Сторона Б

Я не хочу сказать о них плохо. Это были хорошие люди, по большей части добрые и честные; они приняли меня, ничего не спросив, и кормили всю зиму, и Санни связала мне шапку, а Уоррен дал мне книжку Торо, которую я потом долго возил с собой, пока не потерял в Неваде. Они искали того же, что и я, и, может быть, кто-то из них и нашёл. Но мне показалось тогда, что смысл, который ищут все вместе, по вечерам, у печки, по правилам, это уже не тот смысл, который нужен мне. Мне нужен был какой-то другой, и я не знал какой.

* * *

Про траву я матери тоже не писал.

На ферме курили все, кроме детей и Уоррена, который говорил, что ему это больше не нужно. Марихуану выращивали тут же, на поляне за ручьём, между кустами черники, и в сентябре сушили на чердаке старого дома, так что весь дом пах ею, как пахнет сеном сеновал. Её курили вечером после круга, передавая самокрутку по кругу, и я тоже курил. Мне от неё делалось смешно и хотелось есть, а потом клонило в сон, и ничего больше. Я ждал, что она мне что-нибудь откроет, ведь про неё говорили, что она открывает, но мне она открыла только то, что ореховое масло, если есть его ложкой из банки в два часа ночи, очень вкусное.

В декабре Лео привёз из Сан-Франциско кислоту.

Это были маленькие квадратики промокательной бумаги с нарисованными на них синими звёздочками. Лео раздал их после круга, по одному, как раздают облатки, и сказал, что сегодня мы все увидим то, что всегда было у нас перед глазами. Уоррен не стал отговаривать, сказал только, что это серьёзно и что каждый должен решить сам. Я решил. Мне было двадцать лет, я приехал искать то, что всегда было у меня перед глазами, и вот мне протягивали его на кончике пальца.

Я не буду описывать эту ночь подробно. Скажу только, что это было самое страшное, что случилось со мной до Рицвилла. Сначала было хорошо: огонь в печке стал живым и разговаривал, у Санни выросли из волос листья, и мне было смешно и тепло. А потом я вышел во двор, к ручью, и посмотрел в воду. И в воде был отец.

Он лежал на дне, лицом вверх, с открытыми глазами, и вода шевелила ему волосы. Он был такой, каким его, наверное, нашли бы через неделю, если бы нашли, и мать была права, что этого не случилось. Я знал, что это неправда, что это бумажка с синей звёздочкой, понимал это всё время, и от того, что понимал, было ещё хуже, потому что отвести глаз я не мог. Я простоял у ручья, кажется, несколько часов, пока меня не нашёл Гарт. Он отвёл меня в сарай, к козам, потому что в доме было слишком много людей, усадил на солому и сидел со мной до утра, ничего не говоря, и только когда я начинал кричать, клал мне руку на затылок и держал, как держат голову ребёнку.

Утром всё кончилось, но не совсем. Ещё недели три я не мог подойти к ручью за водой. Я просыпался ночью оттого, что сердце колотилось так, будто я бежал, и лежал в темноте, мокрый, боясь закрыть глаза. Днём, за работой, вдруг накатывало: край зрения начинал дрожать, руки холодели, и я садился прямо на землю и ждал, пока пройдёт. Я никому не говорил, потому что мне было стыдно. Остальные наутро рассказывали в круге, как прекрасно было, кто что увидел, какое единство со всем сущим они ощутили, а я молчал.

* * *

Недели через три после той ночи ко мне в баню пришла Дебора.

Баню топили по субботам и мылись по очереди, по двое, по трое; на ферме никто не стеснялся наготы, и я первые месяцы краснел, а потом привык. В ту субботу я засиделся последним. Дебора вошла, когда я уже собирался одеваться, закрыла за собой дверь на щеколду и села на полок напротив меня.

Ей было тридцать два года. Она была крупная, широкая в бёдрах, с тяжёлыми рыжими волосами, которые закручивала узлом на затылке, и с веснушками на плечах и на груди. Она была подругой Лео, все это знали, и я сказал ей об этом.

— У нас тут никто никому не принадлежит, — сказала она. — Лео знает. Он сам так говорит.

Она сказала, что видела, как я сидел у ручья, и видела, как я потом обхожу ручей стороной, что Гарт ей рассказал и что она не будет меня ни о чём спрашивать.

Потом она распустила волосы.

Я до неё был только с Кэрол, а Кэрол была такая же неумелая, как я, и мы оба учились наощупь, в тесной машине, в спешке. Дебора никуда не спешила. Она была старше меня на двенадцать лет и знала о своём теле и о моём больше, чем я мог себе вообразить, и не стыдилась этого знания, и не давала стыдиться мне. В бане было жарко, пахло смолой и мокрым деревом, печка потрескивала, и пот тёк по нам обоим так, что ладони соскальзывали. Я помню, как в какой-то момент она взяла моё лицо в руки и сказала: «Смотри на меня. Не туда. На меня». И я смотрел и в первый раз за три недели забыл про ручей.

Это случалось ещё несколько раз, до конца зимы, всегда в бане, всегда по субботам, и всегда она приходила сама. Мы почти не разговаривали ни до, ни после, а днём, за общим столом, она вела себя со мной так же, как со всеми.

Лео ничего не сказал. Он действительно говорил, что никто никому не принадлежит, говорил это в круге много раз, красиво. Но в январе я заметил, что он перестал смотреть мне в глаза, а в феврале он стал ездить в Юкайю один, на попутках, и возвращался через два-три дня, худой, сонный, с узкими, как булавочные головки, зрачками, и подолгу спал в фургоне, завернувшись в спальник.

Зимой на ферме было трудно. Дожди шли неделями, дорогу развезло, и в Уиллитс не могли выбраться почти месяц, так что кончился керосин и вечерами сидели при свечах. Двое детей заболели, и одна из женщин, Марша, хотела везти их в больницу, а Уоррен говорил, что в больнице их только отравят лекарствами и что лучше лечить травами. Они спорили в круге три вечера подряд, а на четвёртый Гарт молча завёл «Фольксваген» и, несмотря на дорогу, отвёз Маршу с детьми в город. У детей оказалось воспаление лёгких, и их вылечили. Уоррен потом сказал в круге, что Гарт поступил правильно, а сам он был неправ, и сказал это так хорошо, так искренне, что все ему тут же простили. Я тоже простил. Но я запомнил, что Гарт не стал ждать круга.

На Рождество я написал матери. Это было моё третье письмо: первые два я написал из Уиллитса, в октябре и в ноябре, коротко — жив, работаю, кормят. В рождественском я написал подробнее, о ферме, о козах, о крыше, но про круг не написал, сам не знаю почему. Мать ответила в январе, и её письмо было ещё короче моих. Она писала, что дома всё хорошо, Дэнни здоров, зима мягкая, Нильс простудился, но уже поправился, а на месте завода хотят сделать склад для лодок. В конце она написала: «Кэрол спрашивала про тебя. Я сказала, что ты в Калифорнии». Больше ничего про Кэрол не было.

Я перечитывал это письмо много раз, пытаясь понять, что значит «спрашивала». Как спрашивала, какими словами? Мать, конечно, не написала, потому что никогда не рассказывала, кто что сказал у её решётки.

* * *

В марте Лео умер.

Его нашёл Гарт, утром, в «Фольксвагене», где Лео ночевал последний месяц. Он лежал на матрасе, на боку, поджав ноги, губы у него были синие, а лицо серое, как зола в печке, и рядом валялись закопчённая ложка, огарок свечи и шприц. Он был ещё тёплый и ещё дышал: редко, с хрипом, раз в полминуты. Гарт закричал, и я прибежал первым.

Мы повезли его в Уиллитс. Гарт гнал «Фольксваген» по грунтовке так, что нас подбрасывало до потолка, а я сидел сзади на матрасе, держал голову Лео у себя на коленях и считал его вдохи, потому что не знал, что ещё делать. Дебора сидела рядом и всё время повторяла его имя. Где-то на середине дороги я перестал слышать его дыхание и сказал Гарту, но Гарт не обернулся и не сбавил скорость.

В больнице сказали, что он умер за час до того, как мы приехали, что это героин и что, судя по рукам, он кололся недели три, не меньше. Врач, пожилой, усталый, спросил, кто мы ему. Дебора сказала: «Семья». Врач посмотрел на её длинную юбку, на мою шапку, связанную Санни, на армейскую куртку Гарта и ничего не сказал.

Лео похоронили на кладбище в Уиллитсе, за счёт округа, потому что родные, когда им дозвонились в Огайо, приехать отказались. В круге Уоррен говорил о нём долго и хорошо — о том, что Лео искал свободу, что каждый ищет её своей дорогой и что мы не вправе судить. Все плакали. Я сидел у стены и думал о том, что держал Лео за голову, когда он перестал дышать, и что никакой свободы в этом не было, а был синий рот и запах рвоты и мочи на матрасе, который мы потом сожгли за сараем.

Дебору я видел вечером у ручья. Она сидела на камне, обхватив колени, и смотрела в воду, туда, где я когда-то видел отца. Я хотел подойти и не подошёл. В бане она больше не появлялась, а я больше её не ждал.

Я не знаю, что было бы, если бы я тогда не приходил в баню. Может быть, ничего; может быть, Лео всё равно поехал бы в Юкайю: у него и до меня хватало причин. Я не знаю. Я знаю только, что ни разу ни с кем об этом не говорил и что Лео, может быть, был первым из тех, мимо кого я проехал.

* * *

Весной стало легче — во всяком случае, с хозяйством: дороги высохли, козы окотились, в огороде что-то взошло. Я научился доить коз, и у меня это получалось лучше, чем у всех, кроме Деборы, которая говорила, что у меня хорошие руки. На мадронах начала облезать кора, и под ней была новая, гладкая, зеленовато-жёлтая, тёплая на ощупь, как кожа; я любил трогать её, когда шёл к ручью за водой.

В апреле Санни попросила у меня магнитофон, чтобы записать, как поют дети, и я дал ей одну из своих чистых кассет. Она записала детей, а когда дети кончились, записала себя: она пела песню, которой я не знал, на каком-то непонятном языке, высоким тонким голосом, сидя на крыльце, и было слышно, как рядом кудахчут куры. Потом она отдала мне кассету и сказала: «Оставь себе. На память».

Я оставил, и эта кассета до сих пор у меня. На ней две минуты детских голосов (они поют «Old MacDonald Had a Farm», путая слова и смеясь) и потом четыре минуты Санни. Я не знаю, что это за язык. Санни говорила, что сама его не знает: ей пела эту песню бабушка, которая была откуда-то из Европы, и Санни запомнила звуки, но не слова. Через много лет одна женщина в Сан-Франциско послушала и сказала, что это, кажется, литовский, но и она не была уверена.

* * *

Летом семьдесят шестого вся страна праздновала двухсотлетие.

На ферме решили не праздновать. В круге долго обсуждали, что это праздник той Америки, которую они оставили, Америки войны, денег и лжи, и что им нечего праздновать. Говорили хорошо, убедительно, а я сидел у стены и слушал. Когда круг кончился, я подошёл к Гарту и спросил, не едет ли он в город четвёртого. Гарт посмотрел на меня, усмехнулся и сказал: «Еду».

Четвёртого июля мы с Гартом поехали в Юкайю. Там был парад: пожарные машины, оркестр местной школы в красно-синих мундирах, ветераны в пилотках, девочки на велосипедах с лентами в спицах, а вечером фейерверк над озером. Мы стояли в толпе и смотрели. Вокруг были семьи с детьми, старики на складных стульях, подростки с бенгальскими огнями, полицейский, который ел мороженое, и пахло порохом и жареной кукурузой. Гарт стоял, засунув руки в карманы армейской куртки, и смотрел на небо, и лицо у него было такое, как будто ему больно. Я спросил его, что случилось. Он сказал:

— Ничего. Просто красиво.

Потом он сказал, что его отец был пожарным во Фресно и что он не видел его шесть лет.

Мы вернулись на ферму за полночь, а утром я собрал мешок.

Я не могу объяснить, почему ушёл именно тогда. Ничего не случилось: никто меня не обидел, никто не прогонял. Я просто проснулся пятого июля и понял, что пора так же, как понял тогда на причале в Сент-Эльмо, что уеду. Это чувство пришло ко мне во второй раз и было таким же — не решением, а знанием, которое уже есть и которое нельзя забыть.

Я попрощался со всеми за завтраком. Уоррен пожал мне руку и сказал, что я всегда могу вернуться, Дебора поцеловала меня в щёку, а Санни обняла и долго не отпускала. Гарт отвёз меня в Уиллитс на «Фольксвагене» и всю дорогу молчал, а на стоянке, той самой, где я его встретил, сказал:

— Я тоже скоро уйду. Наверное, осенью.

Я спросил куда.

— Домой, — сказал он. — Во Фресно. К отцу.

Я не знаю, ушёл ли он. Никого из них я больше никогда не видел. Через несколько лет, в восемьдесят втором, я проезжал мимо Уиллитса и хотел свернуть на ту грунтовую дорогу, но не нашёл поворота: может быть, его застроили, а может быть, я просто забыл, где он. Я не стал искать.

Глава пятая. Яблоки

Из Уиллитса я поехал на север. Не потому, что хотел вернуться домой, я твёрдо знал, что не вернусь, а потому, что на стоянке какой-то водитель сказал, что в Вашингтоне, в долине Якима, в августе начинают собирать фрукты и берут всех, кто может стоять на лестнице. Я подумал, что могу стоять на лестнице.

Дорога заняла четыре дня. Я ехал через секвойи обратно до Кресент-Сити, потом по сто девяносто девятому через горы в Грантс-Пасс, потом по пятой автостраде на север до Портленда, а оттуда на восток, вдоль Колумбии, и через перевал на север, в Якиму. Я видел вулканы — Трёх Сестёр издали, из-под Юджина, белых, с облаком над средней, будто она курит, потом Маунт-Худ, потом, уже в Вашингтоне, Адамс и Рейнир. Видел я, хотя тогда и не запомнил, и гору Сент-Хеленс: водитель, который вёз меня от Портленда, показал на неё рукой, и я посмотрел и подумал, что она ниже остальных и красивее, круглая, как перевёрнутая чашка. Я не знал тогда, что через четыре года увижу её ещё раз — вернее, не её саму, а то, что от неё останется.

За эти четыре дня меня подвезли одиннадцать человек, и я начал их записывать на обороте карты, мелко, карандашом: где взял, куда довёз, кто. «Грантс-Пасс — Роузберг, старик, пикап, собака». «Роузберг — Юджин, двое студентов, «Датсун», курили траву, предлагали». «Юджин — Портленд, женщина, продаёт косметику, рассказывала про мужа». Я не знаю, зачем я это делал. Может быть, затем, чтобы оставалось хоть что-то: люди подвозили меня и исчезали, и я подумал, что если их не записывать, то будет так, как будто их не было.

Потом я записывал всю дорогу, все девять лет, и у меня скопилось несколько карт и два блокнота, исписанных такими строчками, больше тысячи. Я перечитываю их иногда. Большинства людей я не помню совсем и знаю только по этим строчкам: «женщина, «Бьюик», пела». Кто она, куда ехала, что пела, я не знаю. Но она была, и она остановилась.

* * *

Сезон в Якиме ещё не начался, и до конца августа я перебивался подённой работой на хмельниках под Топпенишем: подвязывал плети, ночевал в палатке у оросительного канала и ждал. Потом, в бюро по найму сезонных рабочих, меня записали на сад к северу от города, к человеку по фамилии Ванденберг. Сад был большой, триста акров яблонь, и ещё груши. Рабочих жило там человек шестьдесят, в длинных бараках из шлакоблоков, с железными койками в два яруса и с одной кухней на всех, и почти все были мексиканцы. Белых, кроме меня, было трое: двое пожилых братьев из Оклахомы, которые ездили по садам каждый год с тех пор, как вернулись из Кореи, и парень из Монтаны, который ушёл через неделю.

Меня поставили в пару с Рафаэлем Ортегой.

Ему было тридцать четыре года. Он был невысокий, широкий в плечах, с круглым тёмным лицом и с усами, которые подстригал каждое воскресенье маленькими ножницами, сидя на пороге барака с зеркальцем. Он приехал из Мичоакана, из деревни, название которой я так и не научился выговаривать, и работал в Штатах уже девятый сезон: весной клубника в Калифорнии, летом вишня в Орегоне, осенью яблоки здесь, а зимой он возвращался домой, где у него были жена и пятеро детей. Их фотографию он показал мне в первый же вечер: женщина в цветастом платье и пятеро детей мал мала меньше, выстроенные по росту у белой стены.

По-английски он говорил плохо, но понятно, а я по-испански не говорил совсем, и всё-таки мы как-то договаривались.

Он научил меня собирать яблоки. Это кажется простым делом, но это не так. Нужно уметь ставить лестницу: она трёхногая, и ставить её нужно так, чтобы третья нога упиралась в землю под правильным углом, иначе упадёшь. Нужно уметь носить сумку, большую, брезентовую, которая висит у тебя на груди и, когда полная, весит сорок фунтов, и это нужно таскать вверх и вниз по лестнице весь день. Нужно уметь срывать яблоко: не дёргать, а поворачивать, приподнимая, чтобы черешок остался на яблоке, а не на ветке, и чтобы не сорвать заодно почку на будущий год. Нужно уметь высыпать сумку в ящик: открываешь снизу клапан и опускаешь её до самого дна, медленно, чтобы яблоки не побились, потому что побитое яблоко это уже не яблоко, а сок, а за сок платят меньше.