В одиннадцать пятнадцать. Я Лёву позже заберу, он пока на продлёнке.

Данила пишет отцу. У двери он придерживает меня за локоть, когда в кафе вбегает мальчишка с самокатом, и сразу отпускает. Мы прощаемся на улице, он идёт к машине. Мне нужно к остановке. Прохожу мимо окна кафе, почти оглядываюсь на наш стол, но достаю телефон: пришло сообщение от Миши.

Он расписал, как проведёт с сыном воскресенье: заберёт в десять, потом они с Кристиной заедут за Никой, поедут в детский центр, пообедают и вернут Лёву вечером. В конце написано: «Скажи ему заранее, чтобы ждал. Так проще будет привыкнуть». Перечитываю строчку про Нику и смотрю вслед Даниле. Он ещё не дошёл до машины, стоит возле перехода и ждёт зелёного. Открываю нашу переписку, прикрепляю снимок Мишиного сообщения. Мне приходится набрать ответ дважды, потому что пальцы попадают не на те буквы: «Вы об этом знали?»

Глава 3. Удобной больше не будет

У остановки приходит ответ Данилы: «Нет. Нику я не отпущу. Её мать об этом знает». На дороге останавливается мой автобус, люди возле меня поднимаются со скамейки, а я остаюсь стоять, прижав телефон к сумке. Миша не спросил ни меня, ни второго отца, зато велел заранее подготовить Лёву, чтобы потом мы не испортили ему воскресенье.

Пишу мужу: «В воскресенье ты встретишься с сыном один. В парк можно. В вашу квартиру он сейчас не поедет». Перечитываю: хочется дописать столько, что он до вечера не выберется из переписки, но я отправляю сообщение как есть. Автобус закрывает двери, и почти сразу звонит Миша.

— Что значит «один»? — спрашивает он вместо приветствия. — Мы вчера договорились.

— Вчера ты пообещал ему, что увидитесь. Про Кристину я просила ничего не говорить.

— Полин, она теперь будет в моей жизни. Нельзя делать вид, что её нет. Лёва её знает, у него с Никой...

— Ника не поедет. Её папа не согласился.

Миша произносит что-то в сторону; я слышу скрип двери, затем голос возвращается ближе.

— Ты с ним связалась?

— Да. Потому что мне прислали план на воскресенье с его дочерью. Он этот план впервые увидел от меня.

— У них сейчас сложный разговор, он, конечно, будет против всего. Кристина сама разберётся. Зачем тебе в это вмешиваться?

Отступаю от края остановки: проезжающий автобус поднимает пыль, приходится отвернуться и прикрыть рот ладонью. Хочется сбросить, написать, что плохо слышно, потом перезвонить самой, уже придумав, как сказать, чтобы он не раздражался.

— Я вмешиваюсь в планы на моего ребёнка, — отвечаю я. — Он вчера спросил, уйду ли я тоже. Сегодня ты хочешь посадить его за стол с другой женщиной и объяснить, что всё замечательно. Мне так не подходит.

— Ну зачем сразу за стол? Детский центр, аттракционы. Мы хотели отвлечь их. Сделать хороший день.

— Сделай. Ты и Лёва. Тебе обязательно нужна для этого Кристина?

Миша выдыхает так, будто я опять забыла купить что-нибудь важное и теперь из-за меня придётся ехать в магазин.

— Ты сейчас злишься на меня, а расплачиваться будет сын.

— Он увидится с тобой. Ты можешь погулять с ним, пообедать, досмотреть ваших роботов. Что именно я у него отняла?

Я жду ответа, хотя хочется помочь ему: сказать, что понимаю, что мне нужно немного времени. К остановке подходит женщина со связкой воздушных шаров. Один цепляется мне за плечо, она извиняется и собирает ленты в кулак. Я отодвигаюсь, всё ещё слушая молчание мужа.

— Ладно, — говорит он наконец. — В этот раз поеду с ним один. Заберу в десять.

— Давай в двенадцать. Вернёшь в пять. Ему вечером нужно собраться в школу.

— Ещё какие-нибудь распоряжения?

Сжимаю ремень сумки, смотрю на ноготь большого пальца: возле него содрана кожа, я успела расковырять её, пока мы разговаривали. Он расписал чужое воскресенье по часам, а распоряжаюсь я.

— Ты хотел договориться. Я говорю, как получится у нас. В двенадцать удобно?

— Удобно. Деньги я перевёл, посмотри. За квартиру плачу я, за Лёвины занятия тоже. Тебе пока не надо ничего менять.

Перевод пришёл, пока мы сидели в кафе; я его не заметила. На мгновение отпускает тошнота: за занятия мне ещё должны перевести деньги, но только через две недели, а я успела представить, как отказываюсь от бассейна, прошу маму одолжить. И сразу же становится неприятно от того, с каким облегчением я смотрю на деньги от мужа.

— Спасибо. На следующий месяц суммы обсудим заранее, — говорю я. — Мне надо понимать, на что рассчитывать.

— Ну вот, уже официальные переговоры. Я же сказал, что вас не брошу.

— Я услышала. Только ты мне много чего говорил.

Он спрашивает, когда забрать вещи. Сегодня вечером ему удобно, он мог бы заодно посидеть с Лёвой. Я представляю, как поставлю на плиту ужин, а Миша после еды возьмёт чистые рубашки и уйдёт туда, где его ждут. Сын снова будет искать его по комнатам.

— Завтра утром. Он у бабушки, ты знаешь. Я к десяти вернусь и буду дома.

— Мне обязательно ждать тебя? Ключ у меня есть.

— Пожалуйста, не приходи без предупреждения. Я тоже здесь живу.

— Я помню. Я вам квартиру оставляю.

— Мы её вместе покупали, Миша. Сейчас здесь остаёмся мы с Лёвой. Что дальше, обсудим, когда сможем нормально разговаривать. Но это не подарок от тебя.

— Я не говорил, что подарок. Не придирайся.

Подходит следующий автобус. Встаю в очередь. Муж ещё что-то объясняет про нормальные отношения, а у меня не остаётся сил отвечать так, чтобы каждое слово было безупречным.

— Завтра в десять за вещами. В воскресенье в двенадцать за Лёвой. Я сейчас еду на работу, — говорю я и заканчиваю звонок. Уже в автобусе приходит сообщение: «Ты ведь не собираешься каждый раз всё согласовывать с Орловым?» Я убираю телефон. Впереди женщина прижимает к себе шары, чтобы не мешать остальным, а мне хочется отгородиться от людей хотя бы одним.

В центре Надя стоит на стремянке и пытается вернуть на карниз штору. Сдвинутая мебель перегородила проход; я ставлю сумку на детский стульчик и молча подаю ей упавший крючок. Она берёт его, смотрит сверху на моё лицо и начинает спускаться, даже не закрепив ткань.

— Держи, — прошу я. — Она сейчас целиком упадёт.

— Что случилось? — Надя закрепляет штору, проверяет, выдержит ли, и спускается ко мне.

— Миша ушёл. Вчера. К Кристине.

Я объясняю: мама Ники, первый класс, восемь месяцев. От того, что десять лет моей жизни сейчас можно пересказать за минуту, опять хочется плакать.

— Я её видела на фотографии с линейки? — спрашивает она, отодвигая стремянку. — Которая рядом с вами стояла?

Приходит мама первого ребёнка, на ходу стягивает с него куртку. Он застревает в рукаве, мне приходится повернуться, помочь вытащить руку. Мальчик сразу рассказывает, что у них поселился кот, который пока сидит под ванной. Надя смотрит на часы.

— Полин, я могу сама провести занятие.

— Ты в двенадцать ждёшь другого. Всё нормально, я пойду умоюсь.

В туалете слишком долго держу ладони под водой, стираю с век остатки туши. Из коридора слышно, как мальчик просит открыть шкаф с играми; приходится выключить воду и выйти.

На занятии он всё время возвращается к коту. Нам приходится выбрать для него имя, прежде чем достать картинки; мальчик отвергает три моих предложения и объявляет, что будет Паша. Я переспрашиваю, точно ли Паша, он хохочет, и я смеюсь вместе с ним. А через минуту, когда он отворачивается за карандашом, снова щиплет глаза. Переворачиваю карточку, жду, пока он сядет, и продолжаю.

В перерыве Надя приносит две тарелки с запеканкой. Мы едим за столом, где мальчик раскладывал животных; я отодвигаю коробку, чтобы не насыпать внутрь крошек.

— Он вернуться хочет? — спрашивает Надя.

— Нет. Он хочет, чтобы я помогла ему хорошо уйти. Объяснила ребёнку, привыкла, никого не поставила в неудобное положение.

Надя знает Мишу много лет. Рассказывая ей про воскресенье и квартиру, я жду, что она тоже удивится: как он мог? А потом вдруг спрашиваю то, о чём не могу перестать думать со вчерашнего вечера.

— Я была противной женой? — спрашиваю я. — Скажи честно.

— Полина, ты сейчас серьёзно?

— Ну, со стороны же видно. Я много говорила про Лёву, про занятия. Он приходил, а у меня то уроки, то стирка. Может, я правда...

— Я бывала у вас в гостях, а не жила с вами. Откуда мне знать, какая ты жена? — Надя подвигает ко мне тарелку, которую я отставила. — Я знаю, что ты выбирала ему подарок полдня, хотя он тебе сказал: ничего не надо. И ещё я сейчас очень хочу позвонить ему. Но не буду, не смотри на меня так.

Я съедаю несколько кусочков, перестаёт тошнить. Надя спрашивает про часы, которые предлагала ещё на прошлой неделе. Во вторник и четверг можно поставить по два ребёнка, начиная с половины четвёртого. Я оставляла эти окна свободными: забирала Лёву, ехала домой, готовила. Миша говорил, что ему хочется иногда ужинать до девяти.

— Они ещё не нашли другого логопеда? — спрашиваю я.

— Одна мама думает. Вторая ждёт, когда будет место. Я могу обеим позвонить. Только если тебе сейчас тяжело, не надо хватать всё подряд.

После этих занятий успею за сыном, центр от школы недалеко. Дома можно разогреть вчерашнее. Лёва съест макароны хоть три дня подряд и попросит ещё; я сама не помню, когда в последний раз думала, чего хочу на ужин.

— Позвони. Я возьму обоих. Со следующей недели.

— Хорошо. Но сначала доешь, — отвечает Надя. — И на субботу я тебя никуда не запишу. Ты и так всегда соглашаешься, а потом ходишь сердитая и делаешь вид, что нет.

Невольно улыбаюсь, беру последний кусок. Надя так и сидит со мной, пока я не доедаю, хотя из её кабинета уже звонил телефон.

***

Кристину я вижу возле класса, когда прихожу за Лёвой. Она держит под мышкой синюю папку для рисования, другой рукой листает телефон; у стены стоит раскрытый пакет, и ручка зацепилась за каблук. Кристина освобождает её, поднимает голову, замечает меня. Я могла бы остановиться у лестницы, дождаться сына там. Вместо этого прохожу в коридор и начинаю расстёгивать куртку, потому что здесь жарко.

— Полина, привет, — говорит она. — Я за Никиной папкой. Дедушка утром забрал её без папки, а завтра у них рисование.

— Здравствуй.

Ирина Вадимовна написала, что Лёва пошёл за сменкой, сейчас выйдет. У соседнего кабинета спорят двое мальчиков; их окликают, они умолкают, и становится слышно, как Кристина убирает телефон в сумку.

— Миша сказал, ты не согласна насчёт воскресенья.

— Он договорился погулять со Львом один.

— Да, я знаю. Просто мы думали, что им будет легче вдвоём. Дети же чувствуют, когда мы ссоримся.

Кристина стоит близко, чуть наклонив голову, как тогда, на линейке, когда предлагала держать букеты повыше. Губы у неё сухие; она проводит по ним языком, и я замечаю, что ей тоже неспокойно.

— Мы с тобой не ссорились, — говорю я. — Я сегодня вообще не собиралась с тобой разговаривать.

— Я понимаю. Мне тоже неловко. Но нам ещё много лет встречаться здесь. Не хочется каждый раз...

Застёгиваю сумку, потому что из неё торчит шарф и я смотрю только на него. Если подниму глаза, могу начать кричать.

— Что ты сказала Нике про воскресенье?

— Что съездим куда-нибудь вместе. Ничего особенного. Полин, мы ведь не чужие для них люди.

— Её папа согласился?

Кристина поправляет папку под мышкой. Нижний угол упирается ей в руку, но она не перекладывает её.

— Даниле пока трудно принять. Он привык, что всё решает сам. Если каждый раз ждать, пока он разрешит...

— Зачем ты обещала дочери то, о чём с ним не договорилась?

— Это моя дочь тоже.

— Поэтому я и спрашиваю, зачем ты ей обещала.

Из класса выходит Ирина Вадимовна с пачкой тетрадей, перекладывает их на подоконник, чтобы закрыть дверь. Мы обе отодвигаемся. Кристина сразу выпрямляется, улыбается учительнице и благодарит за папку. Я смотрю на свои руки: всё время тру большой палец, и содранное утром место уже болит.

— Лев в раздевалке, — говорит Ирина Вадимовна. — Полина, он вас ждёт. Я ему сказала, что вы поднялись.

Я киваю и делаю шаг к лестнице, но Кристина придерживает меня за рукав. Легко, двумя пальцами. Я высвобождаю руку раньше, чем она успевает что-нибудь сказать, и теперь учительница смотрит на нас обеих.

— Нам надо спокойно это пройти, — произносит Кристина уже тише. — У нас с Данилой давно всё было плохо. У вас тоже, просто вы по-другому жили. Миша говорил, что вы оба понимали.

— Я узнала вчера вечером. Ничего я не понимала.

Мне страшно услышать собственный голос в этом коридоре. За спиной учительница подбирает тетради, одна выскальзывает и падает на пол; никто из нас сразу не наклоняется. Кристина моргает, затем поднимает её и кладёт сверху на пачку.

— Наверное, ты надеялась, что наладится. Я не спорю. Но Миша сейчас живёт со мной, и это уже случилось. Давай хотя бы не будем говорить детям лишнее.

— Не рассказывай, что я давно обо всём знала и была согласна. Даже если так удобнее объяснять.

Ирина Вадимовна поправляет тетради на сгибе локтя. Я понимаю, как ей хочется уйти; мне самой хочется. Только Кристина всё ещё ждёт, что я пообещаю что-то подходящее.

— Я не буду устраивать разборки перед детьми, — добавляю я. — Но на воскресенье Лёве ничего не обещай. Мы с его папой уже договорились.

На лестнице держусь за перила. У раздевалки Лёва сидит с расстёгнутым рюкзаком, взяв мешок со сменкой на колени. Обнимаю его за плечи, он подаётся ко мне всем телом, но голову отводит. Обычно после школы ему некогда: нужно первым выбежать во двор.

— Долго ждал? — спрашиваю я.

— Нет. Я к тебе пошёл, а ты с Никиной мамой.

Начинаю поправлять ему воротник, хотя он лежит ровно, и останавливаю руку. Сын мог подойти, пока я разговаривала, и я бы не заметила.

— Что ты слышал?

— Что папа у неё живёт. У Никиной мамы.

Он смотрит на меня, ожидая, что я поправлю: не так услышал, не о нашем папе говорили. Вчера я ушла от его вопроса, будет ли Миша жить один. Сейчас опять хочется отложить ответ, дойти хотя бы до дома, но я притягиваю сына ближе и отвечаю.

— Да. Папа сейчас живёт с Кристиной.

— А с нами не будет?

— С нами сейчас нет. В воскресенье приедет за тобой. Вы вдвоём погуляете.

Лёва дёргает молнию рюкзака, она заедает на ткани. Он тянет сильнее, я помогаю освободить край. Внутри лежит недоеденный бутерброд, завёрнутый в салфетку; я утром торопилась и не положила его в контейнер. Сын прячет свёрток под тетрадь, будто я могу рассердиться, что он не доел.

— Ника сегодня со мной не разговаривала, — говорит он. — Я ей ластик дал, а она вернула. И на перемене ушла.

Я закрываю рюкзак, ставлю между своими ногами. Лёва ковыряет наклейку на мешке, не поднимая глаз. Мне хочется сразу сказать, что она не со зла, но сын ещё не договорил.

— Её мама утром сказала, что мы в воскресенье с моим папой поедем. Вчетвером. Ника сказала, что не хочет. Я спросил, почему. Она сказала: из-за твоего папы. Я же его не звал, мам.

— Конечно, не звал. Ты ничего не сделал.

— Я ей тоже так сказал. Она всё равно ушла.

Сажусь ближе, чтобы его колено прижалось к моему. По коридору проходят ребята постарше; мы молчим, пока они не скрываются за дверью. Надо написать Даниле, что его дочь уже что-то знает. Достану телефон, когда мы с сыном поговорим.

— Ника, наверное, расстроилась. Она может на тебя сердиться, хотя ты ни при чём. Если захочешь, подойдёшь к ней в понедельник. Только не надо за ней бегать, если она пока не хочет.

Он кивает, но я вижу, что ответа не хватило. Мы надеваем куртки; Лёва даёт мне подержать рукав, что в последнее время делает всё реже. На выходе он прижимается к моему боку, и я беру его за руку, мешок со сменкой перекидываю в другую. Уже у тяжёлой школьной двери он останавливается, вынуждая меня тоже встать. Люди обходят нас, кто-то придерживает створку, а сын смотрит снизу вверх и спрашивает тихо, чтобы больше никто не услышал: «Если папа теперь с её мамой, мы с Никой тоже должны перестать дружить?»

Глава 4. Там, где я должен быть

Данила

В прихожей Ника вытряхивает на пол мешок со спортивной формой. Кроссовки падают под скамейку, белая футболка повисает на отцовском ботинке; дочь сердито стаскивает её и швыряет обратно в мешок. Я ещё не снял куртку, а она уже объясняет, что футболка неправильная. На ней рисунок, а нужна без рисунка. Отец смотрит на меня из кухни, вытирает руки полотенцем. Я оставляю ключи возле зеркала и присаживаюсь рядом с Никой, стараясь не наступить на её вещи.

— У тебя другая есть? — спрашиваю я.

— Есть. Мама стирала.

— Найдём. Когда физкультура?

Ника перестаёт складывать футболку и смотрит на меня, будто собирается проверить, шучу я или нет.

— В понедельник. И в среду. Пап, я тебе говорила.

Наверное, говорила, пока я отвечал на сообщение. Я поднимаю кроссовок, ставлю рядом с другим и забираю мешок, но дочь тянет его к себе.

— Не надо. Я сама положу, когда высохнет. Она мокрая ещё.

— Тогда оставь пока здесь. — Встаю, наконец снимаю куртку. Ника хватает вещи с пола, уносит к лестнице; шаги наверху звучат громко, будто она нарочно наступает на каждую ступеньку посередине.

На столе нарезанные помидоры, возле плиты кастрюля; отец приготовил то, что нашёл. Обычно я не замечаю, когда он здесь хозяйничает. Сегодня неловко, и я мою руки дольше, чем нужно, прежде чем сесть.

— Ела она? — спрашиваю.

— Суп поела. Помидоры не захотела. Сказала, ты придёшь, тогда ужинать будем.

— Спасибо, что забрал.

— Не благодари пока. Синюю папку мы оставили. Кристина написала, что уже взяла её из школы.

От жены сообщения про папку и про то, что завтра за дочерью она приедет к девяти. Утром я согласился: пусть проведут время вдвоём. Воскресенье с Тарасовым я отменил, но лишать Нику субботы с матерью не собирался. Теперь Кристина спрашивает, нужно ли купить что-нибудь домой. Смотрю на эти слова, пока экран не гаснет. Она живёт с другим мужчиной, а у меня уточняет про хлеб.

— Завтра она отвезёт Нику на рисование, — говорю отцу. — Папка у неё, пусть сама и собирает.

Отец кладёт полотенце на стол, ничего не отвечает. Я слышу, как получилось: пусть собирает, пусть хотя бы ещё за что-нибудь отвечает. Дочери завтра нужно всего лишь приехать на занятие с красками.

— В девять приедет, — добавляю я. — Папку не надо искать.

Отец достаёт тарелку. Я смотрю на его руки: короткие пальцы, старая царапина на ногте. Он ещё недавно мог полдня разбирать дверной доводчик и доказывать, что новую партию зря заказали. Сейчас стоит у моей плиты, потому что утром я попросил забрать ребёнка. Не объяснял толком, только сказал, что Кристина ушла.

— Она тебе что-нибудь рассказывала? — спрашиваю.

— Про школу. Про котёнка, которого увидела возле ограды. Потом спросила, почему мама не заберёт. Я сказал, что вы договорились со мной.

— Надо было сказать, что мама теперь не здесь живёт.

— Данил, я это от тебя по телефону услышал. Как я должен был объяснить ей остальное?

Отодвигаю тарелку. Отец ставит обратно передо мной. Злиться на него неудобно: у него на рубашке след от Никиного фломастера, зелёная черта возле пуговицы.

— Я сам скажу. Сегодня.

— Скажи. Я чайник поставлю.

Открываю рабочую переписку. Начальник производства ждёт, во сколько завтра начинать встречу с монтажниками. Мы договорились на субботу, чтобы не мешать цеху. Могу успеть, пока Ника на рисовании, только Кристине придётся забирать её и ждать, пока я освобожусь. Пишу, чтобы без меня проверили размеры и прислали фотографии, обсуждение перенесём на понедельник.

Отец замечает, что я убрал телефон, и пододвигает хлеб. Сверху спускается Ника, несёт футболку на вешалке, придерживая за подол, чтобы не касалась ступенек. Я забираю её, вешаю сушиться возле открытого окна. Дочь объясняет, что мешок тоже надо вывернуть, мама всегда так делает. Я выворачиваю; внутри оказывается носок, который мы не нашли, когда собирали вещи.

— Вот, — говорит Ника. — Я же знала, что он где-то есть.

Она берёт его, кладёт возле кроссовок, затем садится за стол. Я наливаю ей воды. Дочь делает несколько глотков, ставит стакан на край салфетки и спрашивает, когда придёт мама. Отец начинает резать хлеб мельче, хотя его никто не просил.

— Сегодня не придёт. Завтра утром заедет за тобой, вы поедете рисовать.

— А вечером она домой?

— После рисования ты вернёшься ко мне.

— Я про маму.

У меня вибрирует телефон. Хочется схватить его, ухватиться хотя бы за минуту, когда я буду отвечать кому-то другому. Я переворачиваю экран вниз и придвигаю стул ближе к дочери.

— Ник, мама теперь живёт в другой квартире. Мы с ней расстались.

Она опускает вилку в тарелку, но не ест. Несколько секунд смотрит на помидоры. Потом тянет ко мне пустую руку, я беру её; ладонь липкая, наверное, она хватала сыр прямо с доски, пока дед отвернулся.

— А почему ты её отпустил?

Отец кладёт нож возле хлебницы. Мне хочется сказать, что никого я не отпускал, она сама собралась и уехала. Я открываю рот, но дочь продолжает:

— Она сказала, что ты занят. Если ты дома, можно ей позвонить?

— Можно. Сейчас поужинаем и позвоним.

Ника забирает руку, отламывает хлеб маленькими кусками. Я должен сказать ещё что-то, но не знаю, как начать, не затронув вчерашний вечер целиком. Спрашиваю, что завтра будут рисовать. Дочь пожимает плечами и просит соль.

Дочь уносит стакан к мойке и идёт за телефоном, чтобы показать маме рисунок. Отец собирает тарелки, чашки оставляет мне. Загружаю их в посудомойку и читаю сообщение, которое пришло за ужином.

Полина пишет, что Ника сегодня не разговаривала со Львом. Что-то сказала про его папу, после этого он весь день переживал. Набираю её номер, выхожу на веранду. Отец поднимает голову, показываю ему телефон. Наверху дочь ищет рисунок, и на несколько минут ещё можно отложить разговор, которого она ждёт.

— Что вы ей сказали? — спрашиваю, когда Полина отвечает.

— Кому?

— Нике. Откуда она вообще это взяла?

— Я Нику сегодня не видела. Вам написала то, что рассказал Лёва. Она с утра с ним не разговаривала.