Ахтиар

Крики и вопли утихли. Люди перестали ломиться и толкаться. Наступила минутная пауза — напряжённая, наэлектризованная, полная страха, будто воздух в тоннеле стал плотнее и тяжелее, будто сам камень вокруг затаил дыхание.

— Давайте знакомиться? — с иронией произнёс мужчина и медленно снял капюшон.

Свет аварийной лампы упал на его лицо, и Настя, если бы видела, всё равно не поверила бы. Белые волосы, белые брови, белые ресницы, кожа — бледная, почти прозрачная, будто из неё выкачали всю кровь, и только глаза были живыми: красные, как раскалённые угли, как свежая рана, как предупреждение.

— Меня вот, например, Альбиносом кличут, — произнёс он, и улыбнулся, и улыбка была тонкой, острой, как лезвие.

Тишина висела над людьми, как грозовая туча на небе перед бурей: тяжёлая, налитая, готовая пролиться, но не проливающаяся. Никто не осмеливался произнести ни слова. Никто не двигался. Никто не дышал.

— Видите ли, уважаемые! — Альбинос пошёл вперёд, и с каждым шагом его голос звучал громче, увереннее, будто он питался этой тишиной, этой покорностью, этим страхом. — Мы, бедные и брошенные на произвол судьбы, жители расположенного неподалёку посёлка, наше убежище не такое укреплённое, как ваше, и помаленьку проклятая радиация, сука, выедает нас день за днём! А мы ведь тоже жить хотим! А? Ведь так, ребятки?

Он развернулся к своим людям и поднял автомат вверх.

— Правда, ребята?!

Полностью экипированные в химзащиту люди ответили ему громким, согласным воплем и тоже подняли оружие вверх, и в этом едином жесте было что‑то среднее между военным салютом и звериным кличем — то, от чего кровь стыла в жилах.

— Ну так вот… — Альбинос снова повернулся к толпе, и голос его стал мягче, почти ласковым, и от этой мягкости хотелось бежать. — Не будете ли вы любезны принять нас в свою общину, дорогие друзья?

Испуганными взглядами жители Ахтиара смотрели на этого странного, седого человека с красными глазами, и никто не осмеливался произнести ни слова. Тишина стояла такая, что в ней можно было услышать, как бьются чужие сердца.

— Молчите? Хм… — Альбинос наклонил голову, будто разглядывал что‑то любопытное, забавное. — Ну ладно. Тогда мы сами. Без разрешения. Не против?

Тишина. Ещё более напряжённая, ещё более плотная, будто стены тоннеля сдвинулись на несколько сантиметров.

— Ну окей! — развёл руками Альбинос, и в этом жесте было столько небрежной, ленивой власти, будто он не просил, а ставил перед фактом. — Молчание — знак согласия, ведь так? Да?

И тогда из толпы, из самого её сердца, прозвучал голос. Женский. Твёрдый, чёткий, как пощёчина.

— Вали отсюда! Давай‑давай!

— Оп! — Альбинос поднял бровь, будто увидел что‑то неожиданно интересное, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление, почти радость, как у ребёнка, нашедшего новую игрушку. — У нас появился парламентёр? Давай, покажись! Ну же!

В толпе началось движение, и через пару секунд перед Альбиносом стояла женщина. На вид лет сорока, в рваной, но ухоженной одежде, с прямой спиной и поднятым подбородком. В руках у неё было что‑то вроде трости, перемотанной тряпками посередине. Она стояла так, будто не он смотрел на неё сверху вниз, а она на него.

— Вот ты какая! — растекаясь в улыбке, сказал Альбинос. — Ну привет. Я — Альбинос. А ты?

— Катькой зовут, — громко и чётко проговорила женщина, не дрогнув. — Тебе‑то что? Вали со своими архаровцами, нечего тут оружием махать!

— А ты дерзкая, Катька! — Альбинос присвистнул, будто был приятно удивлён. — Прям вот так? Ну хорошо‑хорошо. Ты только не кипятись, подруга!

В голосе его было столько сарказма, что им можно было отравить воду.

— Смотрю, ты самая смелая. Мужики‑то обделались, поди…

Он подошёл ближе. Шаг, ещё один. И остановился, глядя женщине прямо в глаза. И в его взгляде, красном, раскалённом, не было ни жалости, ни любопытства, ни злости — только холодная, абсолютная уверенность существа, которое никогда не сомневалось в своём праве решать, кто живёт и кто умирает.

А Катька смотрела на него. В её взгляде был страх и смелость, ненависть и безразличие к себе, та самая решимость человека, которому нечего терять, потому что он уже всё потерял и знает это. Она стояла твёрдо, не дрожа, не отводя глаз, и пальцы её сжимали трость так, что костяшки побелели. Она не моргнула. Не отвернулась. Не отступила.

И Альбинос увидел это. Увидел и не испугался. Улыбнулся.

А потом выхватил из кобуры пистолет, и выстрелил ей в голову.

Звук был коротким, сухим, будничным, будто хлопнули дверью. Катька упала. Просто упала, будто из неё выдернули кость, — мягко, тихо, без крика, без стона, будто и не было её. Трость покатилась по полу, стуча о камень, и этот стук звучал громче, чем выстрел.

Альбинос поднёс дымящееся дуло к губам и дунул, будто задувал свечу на именинном пироге. И в этом жесте было столько самодовольства, столько холодной, расчётливой театральности, что от него хотелось вывернуться наизнанку

— В общем так, ребята! — вскинул он голос, и он зазвучал резче, жёстче, будто терпение лопнуло, будто представление надоело, и пора было переходить к делу. — Надоел мне этот цирк. Представление вовсе не интересное. Поэтому заявляю вам официально! Ваше убежище под полным контролем меня и моих ребят! А если кто‑то захочет высказать своё мнение — милости прошу. Патронов у меня хватит. Понятно?!

Но не успел Альбинос договорить, как из толпы на лестнице выскочили двое с автоматами и открыли огонь практически в упор. Люди Альбиноса ответили встречным огнём, и тоннель наполнился грохотом, визгом рикошетов, криками и эхом, которое билось о стены, будто само пространство сопротивлялось тому, что здесь происходило.

Завязалась перестрелка. Жители Ахтиара снова вверглись в панику, рванули ко второму ярусу, и лестница превратилась в живую, кричащую, давящую волну. Двое выскочивших бойцов старались отвести огонь в сторону от лестницы. Один, укрывшись за прилавками, бил точно, экономно, и уже уложил двоих. Второй, пробегая вдоль дальнего ряда лотков, стрелял без остановки, прикрывая товарища, и тоже успел уложить двоих или троих.

Люди Альбиноса стреляли не переставая, отступая к темноте, исчезая в ней, как тени возвращаются в стены. Сам вожак скрылся в тоннеле, прихватив с собой маленькую девочку, ту, которая бросилась к телу убитой Катьки, — схватил её за руку и потащил, как куклу, не оборачиваясь, не замедляя шага. Двое его сподручных тоже не растерялись. Один схватил девушку, которая только что пришла в себя и лежала на полу, вращая головой, пытаясь понять, что происходит, — это была Настя. Второй схватил паренька лет семнадцати, лежавшего рядом с ней. Остальные, отстреливаясь, отступали в темноту и исчезали в ней. Аварийные лампы были сбиты, для пущей маскировки, и тоннель поглотил их, будто никогда никого здесь не было.

***

Перестрелка стихла так же внезапно, как и началась — не постепенно, не затихая, а просто оборвалась, будто кто‑то нажал выключатель. Эхо ещё бегало по стенам, отскакивая от свода, но уже тише, глуше, будто и само не верило, что всё кончилось. Воздух был густым от пороховой гари, и в нём висел запах, от которого хотелось кашлять — едкий, металлический, как будто тоннель попробовал на вкус собственную ржавчину и выплюнул её обратно.

Ахтиаровцы продолжали подниматься наверх. Лестница гудела от топота, голосов, стонов раненых, и в этом гуле не было ни порядка, ни смысла — просто живые тела, стремящиеся вверх, прочь от темноты, прочь от дыма, прочь от того, что только что случилось. Сквозь толпу, навстречу бегущим, вниз спустились ещё двое бойцов — быстро, уверенно, держа стволы перед собой, и сразу взяли на мушку тоннель, в котором скрылись Альбинос и его люди. Темнота смотрела на них молча, ничем не выдавая себя.

— Савельев! — выкрикнул один из вновь прибывших, и голос его прозвучал жёстко, отрывисто, как удар топора по дереву. — Докладывай!

— А что докладывать, Сергеич? — Савельев стоял, прижавшись к стене, не отводя глаз от тоннеля, и говорил быстро, тихо, будто боялся, что темнота услышит. — Этот белый и человек шесть его шестёрок засели в тоннеле. Вышли наружу или притихли — хрен их знает. Пока тихо. Взяли троих наших. Две девчонки и пацан.

— Вот же бл…! — Сергеевич ударил кулаком по стене так, что костяшки хрустнули. — Кого взяли‑то, увидел хоть?

— Да вроде Серёжку Тучного, Настюху, ну, ту, которая Кирюхина сеструха… — Савельев чуть замялся, и голос его стал тише, будто он не хотел произносить следующее. — И эта… малая… Катькина…

Он выдержал паузу. Не потому что не знал, как сказать, а потому что не хотел. Но молчание было хуже слов.

— Собственно, Катька вот… лежит…

Сергеич проследил за его взглядом. Тело женщины лежало на каменном полу тоннеля, в метрах десяти от них, на самом краю света и тьмы. Тёмное пятно вокруг головы растекалось по полу медленно, лениво, будто ему некуда было спешить. Глаза Катьки были открыты и смотрели в потолок, и в этом взгляде застыло то, что бывает только один раз: последнее, что человек увидел, — улыбку Альбиноса и дуло пистолета.

Сергеич стиснул зубы так, что на скулах вздулись желваки. Он хотел сказать что‑то, но вместо этого только махнул рукой и тихо, почти шёпотом, выругался:

— Суки… твари…

В этот момент парнишка, который прибыл вместе с Сергеичем, сорвался с места. Ему было лет семнадцать, худой, жилистый, с лицом, на котором страх и ярость боролись друг с другом так, что ни одна не могла победить. Он рванул к тоннелю, передёрнув затвор, и автомат в его руках дрожал — не от веса, а от того, что руки не слушались, потому что голова уже не соображала.

— Кирюха, стой!!! — Сергеич бросился за ним, схватил за плечо, рванул назад. — Стой, кому говорю?! Пристрелят, дурного!!!

— Сестра моя у них! — Кирилл вырывался, и голос его срывался, ломался, как у мальчишки, который ещё не научился бояться по‑взрослому. — Чего стоять‑то?!

— Ты сейчас уже ничего не сделаешь! — Сергеич держал его крепко, обеими руками, и в его хватке было не столько силы, сколько отчаяния. — Полезешь на рожон — пристрелят твою Настюху, и дело с концом! А заодно и Серёжку с мелкой! Этого хочешь?!

Кирилл замер. Дыхание его было рваным, тяжёлым, и в глазах стояли слёзы, которые он не позволял себе пролить. Он молча, стиснув зубы, посмотрел в темноту тоннеля — туда, где где‑то сейчас была его сестра, — смачно сплюнул на пол и вернулся к бойцам. Автомат не опустил. Пальцы не разжал.

Сергеич на секунду закрыл глаза, выдохнул, собирая себя по кускам, и повернулся к остальным. Голос его стал другим: сухим, командным, без единой лишней ноты, будто страх и ярость были заперты где‑то глубоко, под рёбрами, и наружу выходил только тот, кто умеет принимать решения, когда всё рушится.

— Так, ребятки! Судя по всему, эти полудурки с мясом выдрали нашу герму, и ветерок навеет нам всякой гадости в Ахтиар. Поэтому в срочном порядке угомонить людей и обеспечить их подъём наверх, к жилым массивам. После выйдем на разведку. На всё про всё у вас десять минут. Савельев!

— Да, Сергеич, тут я!

— Давай быстро тащи химзу и противогазы. По комплекту фильтров на брата. И ещё прихвати мне пару рожков. Бегом!

Савельев кивнул и исчез, будто его и не было. Сергеич проводил его взглядом, потом повернулся к Кириллу. Парень стоял, опустив голову, и автомат в его руках уже не дрожал — он держал его так крепко, будто это было единственное, что ещё связывало его с реальностью.

— Теперь ты, сынок, — Сергеич положил руку ему на плечо, и в этом жесте было всё: и строгость, и жалость, и понимание, и просьба, которую нельзя было произнести вслух. — Пойдёшь со мной и Савельевым. Только без выкидок. Понял меня?

Кирилл поднял голову. Глаза его были сухими, тёмными, и в них уже не было мальчишеского страха — была та самая решимость, которая приходит не от храбрости, а от того, что бояться больше некогда.

— Да понял‑понял… — пробурчал он, закинул автомат за спину и двинулся к лестнице, где уже почти все Ахтиаровцы поднялись наверх.

Сергеич смотрел ему вслед, и в его взгляде было то, чего он не показал бы никому: тревога. Не за себя, не за Савельева, а за этого мальчишку, который шёл в тоннель не потому, что был смелым, а потому, что там была его сестра.

Он сплюнул, вытер рукавом лоб и тихо, себе под нос, сказал то, что думал на самом деле:

— Бл…, вот же ж задача…

И пошёл за мальчишкой.

***

— А ну не пищи, сучка! Кому сказал! — рявкнул Альбинос, ткнув дулом автомата в спину девочке, которой на вид было лет двенадцать, не больше.

Голос его прозвучал так резко, будто он не кричал, а рубил воздух на куски — каждый слог был острым, как лезвие. Девочка вздрогнула всем телом, будто её ударили не прикладом, а холодом, и тоненькая струйка слюны скользнула по подбородку. Она не плакала — не могла: страх выжал из неё даже слёзы, оставив только мелкую, нервную дрожь.

Отряд Альбиноса, с ним самим во главе, только что покинул стены Ахтиара. Теперь они спускались по узкой лесной тропе, петлявшей между старых, мёртвых стволов, будто сама земля не хотела их пускать. Тяжёлые ботинки бойцов давили сухие ветки, и каждый хруст звучал как щелчок капкана. Заложников тащили за собой, как якоря, и Альбинос был уверен: их не станут преследовать. А если и станут — стрелять не рискнут. В этом он был абсолютно, до тошноты самоуверен.

— Альбинос! — обратился один из бойцов, голос его звучал устало, почти обиженно. — Так они ж сдохнут, пока мы их до убежища дотащим. Ни химзы, ни протика. Нахрен надо?

— Не сдохнут! — просипел Альбинос и ещё сильнее ткнул девочку дулом, будто хотел вдавить её в землю. — Доведём. Гарантия они наша. Понял?

— Понял‑понял… — пробубнил боец, опустив глаза.

— Ну а если сдохнут. скормим пискле, если что! — уже более злобно проговорил Альбинос, и в его голосе скользнула эта привычная, ядовитая усмешка. — Чё не угомонишься никак? Сказано тащить — тащи молча! Не на своём же горбу несёшь. Задолбал!

Боец замолчал, втянув голову в плечи, будто хотел стать меньше, незаметнее. Альбинос тем временем догнал другого бойца, который вёл Настю, и приблизился к ней. Он косо взглянул на её светлые локоны, потом медленно, нарочно медленно опустил взгляд ниже, на слегка выпирающую под одеждой грудь, и расплылся в похотливой ухмылке — такой широкой, что на секунду показалось, будто лицо его треснуло.

— Хороша девка! Ммм… — снова протянул он своим сиплым, будто прокуренным голосом, и, протянув руку, провёл по её волосам, зарывшись пальцами в пряди, как в добычу. — Придём домой — решу, что с тобой будет, милая.

Настя одёрнула голову, шатнулась в сторону, пытаясь вырваться из этого прикосновения, будто от огня. Боец, идущий рядом, грубо толкнул её обратно, на место, и она едва удержалась на ногах.

— Да ты не дёргайся, милая, не обижу я тебя. Любить буду. Хочешь? — Альбинос снова ухмыльнулся, и в этой улыбке не было ни тепла, ни шутки — только голая, хищная насмешка.

Настя медленно, с опаской повернула лицо к нему. По щекам стекали слёзы — не ручьём, а тонкими, дрожащими струйками, будто даже плакать было страшно. Из ноздри текла узкая струйка крови, и она не вытирала её, будто боялась, что любое движение разозлит его. Взгляд был полон страха — такого глубокого, что в нём не оставалось места ни для ненависти, ни для гордости, ни для надежды. Только страх, чистый и тяжёлый, как свинец.

— О‑ё‑ёй… — произнёс он, покачав головой, и, взяв девушку за подбородок, приподнял её лицо, заставляя смотреть на себя. — Это ж кто тебя так? Мои, что ли? Вот он?

Настя рванулась, вырвав голову из его хватки, и чуть не упала.

— Да ты только скажи, милая. Я ж сразу накажу твоего обидчика! — снова проговорил он, и в голосе его скользнул смех, тонкий, как лезвие бритвы.

Боец, идущий рядом, напрягся, сильнее сжав в руках оружие. От вожака стоило ожидать всего, чего угодно. Тем более что именно он прикрывался при отступлении Настей — держал её перед собой, как щит, и в этом не было ни стыда, ни расчёта, только грубая, звериная уверенность в собственной безнаказанности.

— Ну да ладно. Ты лучше расскажи о себе. Дорога дальняя, скучная, а так всяко веселее будет, ммм… — он снова наклонился к ней, будто собирался шепнуть что‑то на ухо, и Настя зажмурилась, втягивая голову в плечи.

— Альбинос! — перебил впереди идущий боец, голос его дрожал от напряжения. — Там внизу, у дороги, какое‑то движение! Лисы, походу, бродят.

— Так проверь! Видишь, я с дамой общаюсь! — рявкнул Альбинос, и от этого крика даже деревья будто пригнулись.

Боец щёлкнул затвором автомата — резкий, металлический звук, от которого у всех внутри всё сжалось. Он дал сигнал отряду замедлить ход, а сам спустился чуть ниже, в заросли, и стал всматриваться в полумрак, пытаясь разглядеть, что прячется за сухими ветками.

Житель леса не заставил себя долго ждать. Из темноты, из самой густой тени, на тропу вышло нечто, напоминавшее лису. Только это была не лиса. У твари были чересчур большие клыки, выпирающие из верхней челюсти, будто природа ошиблась и дала ей пасть хищника, а тело — маленького зверя. Всё тело существа было покрыто кровавыми и гнойными ранами, шерсть слиплась, кожа висела лоскутами, и от него шёл запах — тяжёлый, гнилостный, от которого хотелось зажать нос и бежать. Тварь рычала, низко, утробно, и уже сгибала задние лапы для прыжка, готовясь броситься на первого, кто окажется ближе.

Но прежде чем она успела прыгнуть, прогремел выстрел.

— Твою бабушку! — заорал Альбинос, будто его самого подстрелили. — Чё ты как тёлка телишься? Ждал, пока сиганет на тебя?! Ну дилетанты! Ну я вам устрою, когда вернёмся!

Он орал, брызжа слюной, и слова его летели, как камни, ударяя по нервам, по самолюбию, по любой попытке оправдаться. Разозлившийся вожак уже не обращал внимания на Настю, не смотрел на её слёзы, не замечал её страха. Для него в этот момент она перестала существовать — была просто грузом, помехой, фоном. Он сыпал матами, и в каждом ругательстве сквозила та же самоуверенность: он знал, что его боятся, и пользовался этим, как оружием.

Спустя минут пять отряд вышел из леса к старой асфальтированной дороге. Асфальт был потрескавшимся, поросшим травой, будто земля пыталась затянуть шрамы цивилизации. Вдали виднелись руины какого‑то здания, а над ними висело серое, тяжёлое небо, будто готовое упасть. И в этом пейзаже, в этой тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием бойцов и тихим всхлипом девочки, было что‑то окончательное — будто здесь, на этой дороге, начинался новый, ещё более страшный мир, где правила устанавливал только один человек. И он шёл впереди, расправив плечи, с автоматом наперевес, и даже тени, падавшие на асфальт, казались покорными ему.

***

Сергеевич, Савельев и Кирилл подошли к восточному порталу. Здесь воздух был другим — не тем затхлым, пропитанным запахом сырости и металла, к которому они привыкли в Ахтиаре, а колючим, холодным, будто сотканным из тысяч ледяных игл. Развороченная гермодверь лежала у входа, перекошенная, вывернутая из петель, как сломанная кость. Её массивные петли были разорваны, металл вспучился и почернел от жара — заряд, которым её подорвали, был достаточно мощным, чтобы вывернуть эту железяку, будто она была не бронеплитой, а жестяной банкой.

Холодный ветер задувал в тоннели Ахтиара и разлетался тоскливым воем, напоминавшим волчий. Он гудел в пустых проходах, свистел в щелях, будто искал, кого бы утянуть за собой в темноту. У Кирилла по спине пробежали мурашки, и он невольно втянул голову в плечи. Щёлкнув затвором автомата, он сделал шаг следом за Сергеевичем. Позади, тяжело дыша, шагал Савельев.

Это был первый раз, когда Кирилл оказался вне стен Ахтиара. Двадцать лет он прожил под землёй, не видя солнечного света. Двадцать лет не видел ничего, кроме бетонных стен и света электрических ламп. Все эти годы он представлял себе мир по картинкам и фотографиям — по выцветшим снимкам, где деревья были ярко‑зелёными, небо — бесконечно синим, а воздух — чистым. Он думал, что мир будет красивым. Но сейчас, стоя среди мёртвого леса, где деревья стояли, как чёрные скелеты, а трава была серой, будто покрытой пеплом, он чувствовал не восторг, а странное, щемящее разочарование.

Даже сейчас, видя перед собой непроходимый лес, среди которого укрылся Ахтиар, парню казалось, что тут так много свободного пространства, что можно было бы свободно бегать, прыгать, разгуляться по полной. Он смотрел по сторонам, стараясь уловить каждую деталь нового мира, запомнить всё, что было перед глазами, насладиться естественным светом, который пробивался сквозь кроны, будто сквозь рваную ткань. Но единственное, что он не мог сделать, — это вздохнуть полной грудью. Крымский воздух, который некогда был сладок и приятен, мог полностью напитать человека энергией. Теперь он был отравлен, нес в себе лишь одну смерть — медленную, долгую и мучительную.

Буйство мыслей и эмоций пришлось остановить. Сергеевич резко поднял руку, подавая сигнал остановиться и притихнуть. И в этот момент лес будто затаил дыхание.

Из глубины чащи донёсся приглушённый противогазом, но всё равно узнаваемый голос Альбиноса:

— Так проверь! Видишь, я с дамой общаюсь!

Сергеевич поднёс указательный палец к стеклу противогаза, давая понять: надо сидеть тихо, не шевелиться, даже не дышать. Ветер дул в их сторону, и поэтому Кирилл и остальные отчётливо слышали голоса Альбиноса и его людей — как будто те стояли не в сотнях метров, а прямо за спиной.

Но лес не молчал. Среди человеческих голосов проскальзывали другие звуки — странные, чужие. Где‑то хрустнула ветка, будто кто‑то наступил на неё, но никто не прошёл. Потом раздался короткий, сухой треск, похожий на щелчок челюсти. А следом — низкий, утробный звук, похожий на стон, только не человеческий. Кирилл вздрогнул и крепче сжал автомат. Ему казалось, что лес наблюдает за ними, слушает, ждёт.

Через секунд тридцать прозвучал выстрел. Резкий, сухой, он ударил по ушам, а потом снова понеслись вопли Альбиноса — злые, резкие, будто он рубил воздух словами. Кирилл крепче сжал в руках оружие и продолжал неотрывно смотреть на Сергеевича, ожидая от него очередной команды. Его сердце колотилось так, что, казалось, его слышат даже в лесу.

Когда голоса перестали доноситься, Сергеевич дал команду двигаться. Они пошли вниз по склону, тихо, стараясь не хрустнуть даже самой маленькой веточкой под ногами, не выдать себя ни звуком, ни движением. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто налились свинцом, а земля была неровной, усеянной корнями и камнями, скрытыми под слоем опавшей листвы.

— Мы их догоним? — прошептал Кирилл, голос его дрожал, но он старался держать его ровным.

— Да, только не сразу, — так же шёпотом ответил Сергеевич. — Вот ведь чертяка, не боится палить средь бела дня. Ещё писклю приманит, не приведи Господь.

— Далеко их убежище? — снова спросил Кирилл.

— Антонов говорил, за виноградниками. Точнее не скажу, — Сергеевич на секунду задумался, будто прикидывал расстояние в уме. — Далековато, в общем. Не боись, догоним.

Отряд продолжил спускаться. Тишина вокруг была обманчивой: она не означала покой, она означала, что опасность притаилась где‑то рядом, выжидает.

Через минут десять Кирилл и остальные спустились к дороге и залегли у большого корня дерева — он был вывернут из земли чем‑то или кем‑то очень мощным, будто здесь прошёл гигант и просто выдернул его, как сорняк. Отсюда открывался хороший вид на всю дорогу до самого поворота. И они увидели вдали Альбиноса и остальных. Фигуры были маленькими, чёрными, двигались медленно, устало, но уверенно.

— Сидим тихо! — проговорил Сергеевич, голос его был тихим, но твёрдым, как сталь. — Мы у них на хвосте, так и будем держаться. Открывать огонь опасно, думаю, не стоит объяснять почему. Дождёмся их привала, а там уже по ситуации. Понятно?

Савельев и Кирилл молча кивнули. Они лежали, прижавшись к земле, и смотрели вперёд, не отрывая глаз. До отряда Альбиноса было не больше трёхсот метров.

Вдруг среди людей Альбиноса началась потасовка. Один из них начал бить другого прикладом автомата — удары звучали глухо, как удары по мешку с песком. Сам вожак кинулся их разнимать, а ещё двое влезли в драку, и на секунду всё смешалось в одну тёмную, дёргающуюся массу.