Ахтиар

Мы кивнули.

— По одному перебегаем за него. Но стараемся успеть глянуть на улицу, что ведёт дальше в глубь городка. Понятно? — Антонов перевёл дыхание. — А там будем дальше думать. Всё. Вперёд!

Первым рванул Валерка, петляя, как заяц. За ним — Антонов. Я выскочил последним. Тут же прозвучали ещё два выстрела. Но пули ушли в сторону.

— Так, по улице никого! Значит, в тыл нам не заходят пока. Это радует, — рассуждал Антонов, быстро оглядываясь, оценивая пространство. — Вот только с этой гадской пятиэтажки вид на всю улицу…

— Надо его завалить! — снова вмешался Валерка.

— Как?! — рявкнул Антонов. — У тебя винтарь есть? Или, может, РПГ в рюкзаке завалялась?

— Нужно его выманить, — предложил я.

— Я думал над этим. Мы даже попытались, ещё в доме… Ничего не вышло.

— Мало выманили. Одна голова только показалась. Вероятность маленькая была… Надо его полностью вытащить.

И тут из домика за нашими спинами послышался тихий голос. Мы одновременно обернулись.

Из темноты выбитого окна на нас смотрел человек и подзывал рукой, делая быстрые, нетерпеливые жесты. Антонов и я переглянулись.

— И вот почему мы не додумались залезть в это окно? — саркастически протянул Валерка, тыкая пальцем в сторону фигуры в окне. — Может, у него там горячий чай и бутерброды с колбасой? Или хотя бы план эвакуации?

Глава 3

Настя

Настя бросила взгляд на наручные часы — без пяти десять. Всего три часа, как дядя Лёша ушёл в рейд, а сердце уже сжималось от тревоги, будто кто‑то тихонько тянул за невидимую нить где‑то под рёбрами. В голову лезли картины одна страшнее другой: мутанты, затаившиеся в руинах, внезапная ловушка, глухой переулок, из которого не выбраться… И ладно бы это были просто пустые страхи — так нет, она ведь наслушалась историй от бывалых сталкеров: про поверхностную нечисть, про то, как тишина в городе бывает громче любого крика, про места, где время будто застывает, и человек исчезает, не оставив даже тени. Эти рассказы въедались в память, как копоть в стены убежища, и теперь каждая тень в коридоре казалась предвестником беды.

Но Настя знала один простой, почти смешной способ прогнать эти мысли: лечь спать. Время и правда было позднее, а завтра — смена, и нельзя было выходить к людям с глазами, полными ночных страхов. Она вздохнула, пытаясь стряхнуть с себя эту липкую тревогу, и подошла к двери своей комнаты.

Пошарив по карманам потрёпанной куртки, она вытряхнула всё, что там было: скомканный платок, пару медных монет, обрывок записки с чьим‑то именем — и никакого ключа. Настя раздосадованно прикусила губу и тихо, почти шёпотом, ругнула себя:

— Вот дура… Кирюхе отдала же.

Она торопливо сунула всё обратно, будто если спрятать беспорядок, то и забывчивость станет не такой обидной, и направилась в западное крыло убежища — туда, где жил друг Кирилла, с которым тот был не разлей вода.

Шаги её звучали чуть быстрее обычного, но не от спешки, а от того самого нетерпения, когда хочется просто вернуть ключ, закрыть дверь и спрятаться от всех этих тревог за знакомой, чуть поцарапанной створкой.

Добежав до нужной двери, Настя постучала — три раза, громко, но без злости, так, чтобы услышали, но не подумали, что она в панике.

За дверью послышались шаркающие шаги, неторопливые, будто человек шёл, не особо торопясь, и наконец раздался голос:

— Кто?

— Настя это! — ответила она чётко, чуть повысив голос, чтобы не пришлось повторять. — Кирилла позови!

Снова шаги, потом громкий мужской бас, в котором слышалась ленивая усмешка:

— Эй, братишка! Там к тебе сеструха пришкандыбала, в дверь тарабанит!

Через минуту дверь распахнулась с противным скрипом, будто не хотела открываться, и на пороге появился Кирилл. Он смотрел на неё без особого удивления, будто каждый вечер к нему стучалась сестра, и это было самой обычной вещью на свете.

— Чего тебе, Насть? — спросил он, слегка нахмурившись, будто уже знал, что разговор будет не про чай и не про погоду.

— Ключ от комнаты дай, — сказала Настя, и в голосе её прозвучала та самая девичья настойчивость: не грубая, не крикливая, а твёрдая, как будто она знала, что имеет право требовать, даже если внутри всё ещё дрожало от беспокойства. — Свой посеял, а мой решил себе присвоить?

Кирилл фыркнул, скривил недовольную физиономию, будто ему принесли самую нелепую претензию на свете, и, порывшись в кармане штанов, вытащил ключ.

— Тю, так ты поэтому так тарабанила? Тьфу… — протянул он, протягивая ключ. — На, держи. И это… меня сегодня дома не будет. Сама там как‑нибудь, ок?

Настя замерла на секунду, и в груди снова шевельнулось то самое чувство — не просто тревога, а ощущение, будто мир вокруг становится чуть менее надёжным.

— Это чего вдруг? — спросила она, и голос её чуть дрогнул, но она тут же постаралась выровнять его, чтобы не выдать, насколько ей сейчас хотелось, чтобы кто‑то остался рядом. — Дядя Лёша в рейд, а ты в загул? Да?

— Да не загул это! — Кирилл закатил глаза, но в его голосе не было раздражения, скорее привычная бравада, которой он прикрывал что‑то ещё. — Просто Сашкин отец вернулся. Будет сегодня рассказывать про поход. Сашка говорит, батя его до города дошёл, да такого навидался, что кровь стынет… — он на секунду сделал жуткое лицо, будто хотел её напугать, но получилось только немного нелепо. — Ладно, всё, иди домой! Завтра вернусь.

Дверь захлопнулась перед её носом с глухим, окончательным стуком. Настя постояла ещё пару секунд, прислушиваясь к тишине, которая вдруг стала слишком громкой, а потом медленно пошла в сторону своей комнаты, прижимая ключ к ладони, будто он мог удержать вместе всё то, что сейчас рассыпалось внутри.

Открыв дверь и войдя внутрь, Настя первым делом потянулась к керосинке — та стояла на привычном месте, будто ждала её. Щёлкнул кремень, вспыхнул фитиль, и по комнате поплыл тёплый, чуть маслянистый свет, выхватывая из полумрака знакомые углы, сколотую ручку шкафа и стопку старых газет, сложенных у стены. Девушка поставила лампу на край стола, и тут же взгляд её зацепился за записку — по традиции оставленную дядей Лёшей.

«Дети! Сегодня я снова выхожу в рейд к бухте. Надеюсь, что скоро вернусь и принесу что‑нибудь интересное. Продукты купите сами. У меня под подушкой лежит пара пачек сигарет для обмена на Дуге и четыре патрона. Не транжирьте всё просто так. Ваш д. Лёша».

Дочитав, Настя аккуратно сложила листок и убрала его в бумажную папку, где хранились все записки дяди — от самых первых, написанных торопливым, размашистым почерком, до сегодняшних, где буквы будто стали мельче, будто он берег каждую каплю чернил. Она провела пальцем по корешку папки, словно касаясь не бумаги, а самой памяти о каждом его возвращении.

Потом она поставила на горелку металлический чайник — тот самый, с чуть погнутым носиком, который дядя Лёша когда‑то притащил с поверхности, сказав: «В нём вода вкуснее, потому что он помнит тепло». Чайник был наполовину полон, и, пока вода нагревалась, Настя взялась за жестяную банку с фасолью. Несколько минут возни с ножом, и крышка наконец поддалась.

Внутри оказалась коричневая масса, похожая на слизь с комочками, — и пахла она так, будто сама банка давно забыла, что такое свежий воздух. Но выбирать не приходилось: торговцы на Дуге уже разошлись, а есть хотелось. Настя ела, стараясь не думать о вкусе, и запивала чаем из ароматных трав — тех самых, что дядя приносил с поверхности, будто хотел принести в убежище хоть немного живого мира.

После ужина она умылась холодной водой из жестяного ковшика, расчесала длинные светлые волосы, и, лёжа в постели, снова вернулась мыслями к дяде Лёше. Воображение рисовало картины одна страшнее другой: огромные улитки, ползущие по виноградникам возле Ахтиара, гигантские крылатые твари, чей мерзкий писк будто проникал под кожу, и, венцом всех страхов, — странный белый человек, на которого то и дело натыкались сталкеры. Дядя Лёша тоже его видел — и, рассказывая, всегда замолкал на секунду, будто сам не верил своим словам.

Настя очень любила дядю, дорожила им, была благодарна за то, что он вырастил их с Кириллом, стал им отцом. И от этой благодарности тревога становилась только острее — как будто чем больше ты ценишь человека, тем страшнее представить, что он может не вернуться. Повертевшись с боку на бок, она наконец уснула, и бурные мысли тоже затихли, будто спрятались до утра.

Утро в убежище наступало не с рассветом — его тут не видели, — а по часам. Для Насти это всегда было шесть утра. Она вставала за час до смены, чтобы успеть собраться и не опоздать на грибницы. Позавтракав остатками вчерашнего ужина и выпив ещё одну чашку травяного чая, Настя вышла из комнаты и направилась к хозблоку.

— Привет, Настенька! — раздался голос, и перед ней появился дядя Слава.

Старику было лет шестьдесят, не меньше. Он стоял в своей старой, дряхлой ватной куртке, в фартуке, заляпанном землёй и грибной пылью, в синей пилотке с потёртой кокардой. На руках — шерстяные перчатки с обрезанными пальцами, чтобы удобнее было работать, а на поясе болтался ремень, увешанный ножами и кинжалами. Среди всей этой коллекции особенно выделялся один — в чёрных ножнах с позолоченными вставками.

— Доброе утро, дядь Слав, а вы чего ещё не ушли? — спросила Настя, завязывая за спиной свой потрёпанный фартук.

— Да вот заработался я, Настюш, — вздохнул старик, и в его голосе прозвучала не усталость, а какая‑то тихая, упрямая забота. — Они ж, грибочки, любовь и внимание любят. Ну как же я их без присмотра‑то оставлю?

— Да, дядь Слав, любите же вы свои плантации, — улыбнулась Настя.

— Ну а как не любить‑то, Настюш? Это ж… как его… — он запнулся, подбирая слово, будто оно пряталось где‑то на краю памяти.

— Хозяйственный прорыв, — подсказала Настя. — Так Сергеевич на собрании говорил.

— Ну, прорыв, не прорыв… Чёрт его знает, — махнул рукой дядя Слава, стягивая фартук. — Только без этого никак. Без труда мы тут все пропадём, вот оно как. А ты, Настюш, сегодня где?

— Всё там же, дядь Слав, на грибницах. Вот, вахту у вас принимаю. Вы идите, отдохните, не переживайте. Присмотрю я и за грибочками, и за этим самым прорывом хозяйственным! — Настя снова улыбнулась и направилась ко входу в грибницу.

Внутри было душно, пахло сыростью и прелой землёй, и воздух будто цеплялся за кожу. На металлических полках, в деревянных ящиках, худо‑бедно росли грибы — около полутора тысяч штук, и это только в этой грибнице. Серо‑белые головки выглядывали со всех сторон, как маленькие молчаливые наблюдатели. «Это ещё не предел, — всегда говорил дядя Слава. — Можно и больше вырастить. Раньше ведь как было: теплицы, парники, целые хозяйства… А теперь вот так, по крохам».

Настя прошла вдоль полок, осмотрела каждый ящик, проверила влажность, отметила, где нужно подсыпать грунт. Потом вернулась к входу, где на стене висела планшетка с листком бумаги — на нём велись отметки о состоянии грибницы. Пробежавшись глазами по строчкам, она увидела, что за прошедшую ночь дядя Слава рассадил ещё несколько ящиков и подготовил грунт для пары новых. Всё записал, всё отметил — будто боялся, что если не запишет, то что‑то исчезнет.

Теперь оставалось только собрать готовые грибы и передать их в хозблок, где с ними уже будут разбираться старшие технологи. Работа была не пыльная, но в духоте и сырости время тянулось невыносимо медленно. Уже к обеду Настю начало клонить в сон. Обязанности она выполнила, и теперь оставалось просто сидеть и ждать, когда придёт дядя Слава на вторую смену. Сегодня ей выпадала ещё и вечерняя, переходящая в ночную.

Из соседних грибниц доносились звонкие голоса девчонок — они уже собирались по домам, смеялись, переговаривались, будто за стенами убежища не было ни рейдов, ни мутантов, ни вечной нехватки еды. А Насте оставалось ещё около часа, и она решила всё‑таки не отказывать себе в удовольствии вздремнуть.

— Агаа! Спим, красавица?! — вдруг раздался добрый, бодрый голос дяди Славы.

Настя подскочила со стула, волосы съехали на лоб, она быстро моргала, пытаясь прогнать остатки сна и понять, что происходит.

— Ой, дядь Слав, я тут задремала… — виновато посмотрела она на него. — Но вы не подумайте! Я всё сделала! Всё‑всё!

— Да ну чего ты? — улыбнулся старик. — Не переживай, я ж тебе как себе!

Настя стала стягивать фартук и снова наткнулась взглядом на набор ножей, а точнее — на тот самый кортик в чёрных ножнах.

— Дядь Слав, а что это за ножик такой в ножнах? — не выдержала она.

— Ааа, девочка моя, это кортик, — тихо произнёс дядя Слава и провёл ладонью по ножнам, будто погладил что‑то живое. — Деда моего. Он офицером морским был, в Севастополе на корабле служил… в войну.

— Какую войну? — удивилась Настя. — Война ж двадцать лет назад была, и то… не война, а Бум! И всё!

— Нуу, Настюш, война и до этого была. Их много было вообще, но эту многие до сих пор помнят. Великая Отечественная. И Севастополь в ней ой как сильно пострадал. Практически весь разрушен был. Четыре года его у противника отбивали, четыре года мучений и страха. Но выстоял же, великий‑то наш Севастополь! — старик замолчал на мгновение, грустно вздохнул, и голос его стал тише, будто он говорил не с Настей, а с кем‑то далёким. — Вот и дед мой участие принимал в обороне. А в сорок пятом ему медаль и кортик наградной вручили — дескать, за заслуги перед Отечеством. Вот оно как, Настюш.

— Как интересно! — глаза Насти загорелись. — А расскажите ещё, дядь Слав! Ну пожалуйста!

— Хорошо, хорошо, Настюш, только не сегодня, — мягко покачал головой старик. — Работы много. Давай в другой раз, дорогая?

— Ладно, — Настя грустно выдохнула. — Но только обязательно, дядь Слав! Я очень буду ждать.

— Обязательно, девочка моя, обязательно, — пообещал дядя Слава. — А теперь марш домой! Отдыхай и выспись как следует. А то вон она какая, на работе спать удумала! Ух! — он рассмеялся, натянул на голову пилотку и шагнул из комнаты для персонала.

Покинув хозблок, Настя решила сходить на Дугу — прикупить чего‑нибудь съедобного на ужин, да и впрок на несколько дней не мешало бы закупиться. Брата ждать бесполезно: крутится целыми днями у своего кореша закадычного, да байки сталкерские слушает. Мало ему их на дежурстве, что ли? Но возмущаться про себя — это одно, а делать дело — совсем другое. И Настя пошла к Дуге, туда, где жизнь убежища бурлила, как закипающий чайник, и где каждый кусок хлеба стоил не денег, а историй, труда и удачи.

По дороге на Дугу Настя снова вернулась мыслями к дяде Лёше. Уже сутки прошли с момента его ухода, а до возвращения, по его же словам, оставалось ещё двое. Волнение подступало тихо, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в стене, — не сразу и не сильно, но настойчиво, капля за каплей заполняя пустоту, в которую обычно она старалась не заглядывать. Но стоило Насте шагнуть на Дугу, как тревога рассеялась — не потому что исчезла, а потому что здесь для неё просто не осталось места.

Жизнь на Дуге кипела так, будто за её пределами не было ни тварей, ни руин, ни Бума. Повсюду неслись вопли и выкрики торговцев, каждый из которых зазывал покупателя громче соседа, будто от этого зависела его жизнь — и, наверное, зависела. Пьяные бредни местных алкоголиков сливались в сплошной, монотонный гул, к которому привыкаешь, как привыкаешь к шуму воды в трубах. Суета не останавливалась ни на секунду: кто‑то бежал, кто‑то стоял, кто‑то ругался, кто‑то смеялся, и всё это одновременно, в одном тоне, в одном воздухе, пропахшем копотью, маслом и чужим потом. Здесь можно было встретить кого угодно: грязного попрошайку, жавшегося к стене, и матёрого сталкера, который шёл так, будто весь этот хаос существовал только для того, чтобы расступиться перед ним.

Настя всегда старалась скупиться как можно быстрее и уйти обратно, в жилой ярус, от греха подальше. Дуга не была её местом: слишком шумно, слишком тесно, слишком много глаз, взглядов, слишком много людей, которым до тебя нет дела, пока ты им не нужна. Она ходила к одному и тому же торговцу, покупала всегда одни и те же консервы, овощи и яйца, и от этой привычки ей было спокойнее — будто в мире, где всё менялось каждую секунду, хоть что‑то оставалось неизменным.

Обойдя стороной двух чумазых мужиков, пытавшихся снять проститутку, Настя почти подошла к нужному прилавку. До него оставался всего один шаг. Она уже видела добродушную улыбку торговца, его знакомое, обветренное лицо, и уже протянула руку, чтобы поздороваться.

И тогда мир разорвался.

Взрыв пришёл из глубины тоннеля — глухой, тяжёлый, будто кто‑то ударил кувалдой по черепу изнутри. Звук прокатился по всей длине Дуги эхом, множащимся, нарастающим, отражающимся от стен и свода, и в этом эхе было что‑то такое, отчего тело реагировало раньше, чем мозг. Ноги подкосились, в ушах зазвенело, а воздух вдруг стал плотным, горячим, будто тоннель выдохнул — выдохнул так, что людей качнуло, как траву на ветру.

Настя не успела даже вскрикнуть. Толпа подхватила её, закружила, понесла — и больше не было ни прилавка, ни торговца, ни улыбки, ни яиц, ни консервов. Был только поток человеческих тел, несущийся к подъёму на второй ярус, и в этом потоке каждый был сам за себя: локти в рёбра, чужие спины, чьи‑то крики прямо в ухо, чья‑то рука, чуть не сбившая с ног. Люди падали, их топтали, поднимались и снова бежали, и никто не оглядывался, потому что оглядываться означало остановиться, а остановиться означало умереть. Настя оказалась в самом центре этой человеческой лавины, и всё, что она могла, — это не упасть, держаться на ногах, цепляться за чужие плечи, за стены, за воздух, лишь бы не оказаться внизу, под ногами, под сапогами бегущих.

А в глубине тоннеля, там, где заканчивались торговые ряды и кончалось нормальное освещение, стало тихо. Только аварийные лампы, через каждые сорок метров, мерцали тусклым жёлтым светом, и в этом свете всё выглядело застывшим, неживым, будто тоннель оборвался и дальше не было ничего. Тишина после взрыва стояла такая, что в ней можно было расслышать собственное сердцебиение. Густая, пустая, ждущая.

Сталкеры, оказавшиеся на Дуге в момент взрыва, первыми пришли в себя. Шестеро, схватив оружие, отрядом двинулись в сторону глубины тоннеля, туда, где прогремел взрыв. Они шли быстро, но не бегом, — прижавшись к стенам, держа стволы перед собой, вглядываясь в темноту, где аварийные лампы качались на проводах, будто сами не знали, освещать им это или нет.

Чуть опустив оружие, сталкеры медленно приблизились к первым аварийным лампам. Вгляделись. Тишина не нарушалась ни единым звуком, и от этой тишины по спинам пробежал холодок: после взрыва должно было что‑то быть — дым, крики, обломки, хоть что‑то. Но не было ничего. Только глухая, пустая тишина, будто тоннель проглотил взрыв и переварил его без остатка.

Ответ не заставил себя ждать.

Буквально через мгновение один из шестерых сталкеров дёрнулся, будто его толкнули невидимой рукой. Прицельный выстрел в голову — сухой, короткий, почти будничный звук, от которого в висках застучало. Мужчина упал к ногам своих боевых товарищей, и на лице его застыла гримаса — не боли, не страха, а недоумения, будто он до последнего не верил, что это может случиться с ним. Остальные бросились врассыпную, прижались к стенам, вжались в камень, будто хотели стать частью тоннеля.

— Какого хрена?! — выкрикнул один из них, и голос его прозвучал хриплым, сорвавшимся эхом.

Прогремел ещё один выстрел. Пуля со звоном отрикошетила прямо над головой одного из сталкеров, высекая искры из стены.

— Да что за херня?! Михалыч, прикрой! — снова крикнул сталкер и начал медленно, вплотную к стене, пробираться вперёд, туда, откуда прилетали выстрелы.

Очередной выстрел. Одиночный. Пуля просвистела прямо над головой, так близко, что, казалось, срезала прядь волос.

— Прицельно бьёт, сука, — пробормотал Михалыч, взяв на мушку темноту тоннеля. — Ты только осторожнее, Серый. Эта падла то ли пугает, то ли теперь спецом мажет.

— Ага… — глухо отозвался Серый, не отрывая глаз от темноты.

Остальные трое держали на прицеле невидимое, ждали нового выстрела, чтобы засечь по вспышке место стрелка. Но ничего не происходило. Тишина стояла, будто и не было ни выстрелов, ни мёртвого тела у ног. Серый двинулся дальше, медленно, шаг за шагом, и остальные потянулись за ним, вжимаясь в стену, как в последнюю защиту.

А на Дуге хаос поутих, но не закончился. Люди продолжали толпиться у подъёма к второму ярусу, прижимаясь друг к другу, дыша друг на друга, и в этой толпе, цепляясь за чужие плечи и протискиваясь между спинами, толкалась Настя, стараясь пробраться вперёд. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышат все вокруг. Руки дрожали. Но она шла, потому что стоять на месте было страшнее, чем двигаться, и потому что где‑то наверху, в жилом ярусе, была её комната, её кровать, её папка с записками дяди Лёши, и всё это казалось ей единственным безопасным местом в мире, который только что тряхнуло так, что она до сих пор чувствовала этот толчок где‑то глубоко внутри, в самой середине себя.

Но вдруг раздался ещё один взрыв — и на этот раз он прозвучал так близко, что Настя почувствовала его не ушами, а спиной, всем телом, каждой костью, будто кто‑то ударил её между лопаток кулаком, невидимым, раскалённым, тяжёлым. Она оглянулась.

Из темной части Дуги, будто из пасти какого‑то чудовища, выдыхающего смерть, вырвались клубы серо‑чёрного дыма — густого, маслянистого, катящегося по полу и потолку одновременно, будто тоннель дышал ядом. Вместе с дымом вылетели… Настя не сразу поняла, что это. Оторванные руки, ноги, обрывки тел, куски плоти в рваной одежде — всё это летело, кувыркалось, разбивалось о стены и падало на пол, будто кто‑то вытряхнул мусорный мешок. Те самые сталкеры, ушедшие на разведку. То, что от них осталось.

Секундная тишина — такая короткая, что она, казалось, была не паузой, а вдохом перед криком. И крик пришёл. Не паника — настоящий, истерический, животный ужас, от которого люди перестают быть людьми. Визги, вопли, рёв, топот — всё слилось в один сплошной, оглушающий гул, в котором не было слов, не было смысла, только страх, чистый, как кислота.

Настя почти добралась до ступеней, ведущих наверх. Ещё шаг, ещё один, и она будет в безопасности, там, где свет, где люди, где можно дышать. Она уже видела первый пролёт, уже чувствовала под ногами край ступени, и в этот момент кто‑то схватил её за волосы и дёрнул назад, с такой силой, будто хотел снять с неё скальп. Настя потеряла равновесие, рухнула на спину, ударившись копчиком о камень так, что из глаз брызнули слёзы. Она попыталась ухватиться за впереди стоявшего мужчину, но тот уже бежал, и её пальцы лишь скользнули по его куртке. В этот момент кто‑то споткнулся об неё, и колено, тяжёлое, чужое, врезалось в затылок. Мир стал чёрным. А потом — тихим. Настя лежала на полу Дуги, без сознания, а над ней, мимо неё, сквозь неё неслась толпа, бежавшая прочь от темноты.

Автоматная очередь разрезала хаос, как нож режет ткань: резко, коротко, без предупреждения. И вслед за ней — голос. Мужской, сиплый, ленивый, будто человек, которому он принадлежал, не торопился, не волновался, будто весь этот ад был для него не более чем сценой, на которой он давно знал свою роль.

— Дамы и господа! Не стоит паниковать!

Голос звучал из темноты тоннеля, и в нём было столько спокойного, почти дружелюбного самодовольства, что от него становилось страшнее, чем от любого крика. Люди замерли, обернулись, и из дыма, из мрака, шагнул человек в капюшоне, держа автомат на плече, стволом вверх, — шагнул так, будто входил в собственный дом, где его ждали, где ему были рады, где он был хозяином.

— Мы не причиним вам никакого вреда, — продолжал он, и в голосе его проскользнула усмешка, — ээммм… ну, за исключением уже принесённого. Хехе!

Он смеялся. Тихо, коротко, будто подавился собственным смехом и выплюнул его, как косточку. И в этом смехе не было ни веселья, ни злости — только абсолютная, ледяная уверенность человека, который знает, что ему ничего не угрожает. Что мир принадлежит ему.

— Не нужно никуда бежать, уважаемые! — он шёл вперёд, и толпа расступалась перед ним, как вода перед кораблем, не от уважения, а от страха. — Мы просто, как это сказать… зашли в гости!