На Восточном порубежье. Книга 2. Капитан Павлуцкий

Чукчи крутили копьями над головой с ловкостью фокусника, а фехтовали так быстро, что казалось древко гнется как кожа аркана. Чукотские копья своим видом напомнили Павлуцкому его, обер-офицерское копье, что было оставлено в Тобольске. Он был тоже не плохим мастером фехтования, и мог по достоинству оценить мастерство противника.

Когда копье приходило в негодность или было утеряно в бою, чукчи доставали большие ножи, подобие палашей и пытались противостоять казачьим саблям.

Русские держались стойко. Под ударами их стальных сабель трещали древки копий, рушились доспехи, а клинки чукотских ножей приходили в негодность.

Вот уже несколько часов длится сражение. Снова чукотские воины устилают землю. Но усталость берет свое. Враг ловит любую ошибку, любое неверное движения. Каждый русский уже имеет по ранению. Павлуцкий в бешенстве рубится в первых рядах. Свирепость охватившая его настолько велика, что его вид внушает страх даже русским. Еще немного и усталость возьмет свое: реакция и быстрота пойдут на убыль, и русское воинство будет перебито.

Но фортуна крепко стоит за Павлуцкого, бережет своего любимца до поры. Гренадеры Маркова подоспели во время. Дружной штыковой атакой они опрокинули противника, и дав залп, оставшихся в живых обратили в бегство.

Это было третьим сражением, где остатки чукотского ополчения, пойдя на хитрость, пытались добиться победы. В этом бою участвовало пятьсот чукчей. Двести из них погибли и двести были ранены. Вскоре добитые коряками они ушли за своими братьями в верхний мир.

И снова Виктория. Отряд Павлуцкого потерял одного человека и все тридцать казаков имели множественные ранения. Гренадеры Маркова не получили и царапины.

Но это было не все. На следующий день после третьей баталии гости вновь пожаловали к Павлуцкому. На этот раз, два тойона береговых чукчей просились под Государеву руку. Они казались напуганными и чистосердечными. Капитану хотелось в это верить, но на всякий случай взял их в аманаты.

– Как родники ваши принесут ясак, и дадут шерть русскому Государю, так и выпушу, – заявил он.

Но ни на следующий день, ни позже более никто не явился. Между тем, как Павлуцкий лелеял надежду, и ожидая чукоч пребывал в бездеятельности, остатки чукотского ополчения и их семьи уходили прочь из Чукотского носа. Приморские, покидали родное побережье, и уходили в байдарах на острова, вытесняя алеутов, а оленные в самые потаенные уголки тундры. От ныне чукчам быть духами, коих боятся но не видят.

Вскоре двух аманатов нашли мертвыми, то было самоудушение, а Павлуцкий записал в журнал:

– Привести чукоч в подданство невозможно, потому что у них нет ничего святого: дети отступают от отца, отцы от детей.

Чуть выше была еще запись из наблюдений капитана:

– Чукотская земля кругом Анадырского носу самая малая и пустая. Лесов и никаких угодий в той земле, рыбных и звериных промыслов не имеется, токмо довольно каменных гор да воды. Больше в оной земли ничего не обретается. Немирные чукчи живут в оной земле при морях и питаются нерпой и моржовым и китовым жиром и травой. Чукчи народ непостоянной, не так как прочие иноземцы в ясачном платеже обретаются. Чукчи народ сильный, рослый, смелый, крепкого сложения. Рассудительный, справедливый, воинственный, любящий свободу и не терпящий обмана. Мстительный, а во время войны, будучи в опасном положении, себя убивают.

Более месяца простоял Павлуцкий у берегов Анадырского залива в ожидании бота «Святой Гавриил». Что приключилось с ним на этот раз было еще неизвестно. Вести, о непредвиденной зимовки и бунте Камчадалов, узнает Павлуцкий лишь по возвращению в Анадырский острог. Все это время на голову штурмана Генса ежечасно, ежеминутно обрушивались проклятия капитана. Тем временем чукотские байдары беспрепятственно проходили мимо грозного воителя, увозя не покорившихся луораветланов на прибрежные острова.

После наступления заморозков, по первому снегу русско-корякское воинство покинуло побережье. В Анадырский острог прибыли более без приключений и баталий к концу октября 1731 года.

10

Трудно представить всю полноту проблем, что пришлось преодолеть в этом тяжелейшем воинском походе, длительностью полгода и протяженностью в две тысячи верст. И это в чукотской тундры, где условия крайне тяжелы, если не сказать худшие на земле.

Выносливость и отвага участников экспедиции выше всяких похвал, да и Павлуцкий показал себя смелым и умным офицером. Проведено три крупных сражения, не виданных доселе в здешних местах, и во всех виктория сопутствовала русскому воинству.

Урон нанесенный чукотскому народу был страшен. Полторы тысячи мужчин пали на поле боя, а ведь это вероятно половина всего мужского населения. На несколько десятилетий затаился чукотский народ залечивая раны, и множа свое племя. Теперь чукчи перейдут к партизанской войне, продолжая беспокоить русские и корякские поселения.

Против этих цифр русские потеряли убитыми четверых, восемь скончались от поветрия, да союзники коряки убитыми пять человек. Захваченные стада олений исчислялись в сорок тысяч голов, но на обратном пути они были утеряны по нерадивости пастухов – коряков. Лишь пятьсот чукотских олений пополнили государево стадо Анадырского острога. Именно потеря главного источника существования заставила оленных чукчей активизировать партизанскую войну.

В итоги выходило, что блестящие победы на поле боя, привели помимо затрат, лишь к ухудшению положения русских на чукотской земле. Такого в истории завоевания Сибири еще не бывало.

Глава вторая

В поисках Большой земли.

«Ветры кровь мою пьют

И сквозь щели снуют

Прямо с бака на ют,-

Меня ветры добьют:

Я под ними стою

От утра до утра,-

Гвозди в душу мою

Забивают ветра.»

Владимир Высоцкий

1

1732 год. Камчатка, Усть-Камчатское зимовье. К лету этого года русские окончательно замерили ительменов. Огнем прошлись казаки по всему полуострову, на веки отбив охоту у камчадалов ко всякому бунту.

Зимовье расположилось на большой черной песчано-галечной косе. Черный косы здесь дело обычное. Все восточное побережье окрашено в черный цвет вулканическим пеплом, что разносится на сотни километров при извержении вулканов.

Кроме экипажа бота «Святой Гавриил» и десятка служилых наблюдающих за побережьем, более никого не было. Общими усилиями русские колонисты вновь отстроили Нижнекамчатский острог после разорения ительменами. Не стали уходить люди от старых погостов, да и землица там была подходящей для пахоты.

Бот «Святой Гавриил» перезимовал, хоронясь за косой, от морских волн в устье реки Камчатка.

Зимовку можно бы назвать благополучной, если не скверные отношения в экипаже. Точнее сказать в офицерской среде. А это у нас три фигуранта. Старшим офицером, согласно ордеру Павлуцкого, пребывал штурман Якоб Генс. Но ввиду многочисленных болезней, приобретенных за время пребывания на Камчатке, а также многочисленных злоупотреблений и излишеств, он самоустранился от службы, переложив все заботы на подштурмана Федорова.

Капитан Павлуцкий вот уже четвертый год, как не видел приданных ему морских офицеров. Оно конечно, где море, а где Анадырский острог. Но даже ему, сухопутному офицеру, было под час очевидным сколь выгоды имела бы Анадырская партия при активной участии Охотской флотилии.

Павлуцкий не мог понять, что происходит с флотилией. Не один из многочисленных ордеров, что он посылал Генсу, не был исполнен в полную меру, а то что происходило, результатов не давало.

Выходило так, что сухопутные отряды Анадырской партии действовали сами по себе, а флотилия жила своей жизнью, без всякого меж собой согласия. Доблестные офицеры флота российского, умудрившиеся за два года лишь пересечь Ламское море, и обогнуть южную оконечность Камчатки. В настоящее время находились в крайней депрессии, и скверных между собой отношениях.

Тяжесть ответственности, что выпала на долю подштурмана Ивана Федорова, не вязалась с его характером и служебным опытом. К тому же зимние баталии с камчадалами, непривычное питание, климат все не лучшим образом сказалось на его психике и здоровье. Страдающий ревматизмом, цингой он пребывал в полной меланхолии.

Единственный кто еще держал марку морского офицера, это наш третий фигурант, геодезист Михаил Спиридонович Гвоздев. Молодой, пышущий здоровьем, он всю зиму провел в баталиях с камчадалами, непосредственно командуя отрядом морского дисанта.

Гвоздев, единственный кто не испытывал угрызения совести, всегда выполняя поручения и мало представлял общие задачи морской партии. Но даже он почувствовал приближение грозы. Тучи неминуемой беды сгущались над головами офицеров морской экспедиции.

А вот Генс и Федоров не сомневались в том, кого определит капитан Павлуцкий, виновниками всех неудач Анадырской партии. Их болезни прогрессировали так, что вскоре они не могли даже передвигаться. Один потерял зрение, другой обезножил, бросив все дела на Гвоздева, что, будучи не плохим геодезистом, морское дело и управление ботом представлял весьма слабо, если не сказать, что не знал вовсе. Его служба, после окончания математико-навигационной школы проходила в Новгородском уезде, и морская практика отсутствовала вовсе.

Весной из Анадырского острога был получен ордер от капитана Павлуцкого датированный февралем 1732 года. Это был приказ Генсу о передачи дел экспедиции Гвоздеву.

– По ее Императорскому Величеству указу и по определению посланной партии велено тебе штурман имеющиеся при тебе команды солдат и служилых людей, всяких припасов и провиант: муку ржаную, крупы, масло, что имеются все налицо, с распискою отдать в команду геодезисту Гвоздеву, а тебе штурман, с подштурманом иметь у себя в команде одних матросов, а в другие ни в какие дела не вступать понеже известно нам, что ты ныне весьма слеп и ногами болен и врученное тебе дело отправлять невозможно. Да тебе ж, штурман, с подштурманом на боте «Гавриил» обще с геодезистом Гвоздевым, буде от болезней своих выздоровели, то идти на море, куда от нас ордером велено. А ежели вы от болезней своих не выздоровели, быть вам в Нижнем остроге до указу. А то, что от тебя штурман, геодезисту Гвоздеву отдано будет и которого числа, о том нам в Анадырский острог рапортовать немедленно.

После получения ордера занедужили штурман с подштурманом еще более. Время штука неумолимая. Осенью 1729 года офицеры прибыли в Охотск. Сейчас на дворе май 1732 года. Нечего сказать! Много воды утекло. Зимовки, праздность, безделье, что стали нормой, не могли быть бесконечно. Морской поход к Анадырскому устью навис как кара небесная. А вот харчевых то припасов поубавилось.

После всех поисков и разбирательств Михайло Гвоздев несколько поостыл. Картина складывалась весьма печальной. Ослепший штурман Генс не был даже в состоянии передать дела. На бумаге, провианту, пороху, свинцу, соли в достатке, а вот в амбарах пусто. Все попутки объяснится со штурманом, вызывали лишь сомнение в здоровье его разума. Слепой, пьяный безумец представал Михаилу каждый раз, когда он пытался заговорить о делах со штурманом. Теперь и для него неизбежность сыска по морскому делу становилась реальностью.

Крепко пришлось думать Гвоздеву. Более всего беспокоили дела воровские, растратные. Наказание за них велико, более чем за дело изменное. Оттого и отписал письмо Якобу Генсу и зарегистрировал у Нижнекамчатского приказчика честь по чести.

– Сего 1732 году, мая 1 дня. В присланном ордере из Анадырского острогу от господина капитана Дмитрия Ивановича Павлуцкого мне геодезисту Михаилу Гвоздеву, велено у тебя штурман принять солдат и служилых людей, ружья, пороху, свинцу и харчей всяких припасов. Буде ты штурман глазами слеп и ногами скорблен, а в прочем никакой вам воли не давать.

И того ради тебе, штурману, служилых людей и мореходов, солдат и матросов прислать ко мне в команду, также и кормовых припасов, провианту и масла, бот «Святой Гавриил» и прочие припасы отдать нам с распискою в неукоснительном времени как указ ее Императорского Величества и присланный ордер повелевает.

В низу значилась роспись – геодезист Гвоздев.

Но письма письмами, а оттого в амбарах провианту не прибавилось. Перетаскали в трюмы, что было, да приказчик поделился остатками своих запасов.

– Время выбрано неудачно! – вздыхал он. – Ни тебе нового урожая, ни заготовок. А после зимы остатки невелики!

Большим благом для Гвоздева было присутствие на боте шкипера Кондратия Машкова и четверых матросов. Долго считали и рядили сколь солдат и служилых взять на бот. Вдосталь, всех, что при партии состояли – харчей нема! А по харчам выходило не более тридцати служилых. Воинство прямо сказать не великое. Ни тебе баталию устроить, ни бот против течения на ремнях по Анадырю тащить.

Но служба есть служба. Коли не справили во время, то хоть сейчас попытаться.

– Не исполнить ордер это сыск и неминуемое наказание, – рассудил Михайло Гвоздев. – А так авось что и выйдет! За открытие новых земель аль островов, завсегда от государя благодать великая.

Право к чему было иностранца на такое дело за командира ставить, не та жилка. Цели великие, условия жесточайшие, а средства настолько мизерны, что без русского авось никуда. Хотя во многом и русские первопроходцы подрастеряли былую удаль.

Все бы ничего, да вот без штурмана никак нельзя. Хоть Гвоздев и не имел морского опыта, но Морской Устав Русского Флота, и табель о рангах знал подлинно. А согласно артикулов устава, бот «Святой Гавриил», как судно морское и при пушках должен иметь одного штурмана и подштурмана.

Должность штурмана хоть и относилась согласно табеля к унтер-офицерским, но забот было более чем достаточно. Без оного любое удачное плавание окажется пустым делом, ведь на него возлагалось ведение журнала и карт. Во время плавания он должен был сверять карты с реальной береговой линией, островами, скалами, рифами и наносить на карту все изменения и вновь открытые земли, а проведывание новых земель значилось в указах ее Императорского Величества как наиглавнейшим.

Бросив всякие попытки добиться толку от Генса, Гвоздев взялся за подштурмана. Последние дни, чуя беду, тот не поднимался с кровати. Иван, жаловался на слабость, жар и боли в суставах. То, что он действительно болен сомнений не вызывало. Заезжал к нему Большерецкий знахарь из казаков, доглядывал, и сказывал про суставы распухшие и покраснения поясницы.

– Застудил кровь господин офицер и пошла лихоманка по телу. В народе ее утином кличут. Теперь только жаром да березовыми снадобьями гнать ее вон, – таков был его вердикт.

Велел он каждый божий день делать березовые шаровары. За этим занятием и застал Михаил Гвоздев больного Ивана Федорова.

Тот лежал на лавке. Ноги засунуты в мешки, что набиты доверху свежими березовыми листьями. В жаркий солнечный день, в протопленной избе, в таких панталонах было весьма жарко. Больному завсегда в двойне тяжело. От болезни мучения принимаешь, и от лечения тяжко. Но желание выздоровления так сильно, что и терпится.

Геодезист помог разомлевшему Ивану снять березовые мешки и натереть мазью суставы ног и поясницу.

Мазь была тоже по рецептуре казацкого знахаря. У тех школа давняя, проверенная. То снадобье из березовых почек, камфары и сливочного масла, в печке настояно.

– Ежели лежать, да штаны и мазь постоянно пользовать, то в скорости и поправишься – пообещал на прощание казак.

Ну а геодезисту требовалось обратного. Не можно более того ждать. Погоде не прикажешь. В море все происходит по ее воле, и все заложники этой капризной барышни.

– Ну что брат Иван, – обращаясь к больгому, начал Гвоздев. – Слыхал про последний ордер господина капитана?

– Как же не слыхал! Все только о нем и гуторят, – чуть слышно выдохнул подштурман.

– Скоро ветра стихнут, надоть идти к Анадырскому устью, как велел Павлуцкий.

– Надоть, значить надоть! – отозвался как эхо умирающий. – Ты у нас ныне командир «Святого Гавриила» тебе и гюйс поднимать.

– Оно так! Только не можно мне бес штурмана идтить! Кто карты рисовать будет! Кто курс проложит!

– До Анадыря, вдоль берега и Кондратий Машков бот доведет.

– А случись в Ледяное море унесет бурей! Как тогда быть? – вопросил Гвоздев.

– Машков мореход бывалый, и с компасом корабельным управится, не в первой.

– Ну а карты рисовать кто будет? Ежели новые земли проведаем! Дело ведь государево! – стал терять терпение Михаил.

Промолчал на это Иван, а Гвоздев, чувствуя слабину и тоску моряка, продолжал уговаривать:

– Вспомни, как мечтали в Санкт-Петербурге о землях неизведанных, как завидовали нам другие гардемарины.

– Оставь меня в покое! Слаб я! Дай покойно изгнать лихоманку. Молод еще! Жить хочу! Ступай без меня, с богом! – взмолился Федоров.

Так уговорами и не добился от подштурмана согласия новый командир Охотской флотилии.

2

Тоже время. Стойбище тойона Кивающего Головой. Большая беда пришла в яранги луораветланов. Страшнее даже старики не припомнят. И то не голод с болезнями. Пришли в их земли страшные тангы, железом одетые. Чукотские стрелы и копья ломаются как тростинки о то железо. Метают тангы огненные стрелы бес счета. По приказу Солнечного Владыки истребили всех молодых воинов. Теперь ищут чукчей по побережью, а найдя, худо убивают.

От поселения, где Кивающий Головой был сильнейшим человеком, ничего не осталось. Его родники погибли в сражениях, а опустевшее жилище, с ледяным оконцем, коим он так гордился, было разрушено тангы.

Теперь у него нет яранги, и он превратился в бродягу. Хорошо, что спасли байдары. Теперь кочует на них вдоль побережья, и не зная покоя думу думает. Сейчас всему чукотскому народу не сладко. Это на войне в кучу собираются, а когда выживать то лучше одному. Холодный ветер потерял братьев и стадо олений. С остатками семьи откочевал на юг, в места доброй охоты, ему предстоит трудная зима.

Кивающий Головой – охотник за морским зверем. У него одна дорога на морские острова. Но алеуты и эскимосы не пустят его добром, снова предстоит битва. Тяжело, но надо набрать крепких гребцов на две байдары.

Его взгляд остановился на русском пленники. С весны он у него обитает. Живет на вроде собаки. Ни лучше, ни хуже. Спит с ними, с ними и ест. Первые дни те рыкали на него, а потом смотри, все обвыкли.

У приморских чукоч к собакам особое отношение. Их много бегает по поселку, а применения особого нет. Конечно в зимнее время собачьи упряжки в ходу. Можно сказать основное средство передвижения. Но береговые жители кочуют редко, ведь они люди оседлые. И собаки на первый взгляд в таком количестве ни к чему. Но это взгляд чужака, а чукчи так далеко не считают. Собака для них особое животное. Первейшее собачье дело охранять жилище от злого морского духа Кэреткуна. Если бы не они, он без труда, выйдя из моря, заберется в ярангу и утащит чукчу в море. Да и других духов собака всегда учует и отгонит свирепым лаям.

Прямое тому подтверждение этот пленник. Теперь и дух приобрел чукочий, а по началу женщины его палками гнали от яранг. Уж сильно русских дух для чукчи не выносим.

В другие времена убили бы пленника ради потехи, к чему лишний рот, но у тойона теперь есть большие планы на счет русского. Борьба с тангы не закончена. Что бы спастись, он уведет семью на дальние острова, где тангы его не найдут. Пройдут годы и вырастут новые воины. Они также не будут знать страха, а русский раб обучит их огненному бою. От него тоже родятся дети и будут чукотскими тойонами. Он подозвал к себе пленника, и ткнув ему кулаком в грудь свирепо произнес:

– Тангыт!

Затем указав на себя:

– Луораветлан, Ангхалыт!

Потом снова ткнул в грудь пленнику:

– Ангхалыт?

Алексей Шубин, а это был именно он, уже знал эти слова, и без труда понял чего от него хочет дикарь, который волею проведения стал его господином. Тот предлагал ему присоединиться добровольно к морскому народу. Поручик кивнул головой в знак согласия, чем сильно обрадовал чукчу.

– А русский достаточно смышлен, – мысленно отметил Кивающий Головой.

Затем он подозвал старшего сына и устроил целое соревнование. Любые состязания всегда радостны и скоро все стойбище собралось в кучу, активно обсуждая происходящее.

А этим двоим досталось! Они бегали, наперегонки; прыгали через сани, кто больше; кидали камни, кто дальше, а закончилось все греблей на байдаре, и только голод заставил чукоч разойтись по ярангам. Победил чукотский юноша и все были довольны. С этой минуты Алексей становился гребцом и членом артели. Только сидеть ему посередине байдары, как самому последнему гребцу.

Это был серьезный день у поручика, можно даже не стесняясь назвать судьбоносным, триумфальным. Он ознаменовал самую нижнюю точку его бытия. Отныне его жизнь хоть и крайне медленно, но поползет вверх.

То, что пришлось пережить Алексею в первые месяцы плена, он вспоминал с содроганием. Каждый раз ему казалось, что страшное позади, но новые события затмевали предыдущие. Так он думал, когда успел укрыть детей от императрицы, и был арестован. После ареста, допросы и ссылка. Затем Тобольск, Иркутск, Якутск, бесконечная дорога уходящая в ночь.

Той ночью, когда чукчи завалили полог шатра, он думал, что пришел его конец, и молил бога о легкой смерти. Но бог тогда не услышал его молитвы. Копья кололи казаков, камни разбивали их головы, а его вытащили из под полога целым и невредимым. Оглушили костяной палицей, для порядка, связали кожаными ремнями и бросили в сани вместе с добычей.

Так он попал в поселок приморских чукоч. По началу его появление вызвало любопытство у дикарей. Они приходили по одному, группами со всего поселка. Но вскоре всякий интерес к нему пропал. Все были заняты своим делом и на него ни обращали внимания. В поисках угла и пищи Шубин бродил по поселку как обычная негодная собака. Если вдруг доводилось попасть кому под руку, тут же получал удар камнем или палкой, словом, чем попадя.

Особенно чукчам пришелся не по нраву его запах. Они вообще склонны при оценке любой вещи обнюхивать ее, наподобие скажем собаки или писца. Очевидцы рассказывают, что истинный луораветлан способен по запаху определить какому народу принадлежат истлевшие кости, чукче, коряку или русскому. При расставании или встречи чукча обязательно обнюхает своего ребенка и жену, и во внутреннем пологе не допустит появление чужого запаха.

Запах Шубина пришелся им вовсе не по нраву. Юная чукчанка Лилинг, дочь сильнейшего, даже лишилась чувств от благоуханий поручика. Его прогнали из яранги, и будь зимние морозы, непременно бы сгинул. Но, на беду, в тундре весна, и в образе шелудивого пса, проклиная всех святых, бывший поручик лейб-гвардии продолжил свое существование.

В эти дни Шубин ни раз задумывался о самоубийстве, но будучи добрым православным христианином, пойти на столь тяжкий грех не отважился. Ведь сказано, что гореть за то в гиене огненной, а единственно что он мог для себя сделать так это спасти душу, через терпение и страдание.

Как человеку от природы не злобливому, ему оказалось проще найти понимание с животными. Скоро собаки всех яранг считали его за своего, и делились куском мяса. Во время охоты на морского зверя для всех начинается сытая жизнь. Весною из ям достают старое подпорченное мясо, а закладывают свежее. Чукча знает – лучше отдать, чем выбросить добро.

Шубину доставались подпорченные куски тюленьего мяса и жира. От голода кружилась голова, но куски сырого мяса, издаивающие тошнотворные запахи, упрямо не шли в горло. Его естество, еще помня изыски придворной кухни, отвергало столь непотребную пищу. Но эта борьба в конце концов закончилась победой грубых инстинктов, что крепко заложены нам природой, и кусочки прогорклого жирного сырого мяса заурчали перевариваясь в желудке. Это было серьезным достижением поручика, в борьбе за жизнь. Отныне приходилось забыть о существовании соли, хлеба, да и самого понятия кулинарии, как метода приготовления пищи на огне. Ведь теперь сырое мясо основное блюдо, а изыски заключаются в том от какого животного и с какого места.

Русский дух постепенно выветрился у Алексея, и затесавшись в свору собак, укрываясь от непогоды, он стал попадать во внешний шатер яранги. Теперь у него стала кружиться голова от чукотского запаха, не менее чем у нежной Лилинг от русского духа. Поручик хоть и приобрел чукочий запах, но надо еще и привыкнуть, а привыкать было к чему.

Чукотская ярангу, начинается с обширного внешнего шатра, и узкого лаза представляющего затейливый лабиринт из множества занавесей. Внутри внешнего шатра, вдоль дальней от входа стенки располагали внутренние пологи. Их может быть несколько, и это теплые спальные помещения для каждой семьи, из проживающих в данной яранге: родителей, детей и их жен. Так вот внешний полог, отапливаемый лишь в сильные морозы, является прибежищем от непогоды хозяйских собак, и местом хранения продуктовых запасов. Здесь в вырытых ямах, закрытых старыми прокопченными шкурами хранятся, мясо, рыба, ягода и всяческие корнеплоды. Особо пахучим является зеленоватая масса полупереваренного оленьего мха, что приобретается у оленных чукоч во время забоя. Вытряхнутая из желудков, содержимое доквашивается в яме и с успехом используется в пищу вперемежку с жиром или кровью. Так что Алексею еще многое предстояло опробовать, привыкнуть, стерпеть на пути совершенства и познания таинства народа луораветланов.